Гарри Диксону не пришлось прилагать особых усилий, чтобы заполучить пресловутую голову-автомат. Это был серийный аппарат, изготовленный одной французской фирмой, к механизму которой подсоединили маленькое, но чрезвычайно хитрое устройство.

Подача трех монет по два су, потом еще двух и еще двух полностью опустошала карман с мелкими монетами и открывала доступ к золотым монетам.

Сыщик связался с французским производителем. Тот ответил, что никогда не вносил никаких изменений в конструкцию и не получал просьб сделать это.

Изучив механику автомата, Диксон понял, что выигрыш при ставке на черное полностью опустошал золотой запас и включал часовой механизм, который мог через несколько минут выбросить в наклонившийся приемник некий предмет. Таким образом, в его распоряжение попал ключ.

Он послал Тома Уиллса обойти весь Лондон в поисках идентичных игральных машин. Молодой человек вернулся через несколько дней с довольно весомой добычей. Он обнаружил восемь подобных автоматов.

Но все они оказались обычными механическими игральными машинами, позволяющими выиграть несколько су, но чаще всего оставляли игрока без всего. Ни один из них не реагировал на подачу нескольких монет подряд в щель, а также не выплачивал выигрыш золотыми монетами.

Гарри Диксон решил, что существует некая масонская ложа, объединяющая эксцентричных людей, но в это время произошло преступление в Клиссольд-парке.

Июнь заканчивался, и многие школы закрывали свои двери на долгие каникулы.

Среди них был Говард-колледж, частное заведение для юных богатых бездельников, которым хватало среднего образования с обязательным изучением хороших светских манер.

Говард-колледж расположен на Грин-лейнс, и его сад соседствует с громадным Клиссольд-парком.

Директором этого почтенного заведения был доктор Стивен Говард. Он отпустил всех учеников на каникулы и собирался устроить себе продолжительный отдых.

Хотя его отдых стоит назвать относительным, поскольку педагог собирался писать бесконечные эссе и мемуары об устаревшей и подзабытой литературе начала XIX века.

На следующий день после расставания с учениками доктор Говард взял стопку чистых листов и полгаллона фиолетовых чернил, уселся перед открытым окном и приступил к работе.

Он работал весь день и даже часть ночи, поскольку слуга через дверь пожелал ему доброй ночи, когда пробило одиннадцать часов. В час утра этот слуга по имени Питер Сламкин проснулся от сильнейшего приступа зубной боли. Он встал, чтобы принять старое лекарство, которое считал самым надежным, а именно «якобинскую воду». Затем выглянул в окно.

Он увидел, что лампа на столе доктора погасла, и решил, что тот отправился спать.

Между тремя и четырьмя часами ночи зубная боль вцепилась ему в челюсти с новой силой, и Питер принял новую порцию «якобинской воды».

Он машинально выглянул в окно, чтобы узнать погоду, поскольку утром собирался отправиться на рыбную ловлю.

Конечно, не в привычках доктора Говарда было подниматься среди ночи, чтобы вновь засесть за работу. «Один раз еще не привычка», — сказал себе Питер Сламкин, снова укладываясь в постель.

Когда он проснулся, то почувствовал себя свежим и отдохнувшим, готовым немедленно отправиться на ловлю пескарей.

Он проворно оделся и спустился по лестнице.

К своему величайшему удивлению он увидел свет в кабинете хозяина, хотя уже давно рассвело.

Он постучал, не дождался ответа и открыл дверь.

Доктор Говард сидел в своем кресле. Его голова свесилась на грудь. Немного крови стекло на его ночную рубашку, поскольку на нем был распахнутый пиджак. Удар кинжала прямо в сердце оборвал жизнь бедняги.

Питер по телефону предупредил полицию и, когда впускал примчавшихся полицейских, обратил внимание, что замки входной двери были открыты, а цепочка снята.

С самого начала по настоянию Скотленд-Ярда сыщик Гарри Диксон присоединился к следственной бригаде.

Доктор Стивен Говард не относился к большим ученым, но обладал отличными связями, и кое-кто из его покровителей увидел в убийстве национальное бедствие, которое требовало немедленного и всеобъемлющего отмщения.

Директорский дом был отделен от опустевших школьных помещений. Дом не был велик, а кроме того, поскольку доктор Говард прослыл человеком весьма экономным, если не откровенно скупым, то все работы по дому выполнял единственный слуга Питер Сламкин.

Сейф устаревшей модели, который взломщики вскрыли бы играючи, оказался нетронутым, хотя в нем хранилась немалая сумма денег. В ящике стола, не запертого на ключ, был найден набитый бумажник доктора, а также великолепный золотой портсигар, украшенный рубинами.

Гарри Диксон допросил Питера Сламкина, но бедняга ему почти ничего не рассказал.

Он пожелал мне через дверь спокойной ночи, — пожаловался Сламкин, — добавил, что барометр показывает хорошую погоду и что мне обязательно повезет на рыбной ловле… Он был хороший хозяин. После этих пожеланий он снова взялся за работу.

Откуда вы знаете, ведь вы его не видели? — спросил Гарри Диксон.

Тут нет ничего хитрого, — ответил слуга. — Все, кто знал доктора, скажут вам, что он совсем не производил шума, когда писал. Но его перо скрипело так сильно, что скрип был слышен даже через дверь.

Был вызван надзиратель школы, простой служака, который снимал комнату недалеко от школы. Диксон спросил его: То, что сказал Сламкин, правда?

Надзиратель выглядел ошарашенным и откашлялся, чтобы прочистить голос.

Не хочу никому противоречить, — тихо произнес он, словно извиняясь, — но я никогда не слышал…

Как? Вы никогда не видели доктора Говарда пишущим?

Видел, но никогда не слышал скрипа пера… Напротив… Питер Сламкин побагровел от гнева.

Что он еще лопочет, этот чертов надзиратель, который никогда досыта не ел? Что я лгу?

Нет, — пробормотал бедняга, — но я говорю правду.

Я, — возразил Питер твердым голосом, — не раз проходил мимо его двери и почти каждый раз слышал, как и вчера, скрип пера доктора!

— Секундочку, — перебил его Гарри Диксон. — Вы слышали, как он пишет. Но вы его не видели?

Сламкин задумался, потом медленно покачал головой:

— Послушайте, то, что вы только что сказали, сэр, удивительно для меня. Действительно, я его не видел. Правда есть правда.

— Прекрасно, — согласился сыщик. — Спуститесь на мгновение в гостиную. И вы тоже, господин надзиратель. Как вас?

— Проспер Ревинюс, помощник преподавателя французского языка.

— Спасибо. До скорого. Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы останетесь в моем распоряжении еще на какое-то время…

Они удалились не попрощавшись, и Гудфельд, суперинтендант Скотленд-Ярда, выслушавший разговор в полном молчании, буквально бросился к своему знаменитому другу.

— Забавно, Диксон? Человек, который видел, как доктор пишет, не слышал скрипа его пера, а тот, кто слышал этот скрип, не видел, как тот пишет.

— Вряд ли можно лучше описать ситуацию, Гудф, — согласился сыщик.

— Как? Вы называете это ситуацией?

— Да… Да… Вообще-то всё это просто… Подождите!

Гарри Диксон наклонился над столом, вооружился лупой и указательным пальцем собрал немного сверкающей пыли.

Потом повернулся к Гудфельду. Глаза его горели.

— Какой шум больше всего походит на очень сильный скрип пера? — осведомился он.

— Ну, — усмехнулся Гудфельд, — к примеру, на хруст мышиных челюстей.

— Неплохо. А еще?.. Что бы вы сказали о маленьком напильнике?

— Да, но тогда доктор Говард вчера вечером не писал, а что-то обтачивал?

— Совершенно верно. А вот тому доказательство.

Гудфельд пощупал пальцем тонкую блестящую пыль и воскликнул:

Боже! Но это же золото! В прошлые века доктора обвинили бы в том, что он подпиливает экю!

Гарри Диксон долго рассматривал своего друга.

Ваши слова абсолютно верны, Гудфельд, — задумчиво прошептал он.

Он рассеянно листал бумаги, лежащие на столе. Только один листок был частично исписан.

Посмотрим, за какой труд взялся бедняга…

Он принялся вполголоса читать заголовок и подзаголовки:

Роман ужасов… Произведение Энн Радклиф… Замысел ее романа… Замок Черных Лиц… Ого! — вдруг воскликнул он.

Что такое, Диксон?

Ничего… Какое-то неясное воспоминание.

И внезапно память заставила его пережить странное приключение на Уайльд-стрит. Он мысленно увидел молчаливую женщину, углубившуюся в чтение этого романа.

Я знаком с этой историей, — вдруг сказал Гудфельд. — Я читал ее в одном шестипенсовом издании. Ужасающий роман. Прямо мурашки по коже. Дело происходит в Шотландии, в одном из горных замков в районе Дамфри. Там множество окровавленных или просто черных лиц, которые появляются в зеркалах, и ужасные клятвы, которые произносятся в полночь. Кроме того, там идет речь о сокровищах, которые охраняют то ли драконы, то ли призраки. И прочая, и прочая! Доктор Говард читал эту чушь? Я думал, он умнее. Мир праху его.

Он философски пожал плечами и последовал за сыщиком в соседнюю комнату, где на кровати лежал труп доктора.

Гарри Диксон внимательно изучил руки покойного.

Та же пыль забилась ему под ногти, Гудфельд, — сообщил он. — И посмотрите на мозолистые места на пальцах, которых изредка касался напильник. Доктор, похоже, работал долгое время, иначе у него не было бы столь выраженных мозолей.

— Надо бы выяснить, над чем он так упорно работал, а ведь одновременно он соблюдал тайну, — заметил Гудфельд.

Они вернулись в кабинет. Гарри Диксон остановился перед окном и замолчал перед тем, как раскурить трубку.

— Мне надо покурить, — проворчал он. — И надо поразмышлять… надо…

— …и найти, — с улыбкой добавил Гудфельд.

Утро занялось ослепительно ясным. В листве деревьев и на лужайках на все лады пели птицы. Две сойки отчаянно переругивались в кроне красного ясеня.

Гарри Диксон рассеянным взглядом следил за механическим полетом сороки и вдруг повернулся к Гудфельду:

— Я тоже читал этот роман. Тогда я был слишком молод. Не напомните ли мне имя одной из героинь?

— Сорокопут, отвратительная баба, которой нравилось усложнять свою поганую жизнь ужасающими преступлениями? Если я хорошо помню! Это было весьма умное существо и красоты удивительной. Но это отдаляет нас от текущих дел.

Гарри Диксон устало махнул рукой, жестом, могущим означать «кто знает?», потом снова задумался.

Гудфельд, который знал, что подобная задумчивая неподвижность приносила свои плоды в карьере сыщика, осторожно помалкивал и смотрел на сыщика почти с религиозным обожанием.

Вдруг Диксон вздохнул.

— Предмет, над которым работал доктор, был закончен между одиннадцатью вечера и часом ночи, — произнес он. — В этот момент свет в его кабинете погас… Между тремя и четырьмя часами ночи убийца был здесь вместе с ним.

Гудфельд собрался его прервать, но Диксон остановил его: — Говард ждал убийцу в это время, значит, не опасался визитера. Он показал законченный предмет… Эта вещь должна была иметь важнейшее значение, потому что подогрела жадность ночного посетителя до такой степени, что ему пришлось взять на душу грех убийства ради обладания им… Затем она быстро удалилась, поскольку она даже не удосужилась погасить лампу.

Она?! — воскликнул Гудфельд. — Почему вы дважды использовали местоимение «она»?

Потому что убийца — женщина, Гудфельд.

Ничто это не доказывает.

Доказывает… Ночь была очень теплой. Однако доктор Говард надел поверх ночной рубашки верхнюю одежду.

Действительно.

Из уважения к посетителю, вернее, из стеснительности перед посетительницей.

Диксон покачал головой.

Гудфельд, передайте мне этот бювар, — коротко приказал он.

Полицейский повиновался и передал сыщику широкий зеленый лист промокательной бумаги.

Диксон слегка присвистнул сквозь зубы.

Что-нибудь обнаружили? — с любопытством спросил Гудфельд, знавший эту победоносную привычку сыщика.

Вот это, — сказал Диксон. — Но сохраним это открытие в тайне от всех.

Он разглядел нечеткий отпечаток рисунка — неровную геометрическую фигуру, а именно ромб, пересеченный двумя параллельными линиями.

Да, — пробормотал он. — Доктор Говард был человеком, который подпиливал экю… а вернее, изготавливал их.

Фальшивомонетчик?

Ни в коей мере, не могу пока сказать, в какой стране имеют хождение такие странные монеты, которые он так тщательно подпиливал.

Но для себя сыщик уже уточнил.

«Говарду удалось изготовить диск-значок, подобный тому, которым обладаю я и который попал мне в руки в столь курьезных обстоятельствах в забегаловке на Уайльд-стрит».

Но оставил эти мысли для себя.

Можете позвать Сламкина и Ревинюса? — попросил он полицейского.

Слуга и надзиратель помирились, поскольку курили одинаковые сигары, явно происходящие из запасов покойного доктора Говарда.

— Сламкин, ваш хозяин собирался провести отпуск в Лондоне?

— Нет, сэр, поскольку он отпускал меня с середины будущей недели на целый месяц. А сам он хотел отправиться на целый месяц в горы Шотландии.

— Вы знаете куда?

— Конечно, потому что он проводил там рождественские каникулы, несмотря на отвратительную погоду и холод. Крохотное местечко в районе Дамфри. Доркдин. Вы знаете?

— Нет, но это не важно.

— А вы, господин Ревинюс, — внезапно обратился он к надзирателю, — вы будете проводить каникулы у себя в стране?

— Моей стране? — пробормотал надзиратель и покраснел.

— В милой Франции! — улыбнулся сыщик.

Бедняга опустил голову.

— Увы, не могу, поскольку я дезертир… Я покинул полк из-за ссоры с офицерами. Я рискую военной каторгой…

— Вы говорите по-английски почти как уроженец.

— Во Франции я был преподавателем английского языка, а теперь преподаю французский язык в Англии.

— Доктор Говард поручал вам какие-либо особые работы? Проспер задумался.

— Однажды мне пришлось переводить воспоминания Людовика XVI. Эти воспоминания касались работ по механике и слесарному делу, которыми увлекался несчастный король.

— Значит, вы остаетесь в Англии?

Надзиратель не ответил.

— Вы ничего не скажете, господин Ревинюс?

— Предпочитаю промолчать, чтобы не солгать, — откровенно признался молодой человек.

Гарри Диксон с симпатией глянул на него:

— Вы готовы рискнуть военным трибуналом, чтобы провести несколько недель на родной земле, не так ли?

— Да, признаюсь… У меня там… Около Сент-Омера живет моя старая кормилица. Она любит меня, как мать. Вы понимаете?

Желаю вам успеха, господин Ревинюс. Но можете ли вы сказать, что такого особого было в воспоминаниях, которые вы переводили для доктора Говарда?

Безусловно, хотя подозреваю, что манускрипт был пропитан изрядной долей романтизма. Известно или так утверждают, после казни Людовика XVI сундуки короля были найдены совершенно пустыми.

Король сумел переправить сокровища за границу, надеясь однажды оказаться там. Он лично изобрел систему тайника, которую невозможно взломать, поскольку использовал разные хитрые замки. Конец этих сомнительных воспоминаний больше напоминал какой-то сатанинский гримуар, который я перевел, но в котором ничего не понял.

Гарри Диксон отвел молодого человека в сторону.

Вытащил из кармана блокнот и на одном листке нарисовал ромб, пересеченный двумя параллельными линиями.

В воспоминаниях был рисунок этой почти геометрической фигуры? — спросил он.

Конечно, — ответил Ревинюс. — Этот рисунок служил подписью этого гримуара. На мой взгляд, это должен быть знак прорицателя или гадальщика, который и написал эту безбожную вещь.

С этими словами надзиратель расстался с сыщиком, невольно став его другом.

Когда за ним захлопнулась дверь и Диксон вновь оказался наедине с Гудфельдом, последний подал ему таинственный знак.

Действуйте с осторожностью, Диксон. Посмотрите, особо не выдавая себя, через стену сада в Клиссольд-парке. С некоторого момента я заметил поблескивание стекол, которые двигаются в зарослях.

Сыщик исполнил просьбу Гудфельда и через несколько секунд заявил:

Кто-то прячется в кустах и следит за домом с помощью бинокля.

Может, послать одного из агентов, чтобы допросить этого любопытствующего типа? — предложил суперинтендант.

Но тут же воскликнул:

— Смотрите, он смывается!

Гарри Диксон увидел хилый силуэт, с трудом выбравшийся из кустов и удаляющийся по поперечной аллее.

— Пошлите одного из полицейских в гражданском последить за ним! — крикнул он Гудфельду. — И пусть не теряет его из виду!

Он узнал старика, который играл вместе с ним в забегаловке на Уайльд-стрит.