Дафне дю Морье

Это легенда тех времен, когда еще не было самолетов и никто не мог видеть дна глубочайших ущелий, а ведь туда нисходить (что бывает трудней подъема) иногда означало, что на обратном пути придется восходить как на Джомолунгму, на Эверест – но этот подъем должен был последовать, иначе дорога оказывалась в одну сторону.

А что такое дорога без возврата?

Кстати, о ней пойдет речь в нашей легенде.

За деревней, в горах, на самой высоте, стояла высокая каменная стена, однако, скорее всего, это была вертикальная сторона большой, массивной скалы.

Простая стена в горах – вещь практически немыслимая, такая ровная, как бы обтесанная с обеих сторон.

Она там бы не продержалась после первого же землетрясения.

А история гор – это как раз история землетрясений.

Так вот, эта стена-скала начиналась там, куда глаз человеческий не мог проникнуть, на дне пропасти, и уходила в заоблачные высоты.

Но за этой стеной, говорили деревенские старухи, которые всегда живут дольше всех, стоит еще одна такая же, только пониже, и первая стена, всем известная, служит для той, второй, неизвестной, как бы изгородью.

А там, за второй стеной, есть еще одна, и вот именно под ней что-то происходит, во всяком случае, иногда оттуда, из самых глубин, доносится тройной вой ветра – так ведь бывает.

Ветер, воющий на три голоса – от низов, от гула, до верхов, почти до свиста, так высоко.

Именно на три голоса.

Но это не музыка, не хор, слишком часто это можно принять за вой ветра.

Хотя те, кто ходил туда и со скал слушал этот неземной хор, они ловили многие звуки, не только трио.

Им слышалось именно слитное женское пение.

А то, что ветер и эхо в скалах могут отражать и множить звуки, им в голову не приходило.

Они счастливы были слышать именно слитный большой хор, их это успокаивало, давало ощущение, что дети бессмертны, да, их девочки.

При том те, кто туда ходил к рассвету в поисках своих детей, они стояли над пропастью в конце тропы, каменной тропы, протоптанной многими башмаками, и отсюда слушали многоголосый вой ветра.

А тропу эту протоптали поколения ребят и девушек, выпускников сельской школы, они поднимались сюда из года в год, чтобы отпраздновать свою свободу, в ночь выпуска.

Вернее, к рассвету.

Путь их начинался после бала, и они оставляли своих учителей и родных там, внизу, в селении, на площадке у школы, и сначала шли гурьбой по улицам, сопровождаемые всеобщими аплодисментами и напутствиями – это был праздник всего села.

А вот потом во тьме, при свете факелов, они уже шли цепочкой по тропе в горном лесу, где под их ногами клубились окаменелые корни огромных деревьев, где путь был уже не таким широким и простым.

Им приходилось и спотыкаться, и хвататься за ветки кустов, но они только хохотали.

Ребята поддерживали девушек, это был обычай, хотя в горном селении нравы суровые, и, к примеру, они танцевали на своем балу не взявшись за руки, а просто подбоченившись, хотя и друг против друга.

И здесь, на лесной тропке, мальчишкам впервые было дозволено поддержать любимую девочку под локоток или приобнять ее, если она вдруг собиралась споткнуться.

Уже образовались парочки, мальчик заботился, девочка не отказывалась.

Хотя дорожка, тропинка в камнях, была натоптана – непонятно почему, кто ее проложил? Раз в год выпускной класс?

Из села никому в голову не придет таскаться в эти пустые скалы.

Чужие тут тоже не ходят.

Но никто из них, веселых, молодых, разбившихся на парочки, не обращал на это внимания.

Когда выпускной класс шел в горы на рассвете, ни один из них не задумывался, что они ведут на заклание очередную жертву.

Жертва ведь ничем не выделялась, тоже была одета в белое платье и обута в неудобные босоножки на каблуке.

Единственно что – эта девушка, как обнаруживалось потом, всегда была без пары, но на это заранее тоже никто не обращал внимания, такие в классе были.

Но уже задним числом все понимали, что горам, наверно, нужна была невинная, нетронутая девушка, которой не касалась рука мужчины.

Ведь в классе уже многие – и давно – что называется, «ходили». Мальчик и девочка. И все в селе знали, кто с кем.

Иногда такой расклад не одобрялся родителями, а как без этого.

Мало ли, сто лет назад ваш дед запахал тот кусок нашего поля за горой, якобы он заброшенный и ничей, даже засеял его ячменем, и пришлось все перепахивать и засевать своим ячменем, а возвращать ему кошелку его зерна никто и не собирался.

А тут наш и ихняя – «ходят»!

Судиться было не в обычае этих горных жителей, устраивать разборки, драться из-за кошелки семян?

Просто не здоровались.

Сторонились обидчиков в храме и на рынке.

На улице проходили не замечая.

А как будет на свадьбе? Тоже не здороваться? А крестить младенца, если он общий? Новенький, самый любимый, к тому же мальчишка?

То есть были свои семейные трудности.

Но они не касались выпускников, те об этом даже и не думали.

И выросшие дети по традиции шли встречать свой первый взрослый рассвет радостные, с надеждами на будущую жизнь.

И обязательно, вот те раз, одна из девушек исчезала.

То есть пропадала навсегда.

Родители исчезнувших девочек тоже потом ходили этой же тропой в горы, стояли на той же самой верхушке скалы, на вытоптанной многими поколениями площадке, при восходящем солнце, и кричали, выли наверх, адресуясь к каменной стене, той, самой первой, за которой (старые люди знали) шли еще две стены пониже, как бы огораживая некую пропасть, на дне которой, по легенде, и был тот монастырь, куда попадали, по одной в год, те выпускницы в своих белых платьях.

Монастырь находился в глубине пропасти, потому что где ему быть – где есть вода.

А там, на самом дне, действительно шумели ручьи.

Даже слышался сверху этот нижний грохот воды.

То есть вода у них была, и потому там стоял монастырь.

То есть там пили воду, там жили.

То есть девочки оставались живы! Мертвые-то воду не пьют, рассуждали матери и бабушки.

И дальше они рассуждали. Там темно? Значит ли это, что тот нижний монастырь стоял во тьме?

Нет. Туда явно проникало солнце, находящееся в зените, и может быть, там были свои огороды (надеялись матери), сады, хотя там же вечная жизнь, зачем им огороды…

Так матери и бабушки угнетались, кручинились, надеялись, ходили кричать на смотровую площадку, обращаясь к той первой стене, спускались как можно ниже, подбирались к ней, оставляли там угощеньице для своего ребенка.

И все-таки это было не то что ходить на кладбище, все-таки девочки исчезали живыми, хоть и тайно, их, может быть, выбирали, кто-то оттуда присматривался.

Их, может быть, выбирали как лучших. Это же понятно!

Или же девочки сами, заранее, выбирали себе этот путь, как-то готовились, думали о своем будущем, им снились, может быть, вещие сны.

Священник молчал на этот счет, чего-то он не одобрял, ревностный католик.

Исчезновение произошло и той ночью, о которой пошла речь.

Причем ни в школе, ни соседи, ни в семье – и не подозревали, что трагедия повторится, что опять исчезнет новая девочка.

То есть каждый раз это была страшная неожиданность, хотя она повторялась: в горы уходил выпускной класс – с песенками, с шутками – а когда наступало время спускаться с горы, не хватало одной девочки.

Теперь ее звали Марианна.

Она, кстати, всегда была не слишком общительной.

Теперь, когда она ушла, все говорили, что замечали ее странности – никогда не смеется, не танцует, правда, и никогда не отказывала дать списать уроки, и при этом сразу протягивала тетрадку и улыбалась.

«Как милостыню подавала, охотно», – вдруг сказал один балбес.

Вот он ужасно сокрушался, просто переменился за одно утро.

Как будто у него Марианна была любимой девушкой. Опомнился! Если бы добился, взял бы ее за руку, хотя бы той ночью, ее бы не забрали. Так говорили все девочки.

Этот класс уже понабрался опыта за одни сутки.

Горе в том, что выпускники вскорости разъедутся, а следующий за ними таковой же, так ничему и не наученный класс, поднимется в горы последней школьной ночью через год.

И все может повториться.

Теперь о родителях Марианны, о самом ужасном горе.

Они, как и семьи погибших за прошедшие шестнадцать выпускных лет, не обращали особого внимания на эту страшную традицию.

В селе принято было молчать о ней. Священник хоть и не запрещал пересудов, но и не поддерживал никогда разговоров об исчезнувших девушках.

Как будто они были самоубийцами.

Родителей Марианны, так же как и других взрослых, беспокоило то, что в селе не было работы для молодежи, а отпускать в город – даже на учебу, если бы нашлись такие деньги – тихую беззащитную девочку было страшно.

Марианна с самого детства была боязливой и застенчивой. Боялась школы. Боялась за маму с папой, когда провожала их, всегда крестила вслед. В церковь ходила только с ними. И заранее отказывалась уезжать из дому в большой город. Хотя с родителями не спорила.

Отец однажды сказал – поедешь к моей сестре, она тебя пристроит, хоть в больницу полы мыть, тут тебе места нет, все занято. А кормить тебя до твоей старости я не буду, мне младших надо поднимать.

Он, кстати, вроде бы и не был отцом Марианны.

В селе все об этом знали: парень женился на беременной девушке, прикрыл ее грех. Марианна родилась якобы семимесячной, хотя все у нее было на месте, а маленькая родилась – так она и росла маленькой.

В селе о том говорили, хоть и не открыто.

И девочки в классе, наученные матерями, не водились с Марианной.

Она была как бы грешная. Хотя более чистого существа и представить себе было трудно – всегда тихая, прямо в глаза не смотрит, отводит взгляд, тайно крестится по каким-то своим причинам.

Мамаша, ее звали Анна, ее просто боготворила, провожала в школу, как ни одна мать, даже в старших классах, и встречала после уроков, вела домой.

«Делать ей нечего, – говорили другие матери. – Тех двоих пусть ростит».

А встречать Марианну мама всегда приходила с младшими, и они радовались и скакали вокруг сестры, и она им тоже радовалась, улыбалась, и видно было, что у нее ямочки на щеках и огромные лучистые прямо-таки очи.

«Очень она его любила, – говорила одна сведущая старушка, – а он погиб».

Такая была версия о приезжем враче, которого прислали к ним в больницу, а он через год пропал в горах, говорят, пожертвовал собой ради мальчишки, который шлялся по скалам.

Полез его спасать в пропасть, да их накрыла лавина.

Но он парнишку все-таки вытолкнул, того нашли наверху.

Правда, он потерял речь и вскоре был отправлен во вспомогательный интернат.

А вот Анна, медсестра при докторе и, по слухам, его девушка, осталась одна.

Но не одна, ситуацией воспользовался парень, который ее любил еще задолго до врача. Буквально с первого класса он от Анны не отходил.

И произошло то, чего хотели ее отец с матерью, – она все-таки вышла за него замуж. Внезапно, через месяц после того как врач пропал.

И через семь месяцев родила.

Правда, старухи толковали, что доктор не в горах пропал, а просто уехал, сбежал, потому что Анна была беременна.

Все было неприлично в этом скором браке, и потом тоже – неприлично было, как Анна оберегала свою эту дочь – от ветерка, от солнца, от дождя.

Младшими занималась бабка, мать родителя мальчишек, они росли себе и росли, тоже учились, тоже ели-пили, спали, гуляли, получали подарки, но Марианна поднималась под рукой матери. В ее тени.

И ни к кому не ходила в гости из одноклассниц и соседок своего возраста, ни на день рождения, ни просто так, да и подружек не завела.

И уж конечно, мать не пускала ее одну никуда.

Девочку и в магазин не посылали.

Всю свою короткую шестнадцатилетнюю жизнь она провела около мамы.

Мало того, она была отличницей, и одноклассники и по этому поводу ее не особенно любили, посмеивались над ней.

Ее можно было спросить о чем угодно, она вежливо отвечала.

Иногда ей на переменке даже устраивали проверку, окружали в коридоре и ставили очередную задачу.

«Ну ты и академик», – смеялись они, расходясь на урок. Еще немного, и у нее бы возникло прозвище.

Однако даже и этого не случилось, потому что предстоял выпускной бал.

Ребятам некогда было и неохота отвлекаться на посторонние дела, на чужие какие-то таланты и способности.

Кому какое дело!

Но уже учителя настоятельно советовали родителям послать девушку в университет – светлая голова, многого добьется. Уже шла молва.

И в школе у нее уже было место, учительницей начальных классов, она иногда заменяла хворую старушку-педагога.

Но всегда мать встречала ее после уроков.

И только в выпускную ночь Марианна была без нее.

Присутствие родителей запрещалось законами школы, законами выпускного бала и законом того рассвета новой жизни, который ребята должны были встречать в горах и одни.

Анна сшила дочери белое платье, строгое, закрытое до подбородка, запястий и каблуков. Одноклассницы посмеивались над этим нарядом, все же девочки были одеты как куколки, как модели или как первоклассницы, в суперкороткие платья.

Марианна стояла одна в бальном зале, она не обращала никакого внимания на эти взгляды и смешочки, она ведь уже шла на смерть, хотя, может быть, этого и не знала, и была именно в погребальном уборе.

Тяжелый узел волос утягивал всю прическу назад, к затылку, и девушка выглядела бесцветной – светлые глаза, светлая гладкая голова, ни одна прядка не выбивалась, не образовывала кудрявого ореола вокруг лица.

Она ушла с выпускного бала раньше всех, отправилась почему-то домой, может быть, попрощаться с матерью, надо было ведь идти со всеми на ту смотровую площадку.

И единственное, что мать ей велела перед уходом в горы, это распустить волосы, тот узел, который она всегда носила на затылке.

Марианна распустила их и оказалась под плащом роскошных золотых кудрей.

Так могла выглядеть какая-нибудь святая работы Леонардо да Винчи.

Ее встретили вдруг наступившим молчанием.

Теперь, после выпускного бала, Марианна шла ночью среди одноклассников под покрывалом своих золотых волос.

Она бы охотно пошла последней, но мальчики, вот в чем дело, теперь окружали ее со своими фонариками.

Даже старались поддержать ее под локоть. Хоть как-то пытались коснуться этого ангела. Освещали ей путь.

Но тропа, влившись в лес, сразу сузилась, и идти рядом означало как-то потеснить Марианну.

Никто на это не решился.

Значит, небольшое коловращение парней было впереди нее, с оглядками, с подталкиванием друг друга – и сзади. Но шли они остолбеневши, светя своими фонариками.

Так, бывает, цепенеют люди, видя в гробу прекрасную девушку.

Как бы расцветшую именно на те прощальные часы, когда она еще пребывает с людьми на земле.

Марианна не обращала на все эти перемещения никакого внимания, вела себя как обычно, хотя, как все поняли потом, она шла на смерть.

Мальчики окружали ее как смиренные пажи и сопроводили Марианну на вершину скалы.

Вскоре из-за гор выполз краешек солнца, расплавленное золото вылилось на окрестные вершины, и все закричали в восторге, протягивая руки к этому утру, первому утру своей взрослой жизни.

Все закричали. Но не Марианна.

Ее уже не было на скале, на этой маленькой площадке, где взрослые дети стояли с вытянутыми руками и вопили от радости среди ущелий, а вдали высилась та стена, та светлая каменная стена.

Мать Марианны уже тогда бежала наверх к этому месту по тропинке, запрет закончился с восходом солнца.

Ее встретили потрясенные, обезумевшие одноклассники дочери, которые уже услышали предварительный вой этой матери снизу, с тропинки: «Мариа-аанна!».

Она не перестала кричать и поднявшись, все увидев и уже зная, что не докричится.

Анна потом как ума лишилась: блуждала в скалах день и ночь с огромной сумой, где были вещи ее пропавшей девочки.

Ночи в горах холодные, и Анна собрала ей что потеплее на первое время.

Она прочесывала все окрестности, забиралась на самые опасные утесы, долго стояла там крича и оглядывая пустые вершины.

Она знала тут многие дорожки, она родилась тут.

Но однажды, на закате, она пошла по совсем незаметной, еле различимой в камнях козьей тропе – что-то было процарапано очень острыми копытцами, и не часто.

Как будто козел скакал большими прыжками, а так они скачут, спасая свою жизнь. И как будто это был единственный раз, больше никто тут не пробегал ни туда, ни назад.

Анна к утру, карабкаясь по этому следу, добралась до обрывистой стены, которой заканчивался путь того козлика.

Дальше следочков не было.

Последний был высечен прямо под скалой.

Там, покричав что есть силы «Марианна, ты где? Я здесь! Марианна, девочка моя! Ты где? Я тебя люблю!», Анна оставила под этой отвесной стеной большую котомку с вещами дочери. И побрела вниз.

Через несколько часов она остановилась, пошел тяжелый, ледяной дождь, тучи полностью загромоздили все вершины, повисли низко, стемнело белым днем, внезапно посыпался снег, и Анна вдруг поплелась обратно, наверх.

Хуже погоды быть не могло. Анна постепенно обрастала ледяной коркой.

И она подумала, что вещи дочки тоже промокнут и обледенеют, как же маленькая заберет их в таком виде.

А других вещей девочки в доме уже не было. Анна собрала все, что нашлось.

Анна собиралась накрыть сумку собой и переждать этот дождь.

К вечеру, когда уже стемнело, она добралась до конца козьей тропы.

Большой, даже огромной, тяжелой сумки там не было.

А никакие люди не проходили мимо по этой сомнительной, незаметной дорожке в тесных скалах. Невесть куда ведущей.

И ни один орел бы не поднял эту поклажу в лапах. Да орлы и не летают в такую погоду.

Анна же была горянкой и с детства таскала кувшины с водой, такие же, как ее мать. Поэтому сумку она набила сверх меры.

В такую погоду и козы сидят внизу, в рощах.

Тем более что столкнуть котомку в пропасть они бы не смогли, тропа заканчивалась маленькой площадкой с углублением, как бы выбитым в скале. Туда Анна и затолкала свою ношу.

Анна поклонилась, перекрестилась на эту, уже пустую, нишу, закричала:

– Спасибо, девочка моя! Скоро я тебе напеку пирожков, принесу! Я тебя люблю!

Ответом было эхо:

– Люблю-у-у!

И что-то зазвенело, посыпались равномерные удары в горах, как если бы пошел обвал. Но немного не так.

Домой Анна вернулась другим человеком.

Она начала спать, улыбалась своим мальчишкам, гуляла с ними в горах, по одному и тому же маршруту. Как будто их приучала.

Соседки диву давались, куда делась сумасшедшая, оборванная, лохматая Анна, горная странница.

Передавали друг другу, крутя у виска: «Она сказала: вещи дочь взяла. Чтобы я не пропала там. Она у отца. Колокольный звон».

Да, в селении существовала старая легенда, что там, в скалах, в недоступном для человека ущелье, стоит девичий монастырь. Потому что люди слышали, что иногда доносится невесть откуда бой колоколов.

И этот тройной голос далекого ветра, хор, прекрасней которого нет на свете.