Один молодой человек, большой неудачник и к тому же по имени Гусь – опоздал на последний сеанс в кино.

А все дело было в том, что ему сказали, что это не только последний сеанс в нынешний день, но и вообще последний сеанс – после него закрывают этот кинотеатр. И не только этот, но и вообще все кино в мире. Так что это был по-настоящему последний сеанс. После него ничего больше не будет.

И Гусь решил пойти на этот последний сеанс.

Он долго собирался и, как всегда, опоздал.

Когда он подошел к кинотеатру, оказалось, что билетов нет, даже касса уже закрылась.

Вообще все было закрыто, над витринами и входом погашены огни, были убраны афиши и фотографии, снята доска с названием фильма, так что Гусь даже не узнал, на какой фильм он опоздал. Ну уж не везет так не везет.

Так что Гусь постоял-постоял перед закрытыми дверями и уже решил уходить, как вдруг он увидел, что у входа стоит пара мужчин в очень длинных серых пальто.

И он обратил внимание на то, что пальто у них очень длинные, до земли и даже ниже.

Гусь сначала застеснялся к ним подходить, но потом подумал и подошел. Он все-таки хотел узнать, как называется этот последний фильм.

Однако в последний момент Гусь подумал, что нехорошо вот просто так подходить к незнакомым людям и спрашивать их, как называлось то кино, на которое ты опоздал. Теперь-то не все ли тебе равно?

Поэтому на всякий случай Гусь спросил у мужчин первое попавшееся, нет ли лишнего билетика. Ну что обычно спрашивают около кино.

Те двое, которые стояли к нему спиной, повернули к нему головы на очень подвижных шеях, а сами оставались стоять как раньше.

И они сказали по очереди, находясь к нему и спиной, и лицами, один начал:

– Мы продюсеры, и у нас остался один билет. Но на очень плохое место.

А второй продолжил:

– На самое последнее место в зале. С него вообще ничего не будет видно.

Но Гусь пошутил, что раз это последний сеанс и он последний человек, который идет в кино, то пусть уж у него будет и самое последнее место.

Эти двое переглянулись и, стоя к нему спинами, оба как-то протянули ему с двух сторон билет.

– А сколько он стоит? – спросил, взяв этот билет из двух рук, Гусь.

– Потом, – сказали один.

– Отдадите, – подхватил другой.

Гусь вообще привык, что ему страшно не везет, и поэтому, получив билет, очень обрадовался.

Он прошел мимо продюсеров, постучался в дверь кинотеатра, ему вскоре открыли, и это опять была удача, могли и не открывать. Все же уже началось!

И в полной тьме Гусь пошел по проходу в самый конец зала.

Он шел и шел, шел и шел, но ни разу не обернулся посмотреть на экран, что там делается, так хотел быстрее добраться до своего места.

Такое было впечатление, что он шел полночи, так что, когда этот Гусь добрался до своего пустого кресла, он первое время никуда не смотрел. Просто сидел, закрыв глаза, и отдыхал.

Потом он снял шарф с шеи, шапку с головы и стал смотреть вперед.

Оказалось, что он сидит действительно на очень плохом месте.

Экран оттуда выглядел таким крошечным, что на нем ничего нельзя было рассмотреть. Ноготь большого пальца Гуся и то был по размеру шире.

Однако Гусь смирился с этим, его же предупреждали продюсеры, что это билет на самое последнее место в зале, так что не имело смысла удивляться, почему ему ничего не видно и не слышно.

И он начал осваиваться в темноте и даже спросил неизвестно у кого, о чем фильм.

Откуда-то ему ответили, переставши храпеть:

– Действие происходит в желудке.

Тогда Гусь решил, что если не видно экрана, то хоть можно посидеть и с кем-нибудь поговорить.

Гусь вообще был очень общительным человеком. Все время ввязывался в чужие разговоры. Его даже иногда за его советы били особенно злые спорщики.

И, привыкнув к темноте, Гусь увидел, что впереди него сидит старушка, которая вяжет на спицах белый носок, и увидел петуха, который стоял на ручке кресла боком к экрану и смотрел одним глазком на Гуся. Другим он, наверно, глядел на экран, хотя там ничего было не видно.

С петухом говорить было незачем, а вот старушки вообще любят поболтать.

– Простите, – обратился к ней Гусь, – вам ведь, наверно, плохо видно? Как же вы вяжете, если кругом такая темнота? Вы, может быть, вообще не различаете, как вязать? И плетете что попало, так ведь? Только идиотки вяжут в таких условиях, правда ведь? Или вы большой мастер по вязанию вслепую? Я не ошибся? Гусь знал, что такое скрытая похвала, чтобы не впрямую говорить, а с сомнением.

Правда, за это, не дослушав его, Гуся тоже побивали, и не раз.

Но тут в ответ на его заковыристый комплимент старушка молча повернулась и показала Гусю зубы – совершенно так, как их показывают зубному врачу, то есть широко открыв рот.

Гусь заглянул туда и увидел у нее во рту горящую автомобильную фару, довольно большую.

И он мгновенно все понял.

Этим она дала ему понять, что разговаривать с ним она не может, но ей все хорошо видно.

Потому что во рту у нее светит фара.

– Ну как вы это хорошо придумали, – похвалил ее Гусь. – С этой здоровенной фарой. Наверно, она от грузовика? Не отвечайте, не надо. И хорошо, что вы ее спрятали в ротовом отверстии. Вам все видно, а другим ваш свет не мешает. Какой большой у вас рот, я подумал! Вы видите свое вязанье, но оно не мешает вам смотреть кино! Которое вообще не видать. Вы просто молодец! А как кино называется? Не отвечайте, я же вижу, что у вас во рту фара и вы при всем желании говорить не можете. А какой вкус у фары? Хотя не отвечайте, я понял, вы не в состоянии сказать ни слова. Я беру нашу беседу на себя. Кому вы вяжете носок, дайте подумать. Или вам самой, или еще кому-нибудь. Но не петуху, ему он точно не пригодится. Если петух не возражает, вы можете вынуть фару изо рта, потому что никому тут экрана не видно, и ваш свет не будет нам мешать. А так все смогут смотреть на вас, на фару, на ваш носок и на петуха. Это будет как ночью в поезде, когда за окном темно. Простите, я вам не мешаю?

Старушка в ответ положила себе в рот свой недовязанный носок со спицами, потом клубок, петуха и кресло, на котором сидела, и с открытым ртом – все, видимо, там не поместилось – быстро пошла по проходу, направляясь к экрану.

Гусь сразу же побежал за ней. Во-первых, она не ответила на его вопрос, а он всегда стремился услышать ответ. Даже ругань. Во-вторых, она могла обидеться на что-нибудь, мало ли. Старушки непростой народ.

Так они мчались, и в конце концов старушка вошла в экран, а Гусь последовал за ней.

На экране Гусь ее догнал и в тот момент, когда она уже выложила все имущество изо рта, как следует извинился.

А она тоже смогла ему ответить и наконец высказалась:

– Ничего-ничего, молодой человек, заходите, сейчас у нас тут начнется бал, и я вас познакомлю с моей дочерью-красавицей.

Тут на экран вошли старушки и старички, кто в чем – кто в телогрейке, в ватнике, кто в суконных ботах, а кто обмотанный поверх пальто шалью, а кто и с марлевым бантиком поверх шапки.

Включили музыку, были поданы стаканы с горячим чаем, затем каждому поднесли по полкило черного хлеба и по два кусочка сахара. Все разместились у длинного стола, а одна бабушка в черном халате подавала.

– Вот моя младшая дочь-красавица, – сказала знакомая старушка, сидя в кресле во главе стола, причем петух, как и раньше, стоял на подлокотнике ее кресла, а погашенная керосиновая лампа была сунута под стол.

Вязанье свое старушка засунула себе за воротник.

Гусь опустил голову, потому что постеснялся бы даже глянуть на дочь-красавицу, о мог только мечтать об этом, но ни разу ее не видел.

Все девушки, которых он повидал на своем веку, не казались ему красавицами, а казались ему индейцами на боевой тропе. У них имелись в запасе длинные острые красные или черные ногти, лица все были густо закрашены, а волосы вообще выглядели как гривы у львов.

Но вообще Гусь радовался, что попал в хорошую компанию с угощением, где Гусь никогда еще не бывал.

Он ел свой кусище хлеба, запивал его горячим чаем и хрустел сахарком, но боялся смотреть по сторонам – вдруг в этот момент на него посмотрит дочь-красавица!

– Знакомьтесь, это моя дочь, – сказала старушка, а петух закукарекал и стал взад-вперед ходить по подлокотнику.

Гусь с удовольствием стал смотреть на петуха – он любил безобидных маленьких животных, тем более что петух был очень красивый, с длинными перьями на хвосте.

– Ее зовут Петя, – сказала старушка – Петя, познакомься с Гусем.

Гусь сильно удивился. Но пожал петуху лапу.

У петуха были длинные когти, которые напоминали Гусю его впечатление от боевых индейцев. Мало того, глаза у петуха были обведены ярко-красными кругами, под подбородком болтались висюльки, а на голове стоял дыбом ярко-красный гребень. Слов нет, петух был красив, но какой-то вызывающей красотой.

– Красавица, что и говорить! – вмешалась старушка в черном халате.

– Она похожа на индейца, – сказал Гусь неожиданно для себя, – она у вас боевая.

Закончив есть, его старая знакомая встала.

А петух, сидевший на ручке ее кресла, вскочил ей на плечо.

Старушка сказала:

– Петя встает очень рано. Характер у Пети веселый, жизнерадостный, Петя часто поет. Хотя и любит иногда подраться. Я давно собиралась выдать Петю замуж, но все не было подходящего жениха. Так что я рада, что вы со мной познакомились. Вы сами первый.

– А как же… – сказал Гусь, но промолчал. Он хотел спросить: как же так можно выдать замуж такого боевого петуха?

Старушка его поняла и продолжала:

– А вот как: свидетели есть, а вы распишитесь вот тут.

И она показала на пол.

Она спустила петуха с плеча, и он стал бегать по полу и скрести его когтями, было похоже, что он расписывается буквально как курица лапой.

Похоже было также, что он ищет на полу крошки, и он действительно нашел несколько огрызков хлеба и склевал.

После чего захлопал крыльями и закукарекал.

– Теперь вы распишитесь, – сказала старушка.

Она велела Гусю встать, дала ему карандаш.

Гусь нагнулся и расписался на грязном полу: «г», «у» и «с» с мягким знаком.

После чего старушка сказала:

– Объявляю вас мужем и женой! Пир начинается!

Тут бабуля в черном халате внесла в алюминиевом ведре множество пакетиков хрустящего картофеля. Старички и старушки брали по две, по три пачки и весело хрустели. Завели музыку, и Гусь подумал, что надо пригласить все-таки бедную птицу на танец. Стоит в углу, клюет корочку.

И он подошел, взял петуха на руки и стал носиться по кругу. Все захлопали в ладоши.

Гусь плясал первый раз в жизни, он не знал как это делается, подпрыгивал и пытался танцевать вприсядку, да еще и петух сильно ему мешал, бил крыльями и норовил клюнуть в глаз. Попал в лоб. Гусь уронил петуха, тот полетел и сел на стол.

На этом старушка поднялась, сказала «Кончен бал», взяла петуха, сунула его в руки Гусю со словами «Объявляю вас мужем и женой! Идите по большому жизненному пути вон отсюда», собрала свое имущество, кресло, спицы, клубок и носок, запихнула все это себе в рот и ушла.

Гусь с петухом в руках спустился с экрана, так ничего и не поняв.

И с этого вечера у Гуся началась тяжелая жизнь: петух у него дома начинал орать в четыре утра, везде ронял перья и помет. Спал он на спинке кровати, причем гадил не переставая.

В квартире Гуся, вообще аккуратного человека, запах стоял как в курятнике, причем когда хозяин уходил на работу, петух бился о стекла, желая тоже выйти на воздух. И, видимо, собирал народ, потому что под окнами Гуся вечно валялись окурки и жвачки. Соседи требовали порядка, и бедный Гусь мало того, что подметал под окнами, но он был также вынужден вечерами выгуливать петуха, оставляя окна открытыми, чтобы проветрить жилье, и вскоре сам стал знаменит в окрестностях: к нему подходили люди с просьбой сфоткаться, родители подводили к нему детей и спрашивали, как зовут петуха, сколько ему лет и что он любит есть. И просили, чтобы он покукарекал, чтобы снять это редкое явление на телефон.

Сам Гусь мылся и утром, и на ночь, но на работе сослуживцы стали его избегать, женщины жаловались на спертый воздух, начальство два раза вызывало Гуся на беседу, и он все откровенно рассказывал, всегда одно и то же, что женили его на петухе и он сам не знает что делать. Но про последний сеанс и старушку с керосиновой лампой во рту он ничего не выдал, потому что кинотеатры в городе работали.

Люди могли подумать, что он сошел с ума.

И он действительно как-то изменился: дома ел с полу зернышки и крошки хлеба, а на прогулку ходил с петухом и лопаточкой выкапывал для него червяков.

И на работе в двенадцать дня он кукарекал, ничего не мог с собой поделать.

Но его не увольняли, потому что к ним в офис часто приезжало ТВ – и именно в двенадцать дня. Чтобы зафиксировать это кукареканье. Оно собрало в Интернете уже полтора миллиона просмотров.

А руководство под это дело на стене, над рабочим местом Гуся, размещало рекламу.

Да и сотрудники во главе с начальником завели себе инстаграм и выкладывали туда ежедневно новости про Гуся с рекламой.

Так Гусь и существовал, покупал куриный корм, вечно ходил с консервной банкой, копал в земле совком насчет червяков, и это было единственное дело, в котором Петя разбирался лучше. Гусь помаленьку выучился спать сидя на корточках, отрастил на ногах для удобства длинные ногти, как у орла, чтобы копаться в земле, и уже сам в четыре утра с трудом подавлял громкий крик «Уа-уу».

Пока к нему как-то поздним вечером не пришла та самая старушка и не сказала:

– Хочется куриного супчику.

Затем она взяла петуха подмышку и ушла.

И у Гуся началась счастливая жизнь. Он не мыл полы два раза в день, отучился есть червяков и вообще перестал клевать с пола крошки.

Правда, после того старушка еще раз навестила Гуся. На этот раз она пришла с коровой и заявила, что у ее этой племянницы-коровы возникла проблема в выборе жениха, и они сразу подумали про Гуся – лучше мужа трудно найти. А петух пусть пока побудет у самой старушки, хочется куриного супчику.

– Женись на корове, а то она много ест.

Но Гусь категорически возразил, что он уезжает надолго.

– Так возьми ее с собой, она молоко дает три раза в день, в шесть утра, в двенадцать и в шесть вечера. Будешь делать творог и сметану продавать. Но ее надо пасти с шести утра до шести вечера.

– Нет, ее в поезд не пустят, – отвечал Гусь и стал вытеснять старушку и корову в дверь.

– А ты пешком, – говорила старушка, не уходя.

Тогда Гусь сам протиснулся в дверь и ушел из дома, даже уехал.

Вернулся он через несколько дней, ему сказали, что опять приезжало ТВ, под окном толпился народ с телефонами, но вскоре запах в доме стал невыносим, соседи вызвали пожарных, и те шлангами вытеснили корову на лестницу, а там уже народ погнал ее вниз вениками и швабрами.

И за коровой прилетела на дельтаплане старушка, обмотала ее веревками и увезла в облака.

Гусю пришлось ремонтировать свою квартиру.

Он выкинул в окно копну сена, вылил в санузел ведро простокваши, и, что самое трудное, долго лопатой собирал навоз на совок.

И все это снимало ТВ, и окрестные жители тоже снимали на свои телефончики.

Особенно настырно это делали девушки.

Гусь ведь стал звездой инстаграма, сфоткаться рядом с ним было важно для простых, никому не известных Алён и Анжел.

О жизни с петухом и коровой в городских условиях даже сняли целую программу на ТВ, кто за и кто против. Получился целый скандал, и, как обычно, активные зрители в зале поколотили друг друга.

А Гусь (это оказалась его фамилия, в сетях он значится как «Это Гусь, Гусь, Гусь») теперь зажил счастливой жизнью, его все знают, он ходит на работу чистенький, снимает себя на телефончик и помещает снимки в новой программе Ин-стограмм.

И он даже стал интересоваться девушками. После петуха и коровы-то, понятное дело.

Но и в планах у него завести какое-то животное опять, а то тебя быстро забудут.

Гусь думает насчет жирафа или кильки.