С отлета Жиллимана прошел день. Из Гибельного шторма не приходило ни слова. Поле Фароса больше не освещало часовню. Погода стала хмурая, словно погрустнев, и над горами Короны Геры нависли тяжелые, серые облака. Осень подходила к концу, и ветры с востока несли с собой предчувствие зимы.

Вместе с ними явились ангел и император. Сангвиний мчался по небу на широких ослепительно-белых крыльях. Робаут Жиллиман с характерной для него серьезностью рекомендовал ему не делать ничего рискованного; полеты находились вверху списка.

Сангвиний тогда закивал в ответ, делая вид, что согласен, но даже не думал следовать совету брата. Робаут мог с тем же успехом приказать орлу оставаться на земле. Летать Сангвинию было так же легко, как ходить, как бы ни было сложно в это поверить остальным. А в последнее время полеты были даже проще ходьбы: во влажную погоду, как сейчас, ноги болели, служа единственным физическим напоминанием о страшных повреждениях, полученных от варп-монстра Ка Бандхи.

Душевная боль была куда сильнее.

Он закрыл глаза и поднялся на потоках дрожащего воздуха, который гнали вверх горы. По перьям били порывы дождя, которому не суждено было дойти до земли. Один особенно сильный порыв бросил его в длинную спираль к пику Андромахи. Бело-серые облака скрывали жестокую красоту водопадов Геры, льющихся с каменных полей, но ему нравилась такая погода, и не только потому, что прятала его от назначенных братом стражей. Изменчивый ветер превращал полет в испытание, а холодный дождь на коже приятно бодрил.

Из брони на нем был только простой церемониальный нагрудник из золотистой пластали, имитирующий мускулатуру его торса, и дождь свободно пропитывал одежду. Длинный меч висел на поясе сбоку. Он мог летать и в полном боевом облачении, но это утомляло. Кроме того, в тисках керамита и брони он невольно вспоминал о своих стесненных обстоятельствах. Когда воин не мог сражаться, доспехи превращались в тюрьму. В небе он обретал свободу, которую никто не мог отнять, и предпочитал наслаждаться ею сполна.

Не летать! Сангвиний уважал Робаута и даже, возможно, любил его той отстраненной любовью, которую испытывают друг к другу давно разлученные братья, но непоколебимая вера Робаута в важность организации просто выводила из себя. Как будто все эти планы, графики и тщательные наблюдения могли подготовить ко всему. Отец не просто так предпочел Хоруса Жиллиману, пусть это и погубило Его.

Сангвиний размышлял так, хотя и знал, что в отцовском списке кандидатов стоял выше Робаута. Но он просто не мог представить себя в этой роли, ведь тогда следовало рассмотреть и возможности, которые предлагали ему другие силы.

Воспоминание о том, как лгал и искушал его Кирисс, до сих пор приводило в ярость, и он закричал ветру, сжимая кулаки:

— Никогда, никогда, никогда!

Он замахал крыльями, поднимаясь все выше и выше, за облака, за вершины гор, в самый высокий слой атмосферы, где еще можно было летать, и лег на ревущее течение. Капли дождя на коже заледенели. Воздух здесь был таким разреженным, что обычный человек задохнулся бы, но Ангел чувствовал лишь приятное жжение в легких. Он опустил взгляд на изгибающийся внизу мир, такой же холодный и организованный, как разум его повелителя. На горизонте атмосфера была столь тонкой, что должны были виднеться звезды и чернота космоса. Но там только багровел шторм.

При взгляде на него в сознании промелькнула уже привычная картина. Его брат Хорус, переполненный противоестественной силой, с победным видом стоящий над его переломанным трупом…

Видение посещало его уже десятки раз и всегда было одинаковым: все то же изменившееся лицо брата, все тот же угол обзора, неуклонно смещающийся к его собственному мертвому лицу. Он не мог ни отвернуться, ни перебороть охватывавшую его печаль. Он смотрел на картину не собственными глазами, а чьими-то другими. Сам он к тому моменту был мертв.

Он уже не помнил, сколько раз его видел. В первый раз он решил, что это просто дурной сон. Теперь же оно било по сознанию с настойчивостью неизбежной истины.

Смерть ангела.

В последние месяцы его посещали различные варианты своей смерти, но это со временем становилось все чаще, яснее и реальнее, тогда как другие растворялись в небытие, и уверенность, что именно так он умрет, росла с каждым днем.

А вместе с ним умрет и мечта Жиллимана о новом Империуме…

Настроение испортилось, и Сангвиний перестал подниматься. Впрочем, еще немного — и воздух не смог бы его поддерживать. Широко раскинув крылья, он рухнул обратно к пикам, которые выступали из бегущего серого облака.

Он пронзил атмосферный фронт над морем, и вечерний Магна Макрагг Цивитас со своими ровными рядами огней вдоль прямых дорог и по-военному строгими зданиями раскрылся под ним, как детская голокнижка. Он пролетел над столицей, улыбаясь при мысли об артиллеристах, которые в панике бросились отключать орудия, чтобы не убить своего императора. Шутка была недостойная, но она подняла ему настроение. Сделав круг над городом, он направился обратно к горам, собираясь подняться еще раз, когда на запястье завибрировал вокс-браслет. Он бросил взгляд на вставленный в металл рубин в форме сердца. Тот мигал красным в особом ритме, позволяющим определить звонящего.

Азкаэллон.

Сангвиний сложил крылья, как пикирующий ястреб, и на огромной скорости устремился к земле. Серые горы превратились в мутные пятна. Тесно застроенная крепость Геры увеличивалась, и уже становились видны ряды скульптур и прочих украшений на коньках крыш.

Он направился к крепостной стене у ризницы библиариума, на которой стояли стражи в синем, из миниатюрных фигурок стремительно превращающиеся в полубогов-воинов.

Сангвиний раскинул крылья на всю ширину, и сопротивление воздуха с восхитительной резкостью остановило падение. Сангвиний спустился к парапетной стене с невозможной на вид легкостью, в последний раз взмахнул крыльями, подняв холодный ветер, и сложил их за спиной. Шагнув вперед, владыка ангелов встряхнул перьями. Те взъерошились и аккуратно улеглись, подчиняясь движениям тонких мышц.

По коже Сангвиния пробежали мурашки. Наряду с полетом укладка оперения была одним из самых приятных ощущений в его жизни.

В детстве он ухаживал за крыльями вручную, убирая грязь и выпрямляя стержни перьев. Это помогало думать и примиряться со своей сущностью. Теперь у него были для этого помощники, уважаемые слуги его легиона.

Несколько таких слуг, всегда готовых к его появлению, как раз возникли рядом с Ультрамаринами, стоящими на парапетной стене. Они почтительно разгладили перья, которые не улеглись сами. Маховые, огромные и соединенные напрямую с летными мышцами, всегда возвращались в нужное положение, но кроющие часто требовали внимания. Он вновь чуть приподнял крылья, чтобы слуги могли добраться до всех перьев. Уложив их, они повесили на сомкнутые суставы драгоценные цепочки.

Он махнул рукой, отпуская их, и они с поклонами исчезли в тенях, из которых явились.

Сангвиний прошел мимо неподвижных защитников Геры — инвитских стражей, благороднейших из воинов Жиллимана. Космодесантников можно было принять за статуи, и знамена в их руках, развевающиеся на ветру, казались более живыми, чем сами легионеры. Мимо пробежала когорта Преценталианской Гвардии, резко отсалютовав ему, не сбиваясь с идеально четкого шага. Сангвиний в ответный жест вложил столько уважения, сколько мог, и скрыл недовольство за торжественным выражением лица. Империя Жиллимана была поистине огромна, но при этом являлась лишь частью куда большего целого, и четкие границы Империума Секундус давили на него, словно стенки кукольного домика. От того, что здесь нельзя было и шагу ступить, не наткнувшись на солдат брата, ощущение ловушки только усиливалось.

В этот час просителей на Приемной площади не было. Воинов Жиллимана здесь сменяла Сангвинарная Гвардия из легиона Кровавых Ангелов, и вместо синих статуй стояли золотые.

Площадь представляла собой широкий амфитеатр в середине крепости, и, на его взгляд, больше походила на арену, чем на присутственное место. Двери в его тронный комплекс находились в дальней стороне. Несмотря на свой рост, он чувствовал себя незначительным, пока пересекал ее.

Ощущение незначительности резко контрастировало с эмоциями, возникающими на ней в остальное время. Днем площадь усиливала клаустрофобию, которую он испытывал в роли императора. Сразу после создания Империума Секундус воины из всех легионов принялись требовать его внимания. Это прошло, когда расколотые легионы влились в разноцветные ряды армии: в конце концов, они были воинами и, когда шок от предательства прошел, принялись думать, как отомстить. Но место легионеров заняли смертные люди со всей империи Жиллимана. Государственные дела поглощали целиком, и им было все равно, номинальный правитель перед ними или нет. Сангвиний даже не представлял, как Робауту удается управлять такой обширной коллекцией миров, не выходя из себя каждые десять минут. Когда площадь была заполнена, она действительно казалась совсем небольшой.

Не все просители приходили по делу, некоторые просто хотели взглянуть на Сангвиния. Эти паломники тревожили его, но число их росло с каждым днем. Они страстно любили своего божественного ангела-императора и рассказывали про него истории, на фоне которых правда меркла. Ходили слухи, что растет культ, в котором его почитают как бога. Это пугающее повторение Лоргаровой ереси было даже сильнее из-за страха, что Терра пала от руки Воителя. Теперь и Сангвиний столкнулся с неприятной необходимостью отрицать свою божественную природу.

Он был ангелом лишь с виду. Он не был богом.

Все позвоночные организмы на Терре были тетраподами — имели строго четыре конечности. У него было шесть. Он сильно сомневался, что к нему относились бы с таким почтением, имей он дополнительную пару рук вместо крыльев. Ни у одного из его братьев не было лишних конечностей или чего-либо подобного. Восхищаться четырехруким императором было бы сложно.

У всех примархов были свои особенности: похожий сверхчеловеческий организм, но уникальный набор многочисленных талантов, которыми наделил их отец. Некоторые имели физические странности, но почти все были получены не от отца: руки Ферруса, отсутствующий глаз у Магнуса, угольно-черная кожа Вулкана, варварские импланты Ангрона. Возможно, в его случае было то же самое, и крылья ему дал кто-то другой? Он знал, что это не божественный дар, и всегда боялся, что причина их появления лежит совсем в иной стороне, а после Сигнуса эти страхи только усилились.

Его крылья были мутацией и делали единственным выродком среди всех примархов.

И тем не менее они были частью его тела с рождения. Да, в глубине души он боялся знать, откуда они взялись, но тем не менее любил их всем сердцем. Они принесли много хорошего. В конце концов, разве не их красота удержала от убийства племена Ваала, всегда ненавидевших мутантов? А одиноко паря в небесах Макрагга, он не раз задумывался, что, быть может, именно страх порчи, который вызывали в нем крылья, и не дал ему оступиться.

Макрагг подвергал его испытанию, как в свое время подверг Сигнус, только испытание было иным. Если на Сигнусе ему пришлось овладеть своей врожденной яростью, то здесь ему следовало пойти дальше и научиться терпению, прежде чем придет время новой встречи с Ка’бандхой. Она была так же неизбежна, как смерть в его видениях.

Он иронично улыбнулся. Ярость зарождалась в нем легко; спокойствие же, за которым можно было ее спрятать, давалось куда тяжелее, хотя он и давно его тренировал. Терпение никогда не было его сильной стороной.

Высокие двери в аудиенц-зал широко распахнулись при его приближении. Длинный проход, изукрашенный, как соборный неф на каком-нибудь провинциальном мирке, разделял надвое очередное огромное пространство. В приемные часы здесь тоже возникало столпотворение, но вечером не оставалось никого, кроме его почетной стражи. Статуи макраггских боевых королей выстроились вдоль дороги к дальней стене, где второй комплект дверей, гигантских, бронзовых, встроенных в многосводчатую арку, вел в переднюю комнату тронного зала. Сангвиний направился к ним, испуская резкий запах свежего воздуха, и вместе с этим запахом уходило последнее ощущение свободы.

— Надеюсь, это что-то важное, Азкаэллон, — сказал он про себя.

Вторые двери открылись. Приемная была крохотной в сравнении с площадью и прошлым залом — в восемь его шагов длиной. Вдоль одной стены тянулись окна с изящными каменными масверками. Они выходили прямо на Крепость Геры — на ее искусственные скалы, покрытые огромными плитами облицовочного камня и резко уходящие на триста метров вниз, прямо к городу. Почти всю правую часть комнаты занимала статуя невысокой художественной ценности, но стояла она здесь не для красоты. Она была напичкана взрывчаткой и служила последним, отчаянным средством защиты от тех, кто вздумает отправить нового императора в могилу к старому.

Сангвиний остановился перед Повелителем Человечества.

Император смотрел в сторону, сосредоточив взгляд пустых глаз на невидимой дали.

— Зачем Ты погиб, Отец? — прошептал Сангвиний. — Прости, что посмел взять Твой титул. Робаут говорит, что Ты бы понял. Но я в этом больше не уверен. — Он коснулся бронированной ноги статуи. — И прости, что ни в чем не уверен. Прости, что мы тебя подвели.

Сангвиний поклонился в пояс и коснулся лба, а затем прошел через золотистые двери в тронный зал.

Это был очередной гигантский зал с широким и высоким купольным потолком, который поддерживали два ряда колонн. По низу купола шел балкон, обрамляя центр с троном.

«Моего трона», — подумал он. Мысль была нелепой, да и все это казалось игрой.

Тронный зал был так велик, что Сангвиний мог бы в нем летать, но он предпочитал этого не делать, поскольку в такие моменты чувствовал себя птицей в клетке, а потому пешком пошел вдоль длинного нефа.

— Азкаэллон? Сын мой, я здесь. Что за проблемы заставили тебя оторвать своего примарха от медитаций?

Ответа не было. Одно из знамен вдоль прохода затрепетало на возникшем ниоткуда сквозняке. Сангвиний мельком взглянул на него, отметив, что нижний край колыхался возле того участка стены, на котором Жиллиман выместил свой гнев.

Сангвиний обернулся. Почти все напольные канделябры потухли. В воздухе висело несколько люменосфер, но их тусклый свет не мог прогнать тени, в иных местах настолько плотные, что даже глаза примарха с трудом могли в них что-либо увидеть. В зале стоял холод. Перья шевельнулись, когда кожа вокруг их стержней сжалась.

Он остановился и принюхался. Сквозь холодный запах приближающегося дождя чувствовалась вонь давно не чищенной скотобойни.

Он нерешительно продолжил путь, выискивая опасность всеми органами чувств. Что-то было не так.

Сангвиний вдруг пожалел, что не стал надевать полный комплект брони.

— Азкаэллон? — крикнул он. Имя громом разнеслось по пустому тронному залу.

Он приблизился к трону, поблескивающему под столбом света.

Жиллиман не отличался страстной натурой, но проявлял настоящий талант к театральности, когда ему это было нужно. Сангвиний поднялся на постамент, откуда можно было осмотреть весь зал.

— Свет! — скомандовал он, но свечи не зажглись, хотя должны были. Редкие люменосферы оставались единственными источниками освещения.

Тени вдруг сгустились в самом черном углу. Сангвиний прошагал к нему. Зловоние усилилось, вынудив его наполовину вытащить из ножен меч.

Дойдя до угла, Сангвиний обнаружил на колонне темный плащ из смердящей, грязной ткани. Кто-то очень умело сложил его, придав ткани форму человеческого тела с помощью ловко образованных складок. Ангел коснулся плаща, и тот упал, окатив его зловонием. Меч с щелчком вернулся в ножны.

— Я сзади, Сангвиний, — раздался голос, тихий и в то же время наполняющий все пространство зала.

Сангвиний обернулся, его меч с мелодичным шелестом выскользнул из ножен целиком.

На троне сидел его брат, а Азкаэллон лежал у его ног, не шевелясь.

— Ave Imperator, — сказал Конрад Кёрз.