Скатилась звезда и погасла, и ничего нет. Но ничего ли? Пыль, оставшаяся от сгоревшего в атмосфере метеорита, невидимой порошей ложится на склоны гор, на океанские волны, на робкую листву лесов. Пылинка за пылинкой, микрон за микроном космическая пыль покрывает землю весомым слоем.

Вот так же, то яркими, то тусклыми звездами, мелькают перед нами люди. Проходят и исчезают бесследно. Бесследно ли? День за днем, встреча за встречей, человек за человеком незаметно наполняют жизнь опытом, любовью и ненавистью, определяют взгляды и привязанности, саму судьбу нашу…

Магнитофон воспроизводит лишь то, что услышит своим ухом-микрофоном, фотоаппарат изображает лишь то, что видит своим глазом-объективом. Живой организм перерабатывает пищу в аминокислоты. Только тем и может питаться живой организм, что переработано в свое. Потому он и живой, что всегда остается самим собою, что чужие радость и боль становятся своими радостью и болью, а чужие успехи или неудачи переосмысляются как возможность своих успехов и неудач…

Странно это было для Александра: оказавшись на чужбине, он только и думал о родине, ее месте среди других стран и народов, ее прошлом, настоящем и будущем. Он пытался найти этому объяснение и все придумывал разные сравнения со звездами, с магнитофонами, фотоаппаратами.

Они мчались на рыжем «фольксвагене» Вальтера к Бремену, и Александр не переставал удивляться немецким дорогам. Вчерашняя, когда ездили в Клоппенбург, казалась ему превосходной — гладкая, почти без разъездов, с частыми указателями и четкими белыми обозначениями осевой, обочин, поворотов-разворотов. Но автобан, по которому мчались теперь, казался прямо-таки аэродромной взлетной полосой. Точнее, двумя полосами, поскольку слева за стальным барьером была точно такая же дорога для встречного движения. Стрелка спидометра давно уже переползла цифру 120 и все не останавливалась. И ни тряски, ни беспокоящей вибрации. А слева «фольксваген» то и дело обходили другие машины.

— Какая же у них скорость? — спросил Александр.

— Двести или больше.

— Ограничений никаких, что ли?

— Каких ограничений?

— Скорости.

— Воздух ограничивает. Слишком большие скорости невыгодны. Бензина надо много.

Вальтер был спокоен и медлителен, как и большинство здешних немцев, с которыми Александр успел перезнакомиться. Он приехал рано, во время завтрака, и Александру пришлось поспешить: сказать немцу «подожди» столь же непочтительно, как сказать русскому «догоняй». Но утром Луиза все же успела сообщить ему новость, которую он ждал, хотя и не так скоро:

— Послезавтра мы уезжаем в Штутгарт.

— Вы вроде бы собирались попозже, — растерялся он. Такая срочность обязывала его ко многому: надо было побегать по магазинам, истратить оставшиеся марки и купить хоть что-нибудь из длинного списка. И требовалось побеспокоиться и о билете на обратный поезд Париж — Москва. Билет у него был, но в поезде может не оказаться места, так что место нужно было срочно бронировать. На ночь с послезавтра на после-послезавтра. Ехать с Кнауэрами в Штутгарт он не мог: успел убедиться, как дорог тут транспорт.

— Вы с нами поедете, — сказала Луиза. — В Штутгарте у нас живет дочь Эльза с мужем, у них свой дом. Мы погостим там немного и уедем, а вы можете остаться.

У него язык не поворачивался напомнить о куцых своих финансах. Он начал говорить, что с него и этого довольно: повидал Луизу, поглядел, как тут люди живут…

Луиза прервала, чего никогда прежде не делала.

— Вечером поговорим об этом. А пока поезжайте, Вальтер ждет.

Судя по темпераменту, Вальтер мог ждать хоть до вечера. Но это Александр понял лишь теперь, когда автобан стелил уже не первый десяток километров.

Дорогу стремительно перебежал темно-бурый заяц. Он мчался так быстро, что казалось, будто задние ноги отстают от него. Александр обеспокоился: на такой скорости столкновение даже с зайцем может дорого обойтись. Но Вальтер оставался таким же невозмутимым.

— Вы счастливый, — сказал он. — Я сколько езжу, ни разу зайца на автобане не видел.

Только теперь Александр разглядел в стороне сплошную металлическую сетку. За ней виднелась еще одна сетка, такая же высокая. Но этот заяц все же как-то проскочил. Значит, мог и другой? Он сказал об этом Вальтеру. Тот повернул голову, посмотрел на сетки и бросил коротко:

— Не проскочит. Починят.

И столько было уверенного спокойствия в его голосе, что Александр сразу поверил: действительно починят. А через минуту он уже и удивлялся своим страхам: если бы не чинили своевременно, как бы могли существовать такие сверхскоростные дороги?

Затем автобан пересек какой-то поселок, отгороженный от дороги двумя сплошными бетонными стенами, — и для того чтобы случайно кто не выскочил на дорогу, и как глухое ограждение от шума. А потом показались впереди шпили большого города. Бремен! Полста километров, а доскакали до него за каких-то двадцать минут.

Что он знал о Бремене? Только то, что сюда направлялись когда-то бременские музыканты из одноименной сказки братьев Гримм. И когда он увидел на улице бронзовое изображение этих музыкантов — осла, собаку, кошку и петуха, взобравшихся друг на друга, — то обрадовался им, как старым знакомым. И показалось: старина и сказочность тут на каждом шагу. Правда, прежде чем получить возможность делать эти шаги, Вальтеру пришлось долго колесить по городу в поисках стоянки. Суббота, город был переполнен машинами. Двадцать минут понадобилось, чтобы проехать от Ольденбурга до Бремена, и почти полчаса, чтобы найти место, где можно приткнуть «фольксваген». Зато, когда избавились от него и ушли не оглядываясь, почувствовали себя вольными птицами.

Это был не провинциальный Ольденбург с его тихими улицами: к старому центру Бремена и в обратном направлении двигались потоки людей. А в самом центре эти потоки разбегались по узким щелям старинных переулков. Здесь не ощущалось тесноты: лабиринты средневековых улочек каким-то образом умудрялись вобрать в себя современные массы людей.

Они долго бродили по этим невероятно узким — едва вдвоем разойтись — улочкам, словно по живописным ущельям с краснокирпичными стенами, с высокими и узкими — в три окна — домами. И самым интересным было то, что город этот не был музеем, в домах жили. Иногда удавалось заглянуть в окно или в раскрытую дверь и убедиться, что жили вполне по-современному, даже комфортно. А первые этажи сплошь были отданы крохотным магазинчикам, кафе, мастерским. За широкими окнами сидели девушки, не обращая внимания на глазеющую толпу, тянули что-то стеклянное в синем и длинном пламени газовых горелок. А в соседнем окне эти стеклянные поделки были уже выставлены для продажи. Чуть дальше в крохотном дворике стояли маленькие столики, люди отдыхали за ними, пили какие-то напитки из высоких бокалов. В тесных проходах возникали неожиданные скульптуры, бронзовые и мраморные, и фонтанчики, чудно подсвеченные витражами.

В одном месте дома отступали друг от друга, образовав небольшую площадь — десять шагов в длину и столько же в ширину. Здесь было не протолкнуться. Люди стояли вдоль стен и смотрели вверх, где между конусообразными крышами в три ряда висели колокольчики.

— Это же знаменитые бременские колокольчики! — восторженно говорили люди. — Сейчас играть будут.

Александр ничего не знал о них, но через минуту и ему начало казаться, что где-то слыхал об этих колокольцах.

И вот они зазвенели. Обыкновенно зазвенели, тихо и надтреснуто. Наши ростовские звоны, которые Александру пришлось слышать только в записи, в сравнении с этим треньканьем были могучим божественным пением хора ангелов рядом с надсадным хрипом пьяных забулдыг. Но это были старинные колокольцы, и им внимали с глубоким почтением. Как только они зазвенели, часть полукруглой башни, стоявшей в углу площади, вдруг начала поворачиваться, и там, где было окно, возник большой барельеф с надписью, рассказывающей об известном, о том, что человек с древнейших времен стремился покорить морскую и воздушную стихии. Барельефы сменялись один другим, сообщая замеревшим зрителям о первых самолетах и дирижаблях, о гигантских кораблях, переплывавших Атлантику. Этакий публичный телевизор дотелевизионной эпохи. Колокольцы тренькали незамысловатую мелодию, башня медленно поворачивалась, показывая свои простенькие картины, и люди внимали, и ни один не покинул площади, пока продолжалось это представление.

А расходились присмиревшие и, как хотелось выразиться Александру, просветленные. А самому ему было грустно. Он думал о том, какими простыми могут быть уроки патриотизма. Вот если бы в Москве была сохранена не музейная, а такая живущая часть старины, скажем в Зарядье, сколько бы огней каждодневно зажигала она у холодеющих алтарей любви к Родине?!

Узкая улочка вывела на площадь с красивой старой ратушей, возле которой с мечом в руке застыл каменный Роланд — символ независимости вольного ганзейского города Бремена. Справа от ратуши на примыкающей площади тянул к серым тучам свои позеленевшие шпили еще более древний Дом Святого Петра. А рядом, на широких ступенях современного административного здания, группа музыкантов, одетых во все красное, наяривала жизнерадостные ритмы. Но никто на переполненной площади не танцевал, — не для того музыка, а просто для веселья по случаю субботы. Народ толпился возле торговых павильончиков, явно временных, разбитых лишь на сегодня. В некоторых торговали горячими сосисками и какой-то похлебкой в пластмассовых мисках. Люди охотно брали, с завидным аппетитом хлебали этот суп, присев на ступени, а то и стоя.

— Перекусим? — предложил Александр. Завтраки у немцев не по-русски легкие, а он и того не доел и теперь все чаще посматривал на столики, стоявшие повсюду, на вывески мелких кафе, которые были на каждом углу.

— Не здесь.

— Почему?

Вальтер оглянулся, и Александр понял: здесь для него непрестижно.

— Это что, кормежка бедных?

По телевизору ему не раз приходилось видеть подобные раздачи еды на улицах, но здесь это как-то не вязалось: среди такой роскоши — уличная похлебка?! Да и не походило это на телевизионные кадры: люди, толпившиеся возле сосисочных киосков, одеты были вполне прилично, на его глаз, и вовсе даже безбедно.

— Почему бедных? Просто здесь можно поесть дешевле. Стоимость еды такая, чтобы только заплатить обслуживающему персоналу.

— Но кто-то же платит за продукты?

— У нас много благотворительных организаций.

Толпа медленно переливалась из конца в конец площади. Суетились дети, шумливые, как и везде на свете, гуляли какие-то девицы, элегантные и симпатичные, стайка школьников терлась возле киосков, торгующих мишурой. Их было человек десять, одетых в одинаковые серые куртки с большими крестами на спинах, — этаких сопливых крестоносцев. Александру подумалось, что это, возможно, и есть неофашисты. Но мальчишки вели себя вполне пристойно, и он перестал обращать на них внимание. И вообще он здесь, сколько ни искал, не видел ни одного фашистского знака. Видно, неофашизм не пользовался старыми символами. Зато голубей видел предостаточно — на окнах домов, на дверях, на почтовых ящиках. Но он знал уже: голубой голубь здесь может означать все что угодно — и пацифизм, и откровенный антисоветизм. Если уж неофашисты кричат: мы за мир, то что мешает им прикрыться крыльями голубков?

На элегантно одетого господина, упорно разглядывавшего его, Александр сначала не обратил внимания. Увидел, лишь когда тот подошел, преспокойно сунул ему в карман какой-то листок и как ни в чем не бывало пошел по тротуару, изредка оглядываясь. Листок был размером с почтовую открытку. В первый миг Александр ничего не мог понять: какая-то грудастая баба на одной стороне, изображенная в непристойной позе и перечеркнутая жирно крест-накрест, а на обороте двое голых мужчин, слившихся в танце.

— Гомосексуалисты, — с серьезным видом пояснил Вальтер. — Ищут партнеров.

Александр бросил открытку на брусчатку, словно она ожгла ему руки. Заметил укоризненные взгляды прохожих, но поднять открытку не мог.

Открытку поднял Вальтер, отнес к урне и бросил как ни в чем не бывало. А у Александра не проходило ощущение, будто только что держал в руках нечистоты, и он все ходил с растопыренными пальцами, не решаясь даже достать носовой платок.

— Купите, пожалуйста, воды, — попросил он.

Вальтер взял бутылку минералки и половину ее вылил на руки Александру, вслух удивляясь такому чистоплюйству русских: открытка же чистая, не грязнее всей другой печатной продукции.

Но Александр все не мог успокоиться. Случись подобное в Москве, он бы догнал этого типа и набил ему морду. За оскорбление, за то, что осмелился увидеть в нем своего. Здесь за такое не били, здесь за каждым признавалось право на любое пакостничество.

Маленький этот случай заставил вспомнить о разрекламированной сексуальной свободе Запада. В Москве с приятелями не раз говорили об этом. Он даже обещал, что хоть разок сходит на секс-фильм. Из любопытства. А теперь понял: не сходит. Не сможет перебороть себя, зайти вместе с прыщавыми подростками в зал кино и делать вид, что его, сорокачетырехлетнего старпера, ничего там не интересует, кроме искусства.

Но реклама секс-фильмов, как нарочно, теперь лезла ему в глаза. Правда, была она довольно пристойной — этакие сороконожки в витринах, похожие на рекламу заграничных колготок, что продаются в наших галантерейных магазинах. И только один раз в какой-то витрине резанули глаз растопыренные голые женские ноги. Он отвернулся и после все отворачивался от витрин, где были выставлены какие-либо журналы, боялся вновь увидеть подобное и хоть на секунду задержать взгляд на этих картинках. Он стеснялся Вальтера, стеснялся прохожих, равнодушными тенями шествовавших мимо, стеснялся самого себя. Но скоро сделал заключение, что немцы все же не лишены чувства меры: откровенно порнографические картинки больше не попадались.

Обедать Вальтер повел в универмаг. Переходя с эскалатора на эскалатор, через пестрые, яркие, многоцветные, шумные торговые залы добрались до пятого этажа, где была, как сказали бы в Москве, столовая самообслуживания. Прогулялись с подносами, взяли что-то мясное на больших глубоких тарелках, поставили по бокалу пива и уселись за пустующий столик. Обед был сытный, но довольно скромный, и Александр подумал, что немцы все же скупы. Приехал бы Вальтер в Москву, Александр непременно потащил бы его не просто пообедать, а основательно посидеть если не в «Берлине», то в каком-либо ином первоклассном ресторане. Выложил бы ползарплаты, но не ударил в грязь лицом. Иностранец как-никак, друг его друзей. Но он заставил себя не больно-то придираться и ел молча, утешая себя старой поговоркой о своем уставе, с которым негоже лезть в чужой дом.

— Вы могли бы жить у нас? — неожиданно спросил Вальтер.

— Как видите, живу, не хвораю.

— Нет, остаться и жить?

— Как это?

— Очень просто. Бывает же, остаются.

— Просто? Хм… А чего мне тут делать?

— Работать.

— Работать не могу. Посольство ФРГ разрешило мне въезд в страну как раз на том условии, что я не буду требовать работу. И штамп в паспорте поставили.

Он решил свалять дурака, и Вальтер прекрасно его понял.

— Я спрашиваю в принципе, — сказал он.

Александр задумался. Если и в самом деле мысленно примерить на себя эту жизнь? Не просто приехать, нахватать сувениров, попить пива и — до свидания, а жаться над каждой маркой, таиться от друзей, когда хочется отвести душу искренностью, рассчитывать каждый пустяк, прикидывая, нужно ли делать то или это?.. Не-ет!.. Безалабернее наша жизнь, но и открытее, нерасчетливее, но и душевнее…

— Пожалуй, не смог бы.

— Почему?

— Да вот ведь… — Он задумался, как бы сказать, чтобы не обидеть. — Живете вы, конечно, богато: хожу по магазинам и… балдею, — не найдя подходящего слова, добавил он по-русски.

— Что такое «балдею»?

— Ну, в общем, есть на что посмотреть. — Ему не хотелось влезать в лингвистические дебри. Да и как объяснишь? — Магазины богатые, ничего не скажешь, но к ним быстро можно привыкнуть…

— Да-да, привыкаешь.

— Вот ведь что любопытно: хожу я и думаю вовсе не о том, что бы себе купить. Ничего мне не нужно, понимаете? Хотелось бы купить и то и это, но — для родных, для друзей. Только и думаю, как приеду домой, да как буду выкладывать подарки, да как все обрадуются. А?..

Вальтер молчал. Понимал ли, нет ли, — не догадаешься. Очень хотелось разжевать эту мысль, сказать, что у них тут все живут собой, учитывая каждую сегодняшнюю трату, чтобы потом не оказаться в безденежье. А его финансовые заботы дальше одной получки не распространяются: есть деньги — можно тратить, нет — перебьемся. Ничего не сказал. Не был уверен, что хорошо это — не думать о завтрашнем дне. Не получилось бы, что кичится легкомыслием.

Порой человек видит не то, что вокруг, а к чему у него есть настрой. До этого разговора кидались ему в глаза одни красоты. Но когда возвращались к машине, он вдруг задержал взгляд на музыканте, игравшем на аккордеоне какую-то печальную мелодию. Стоял он в туннельном переходе под дорогой, где было сумрачно и холодно, — сквозило, как в трубе, — и Александру все казалось, что музыкант не сжимается над своим аккордеоном в такт музыке, а просто ежится от холода.

У выхода из того же туннеля они едва не запнулись за вытянутые поперек тротуара длинные ноги какого-то немытого и нечесаного парня, сидевшего у стены. Парень сидел с закрытыми глазами и, похоже, спал, но небольшую картонку с какой-то надписью держал крепко. Александр не наклонился, чтобы прочесть надпись: не любил алкашей.

— Там написано «Я голоден», — сказал Вальтер таким тоном, будто он все тут заранее знал. И добавил с мстительной иронией: — Вы ведь только и думаете, что о других, отдайте же ему свои деньги.

Александр оглянулся: парень был явно не в себе, не алкаш, так наркоман. Но назло Вальтеру захотелось бросить парню хотя бы одну марку. Он вернулся, но ни кружки, ни шапки рядом с парнем не нашел. Подумав, положил белую монету на острое обтянутое серой грязной брючиной колено и пошел прочь. Сзади кто-то засмеялся, но он не оглянулся. Он не чувствовал никакого удовлетворения от этой милостыни, ему почему-то было стыдно.

Когда проезжали через привокзальную площадь, Александр увидел на стене размашистую надпись: «Nur Banken sind frei!» — «Только банки свободны!» Сказал о ней Вальтеру. Тот мотнул головой в сторону, но ничего не ответил. И Александр не знал, что еще сказать. Надпись была, по его мнению, донельзя правильной, он искал в душе своей какой-либо отклик и ничего не находил. Пусто было в душе. Чужая боль не болит? Он оглянулся, но надписи уже не увидел: ее заслонил угол соседнего дома.

Обратно ехали так же быстро, не ехали — летели.

— Хотите посмотреть, как я живу? — спросил Вальтер, когда за обочиной промелькнул большой трафарет — «Oldenburg».

— С удовольствием.

— Только заеду, куплю молока к чаю.

— Молоко — это хорошо, — сказал Александр. Стакан молока — было как раз то, чего ему сейчас больше всего хотелось.

Рыжий «фольксваген» подкатил к небольшому магазинчику с единственной витриной, заваленной всякой всячиной. Через минуту Вальтер принес две крохотные, граммов по пятьдесят в каждой, бутылочки с молоком, кинул их в ящичек под приборной доской. А еще через несколько минут «фольксваген» остановился возле невысокого зеленого заборчика. От калитки к дому вела асфальтовая дорожка. Дом был одноэтажный, но довольно большой; на зеленый лужок глядели несколько широких безрамных окон.

Внутри дом показался Александру еще больше: прихожая, кухня, кабинет, спальня, комната для гостей, просторная гостиная с диваном, камином, телевизором, всякими радио-видео. А посередине — просторный вестибюль, что ли? — Александр не знал, как и назвать, — служивший столовой. Как у Луизы. Только здесь было широкое окно во всю стену и стеклянная дверь. Создавалось впечатление, что зеленый лужок там, за стеклом, был продолжением зеленого паласа здесь.

— С кем вы тут живете? — спросил он, оглядываясь вокруг.

— Один.

— Один? Зачем одному столько?.. Ах да, — догадался он. — Жениться, наверное, собираетесь?

— Пока не собираюсь.

— Ну от невест, наверное, у вас отбоя нет.

Вальтер пожал плечами и ничего не ответил.

— А где вы работаете? — только теперь догадался спросить он. И подумал, что в Москве спросил бы иначе: «Кем вы работаете?» Потому что у нас чаще всего от профессии заработки, а не от места работы.

— В банке.

— И вы в банке?!

Вальтер опять ничего не ответил. Он умел игнорировать вопросы, на которые не хотел отвечать. И ни один мускул не вздрагивал на его лице, словно никто ни о чем не спрашивал. Так не умел никто из множества знакомых Александра, даже Луиза не умела, не говоря уж о Катрин.

Разговор не клеился. Они пили чай, чуть-чуть забеливая его молоком, ели холодный пирог, испеченный, по-видимому, одной из приходящих невест Вальтера, и молчали.

Затрещал телефон. Вальтер взял трубку, ответил кому-то холодно и односложно.

— Катрин звонила, — сказал он через минуту.

— Вы ее знаете?!

— Я сказал, что вы у меня. Она сейчас приедет.

С Катрин, конечно, будет веселей, но пока тоже надо было о чем-то разговаривать. Его угнетала эта огромная квартира на одного. Все казалось, что там, в комнатах, еще кто-то есть. Он со своей донельзя ужатой планировщиками трехкомнатной квартирой в стандартном доме казался себе заморышем, которому остается только глядеть в рот этому «банкиру». Но унижаться не хотелось, хорохориться по принципу «у советских собственная гордость» тоже не хотелось, и он не знал, как себя вести. Еще несколько минут назад можно было поблагодарить за внимание и попросить подбросить куда-нибудь к центру, откуда он нашел бы дорогу домой. Но теперь приходилось сидеть и ждать Катрин.

— Вы, наверное, очень богатый человек? — спросил Александр, решив наплевать на приличия и спрашивать, что пожелается.

Думал, что Вальтер опять отмолчится, но он ответил:

— Я простой банковский служащий. Дом этот купили мои родители десять лет назад, тогда это было дешево. Перестраивать пришлось. Все делал своими руками…

И стало как-то проще. И Александр встал, снова прошелся по комнатам, вслух восхищаясь аккуратно выложенными керамическими плитками на кухне, необыкновенным рисунком на обоях спальни, продуманным интерьером гостиной, хитроумным запором стеклянной двери, которая, если нажать на рычаг, поднималась вся разом и только тогда открывалась. То, что сделано своими руками, по его всегдашнему убеждению, заслуживало восхищения.

— Хотите посмотреть телевизор? — предложил Вальтер.

О, конечно, он хочет посмотреть телевизор, это проклятие людей думающих и подлинный спаситель бестолковых компаний!

Вальтер взял со стола какую-то коробочку, нажал на кнопку, и телевизор сам собой включился.

— Дистанционное управление, — похвастал он. — Направьте на телевизор и нажмите кнопку. Любую.

Александр взял коробочку, нажал на кнопку. На экране появились цветы. Передавали что-то о садах и садоводах. Он нажал другую кнопку, и комнату наполнила веселая мелодия ритмической гимнастики. На экране танцевали, прыгали, извивались улыбчивые парни и девушки, мальчишки и девчонки, пожилые господа и молодящиеся фрау. Это был очень красивый урок, под такую музыку самому хотелось танцевать и прыгать. Но Александр все же переключился на другую программу, по которой шел фильм для школьников, страшный, сумбурный, бестолковый. Очень скоро он надоел, и Александр снова включил ритмическую гимнастику.

— Хотите видеофильм? Детектив, комедию? Что любите?

— Я люблю исторические.

— Есть и такой. Из жизни Древнего Рима. Американский фильм.

— Давайте.

Те американские фильмы, которые ему приходилось видеть, обычно грешили историчностью, зато были отлично сняты. Особенно массовки, битвы.

— Один из самых кассовых фильмов, — говорил Вальтер, копаясь в шкафчике под телевизором, переставляя кассеты. — Побил все рекорды сборов. Называется: «Калигула, взлет и падение тирана». Как о нем писали: «Фильм-исследование о власти и безумии, о терроре и извращении».

Об императоре Калигуле Александр знал только то, что это был один из самых отъявленных мерзавцев, в и без того богатой мерзавцами истории Древнего Рима. Он развалился по-барски в углу уютного дивана и приготовился насладиться высоким искусством, которое в сочетании с исторической достоверностью было для него, любящего все историческое, искусством вдвойне.

Он насторожился, когда увидел на экране бассейн, в котором плавали обнаженные девицы. Но успокоил себя: какой американский фильм без изюминки? Потом пошли сцены, где Калигула с помощью сообщника задушил отца и содрал с его пальца императорский перстень — символ власти. Потом Калигула приказал схватить этого своего сообщника и казнить вместе с другими, помогавшими ему прийти к власти. В сцене казни не было ничего исторического: постановщики фильма явно выдумали ее для устрашения зрителей. На поле огромной арены, напоминающей современный стадион, были закопаны люди, головы торчали над землей как кочаны. По полю с современным механическим шумом двигалась гигантская машина, большими серпами срезала головы. Они дергались, видя приближающиеся серпы, вскидывали белые от ужаса глаза на императора, моля о пощаде. Но император веселился, кидал чем ни попадя в головы, стараясь попасть побольнее. И толпа на трибунах улюлюкала и кидала камни в обреченных. И было во всей этой сцене механической безжалостности машины что-то мерзостное, унижающее. Хотелось закрыть глаза и не смотреть, но Александр заставлял себя не отворачиваться. Смотрим же мы, к примеру, кинокадры американских ковровых бомбежек во Вьетнаме. Летят бомбы, вспухают внизу частые пузыри разрывов. Только что не видим разорванных взрывами людей. Та же машина убийства, и летчики, будто зрители в этом фильме, с удовлетворением отмечают, что бомбы легли как надо. И современный Калигула сидит в штабе, радостно выслушивает сообщение об «удачно» проведенной бомбежке. Механическое убийство, когда убийца не испытывает ни состраданий, ни даже угрызений совести. Он лишь частичка властвующей машины убийства, выполняющая высшую волю.

А еще думал Александр, что фильм хоть и слишком натуралистичен, но все-таки правдив. Он и сам раньше верил: прежде чем развалиться, Древнеримская империя должна была основательно прогнить. Общество, где труд презирался как удел рабов, а бездеятельность и праздность считались высшими добродетелями, такое общество неизбежно должно было само себя отравить. Александр всегда считал, что не готы уничтожили Римскую империю, она сама себя уничтожила, а готы захватили лишь то, что не могло даже сопротивляться. О какой производительности труда можно говорить, если труд презираем? На запад и на восток отправлял Рим свои легионы, чтобы пригнать новые тысячи рабов. Но, оказавшись в рабстве, вчерашние свободные производители работать не хотели. Их или убивали, или гнали на работу палками. Но какая производительность у работающих из-под палки? И требовались новые тысячи рабов. И все повторялось: рабы под ударами бичей работали кое-как, свободные работать не желали, поскольку в обществе господствовала мораль, презирающая труд как удел рабов… Жестокость и безнравственность не могли не становиться нормой.

Каким же светом должна была показаться людям, потерявшим веру в самих себя, стремительно распространявшаяся в те далекие времена вера в высшее предначертание добра! Что же случилось с людьми? Не верящие ни во что, они вдруг начали самозабвенно верить в абсолютную истину. И никакие муки, никакие зверства тех же императоров не могли отвратить их от этой веры. Что случилось с людьми?.. Теперь Александр знал, что на этот вопрос мог быть лишь один ответ из двух: либо и в самом деле на Землю явился посланник высших сил, либо общество настолько скомпрометировало себя, что вера в необходимость иных начал стала всеобщей…

Он смотрел этот чем-то и пугающий его, и привлекающий фильм и словно бы не замечал того, что навязывали ему постановщики: обыденность садизма, безнравственности, жестокости.

У двери мелодично промурлыкал звонок.

— Катрин, — сказал Вальтер. Он протянул руку куда-то за диван, что-то включил. И Катрин влетела в комнату, веселая, разнаряженная.

— Эту гадость смотрите? — сказала она, усаживаясь рядом с ним на диван. — Конечно, что еще смотреть современным мужчинам.

И замолкла, сама стала смотреть сцены, по мнению Александра, отнюдь не предназначенные для женских глаз. А на экране Калигула повел целомудренную невесту одного из своих офицеров на кухню, чтобы там изнасиловать ее, и приказал этому офицеру быть рядом. «Смотри! — кричал он. — Именем сената и народа Рима — смотри!» И офицер смотрел, и Александр смотрел, и Катрин смотрела бесстыдно-натуральное. Все смотрели, что делает император с девушкой. От имени сената и народа Рима. Александру хотелось уйти, но он не знал, как это сделать. Было в этом смотрении что-то нехорошее, будто и он сам, как и те сенаторы, помалкивавшие при жестоких бесстыдствах Калигулы, своим молчаливым участием способствует его, Калигулы, существованию на белом свете.

— Хватит! — сдерживаясь, сказал он.

Вальтер удивленно посмотрел на него и выключил изображение.

— Смотрите, если хотите, — спохватился Александр. — А я пойду.

— Я обещал Луизе привезти вас, — сказал Вальтер.

До дома Александр не доехал, попросил высадить его возле театра. Катрин тоже вышла из машины, и после того как Вальтер уехал, они некоторое время шли рядом, не прикасаясь друг к другу.

— Пойдем ко мне? — неуверенно спросила она.

— Мне надо побыть одному.

— Побудь, — сразу согласилась. — Потом приходи. Дорогу помнишь? Я хоть тебя накормлю. У Вальтера этого не дождешься.

— Ты пирог ему пекла? — ревниво спросил он.

— Какой пирог?

— Это я так…

Ему полегчало от ее слов. Она была, право же, не глупа.

Было еще светло, но магазины все, как один, светились витринами. Он перешел улицу и углубился в паутину знакомых торговых переулков. Захотелось выпить. Зайти куда-нибудь и попросить водки? Вспомнил, что ему есть куда пойти, приглашали, и он направился прямиком на Цветочную улицу. Вот знакомый кондитерский магазин на углу. Он был еще открыт, но лотки с улицы все убраны. Александр постоял возле конфетной витрины, чувствуя, как затихает в нем внутренняя дрожь, не оставлявшая с того момента, когда он почти крикнул: «Хватит!» Что-то успокаивалось в нем, приходило знакомое умиротворение. От конфетных витрин ровно восемь шагов до витрин магазина модной одежды, где были выставлены совершенно фантастические цены. Дальше был хозяйственный магазин, затем книжный, а напротив — знакомая пивная. Он пошел по улице и вдруг увидел Луизу. Она рассматривала журналы в книжном магазине, но все время посматривала сквозь витрину на улицу и, увидев Александра, тотчас вышла. Затормошила его обрадованно:

— Чашечку кофе, чашечку кофе.

— Я бы чего-нибудь выпил, — сказал он, показывая на пивную.

— Не здесь, только не здесь…

Она потащила его обратно мимо хозяйственного магазина, и одежного, и кондитерского, свернула в совсем узкий переулок, куда он еще не заходил, и вывела на площадь возле театра.

— Дома все есть. И завтра рано вставать.

— Чего завтра-то рано? — удивился он. — Завтра же свободный день.

— Завтра мы последний день в Ольденбурге, — уточнила она.

— Последний день. Поболтаюсь по городу последний раз, куплю кое-что.

— Купите в Штутгарте.

Он даже остановился, пораженный ее бестолковостью. Нет же денег на дорогу, неужели не понимает?

Она порылась в сумочке, вынула белую картонку. Это был железнодорожный билет от Ганновера до Штутгарта и обратно стоимостью 160 марок.

— Вот, чтобы вы больше не говорили.

— Зачем, Луиза? — Он растерялся от такой щедрости. — Я же не смогу отдать марки.

— Пойдемте домой, пойдемте, завтра рано вставать, — простецки перевела она разговор на другую тему.

Он шел за ней, — со стороны посмотреть, вел ее под руку, на самом же деле, он это чувствовал, именно шел за ней, — и все думал о загадочном немецком характере. Все-таки не скопидомы они, просто расчетливы. И не такие уж сухари, просто сознательно сдержанны…