– У тебя неимоверно серьезный вид, – поддразнил Гидеон, улыбаясь жене, ведь сегодня настроение у него было особенным, потому что она наконец открыто призналась ему в своей любви – как и он.

– Дело очень серьезное, и тебе непременно нужно об этом узнать. Завтра утром я выхожу замуж за лучшего из рыцарей леди Виржинии!

– Знаю… Она была замечательной, верно? – В его глазах мелькали искренние любовь и восхищение. – Я был кукушонком в ее гнезде, и все же ей удалось меня полюбить. Одному Богу известно, что она припасла для вас, Уинтерли. Вы всегда были ее любимчиком.

– А значит, вы все-таки говорили обо мне с женой? Как лестно думать, что я играю настолько важную роль в ваших разговорах – а ведь мы случайно встретились совсем недавно!

– На самом деле вы никогда не играете важной роли в наших беседах, когда мы наедине. Жаль вас разочаровывать. Просто моя жена отличается огромной чувствительностью и поразительным здравомыслием.

– Чушь, вы оба одинаково безумны, но, пока вы вместе, не думаю, что это как-то затронет весь остальной мир. Желаю вам счастья, сэр Гидеон и леди Питерс-Уинтерли-Лорейн, но прошу: ограничьтесь собственными делами в будущем, а от моих держитесь подальше. – Уинтерли элегантно развернулся и отошел от них.

– Калли, по-моему, он все-таки хороший в глубине души. – Гидеон тряхнул гривой черных волос, думая о загадке, которую представлял собой его кузен и… ну да, его друг.

– По-моему, тоже. Может быть, леди Виржиния в конце концов была права насчет него.

– Почему ты решила, милая, что она относилась к Джеймсу по-особенному? – рассеянно спросил он, стараясь не смотреть на нее слишком пытливо и забыть о сильном взаимном желании – оно снова стало невыносимым, хотя еще не объявляли, что ужин подан, и их отсутствие на празднике в их честь стало бы слишком заметным и невежливым.

– Потому, разумеется, что его она оставила под конец. Она начала с лорда Фарензе, очевидно, потому, что он наименее упрямый из всех упрямых Уинтерли, и двигалась дальше, пока не наткнулась на самый крепкий орешек из всех. Она говорила тебе, что его судьба зависит от тебя?

– Наверное, ты в самом деле ведьма, если знаешь об этом куске из ее завещания. Я что, разговариваю во сне?

– Только не о Джеймсе Уинтерли, к моей большой радости, – усмехнулась она, притворно скромно глядя на него.

Неужели он в самом деле разговаривает во сне?

– Не нужно было жениться на романистке, – ответил он.

– А мне кажется, что нужно. Подумай о том, как это когда-нибудь оживит нашу скучную жизнь в роли хозяев этого замка, – заметила она, намекая на самые разные сценарии, которые вплетались в ее самые необузданные фантазии, способные придать изюминку их семейной жизни. – О, Гидеон, не отвлекай меня! Дедушка ни за что не простит нас, если мы сегодня не позволим носиться с нами, как со знаменитостями.

– Думаешь, кто-нибудь из них будет шокирован? – спросил он, обводя жестом собравшихся Уинтерли, Бенбергов и Сиборнов: гости разбились на пары; казалось, все их внимание так же поглощено своими супругами в лучших вечерних нарядах, как она была поглощена Гидеоном. – По-моему, сегодня никто не засидится за столом допоздна.

– Согласна с тобой, и ты был прав, Гидеон…

– Конечно, – перебил он ее, пародируя тон адвоката.

– Я собиралась сказать, что ты прав относительно своих друзей и всех своих тайных родственников. Они мне нравятся, тем более что все они влюблены в своих жен. Даже леди Фрейя Сиборн как будто больше интересуется собственно своим мужем, чем тем, кто в какой постели был зачат; я слышала, что ее брат очень высокомерен.

– Она милая девушка и совсем не заносчива, ведь ей удалось приручить Ричарда Сиборна! Кроме того, она обладает исключительным вкусом в одежде. – Он метнул пылкий взгляд на платье жены, которое так искусно сшила присланная леди Фрейей портниха, – мерцающее розовое платье, которое так хорошо оттеняло сливочную кожу Калли и ее почти прирученные черные волосы и лучистые карие глаза; благодаря искусному вырезу и складкам платье подчеркивало ее тонкую талию и женственные изгибы. Оно явно пришлось по вкусу Гидеону. – Ты в самом деле прекрасно выглядишь, милая, – добавил он, не сводя пылающего взгляда со знаменитой подвески с бриллиантами и жемчугом, которую наследник Лорейна всегда дарил своей невесте накануне свадьбы. Судя по блеску в его серо-зеленых глазах, она поняла: он предпочитает, чтобы на ней, кроме этой подвески, ничего не было.

– Прекрати, Гидеон! Предупреждаю: если не будешь вести себя как следует, я долго не выдержу.

– Калли, я вел себя как следует много лет, и смотри, до чего дошел. – На миг в его взгляде отразились все прошедшие годы, а ее глаза наполнились слезами при мысли о суровом испытании, которому она подвергла их обоих.

– Зато теперь мы здесь, – робко произнесла она, как будто не вполне уверенная, достаточно ли этого за девять лет мучительного самоотречения.

– Значит, ожидание того стоило – каждое мучительное мгновение, – отозвался он куда более весело.

– Верно, но, по-моему, Гидеон, я снова жду ребенка, – прошептала Калли.

Она несколько дней собиралась сообщить ему новость, но не находила времени: они были так заняты любовью, что она забывала обо всем, кроме него. Или, если быть абсолютно честной с самой собой, как только она это ощутила, тяжелые воспоминания прошлого перестали преследовать ее.

– Знаю, – ответил он так тихо, что она скорее прочла это по его губам, чем услышала.

Конечно, он сразу все понял, да и как могло быть иначе?

– Ты ничего мне не говорил, – так же неслышно произнесла она, вспоминая, как они занимались любовью все прошедшие недели, заново узнавая друг друга – телесно и духовно, – и поняла, как она глупа. – Конечно, ты наверняка все понял. Ведь мы с тобой уже не неопытные юнцы.

– Я почувствовал, – был ответ.

Она поняла, что он имеет в виду не только то, что у нее набухла грудь, и даже не то, что ей время от времени приходилось вскакивать из постели и убегать, чтобы сделать свои дела в ночной горшок.

– Ты не возражаешь? По-моему, нам следовало быть более осторожными.

– Я не мог, Калли, – хрипло признался он, как будто в нем существовал какой-то изъян, который выражался в том, что он так пылко ее хотел, ведь им нужно было срочно возместить отсутствие любви за девять прошедших лет. – Стоит мне лишь посмотреть на тебя, и вот я тебя уже хочу. Нет, не совсем так. Я хочу заниматься с тобой любовью до тех пор, пока весь окружающий мир не исчезнет и не останемся только мы с тобой. Мне не нужно даже смотреть на тебя… По правде говоря, любимая, я снова забыл, что должен бережнее относиться к тебе, и мне очень жаль.

– А мне нет. – Она немного обиделась; получается, он считал, что она не хочет больше детей, во всяком случае, сейчас. – Я хочу этого ребенка, Гидеон.

– И я хочу, но тебя я хочу еще больше.

Она погладила его по упрямому подбородку.

– Мне все равно, кто что скажет, Гидеон! На сей раз я хочу, чтобы ты был со мной, когда настанет срок. Почему тебя не пускают, ведь каждый из нас вынужден был в прошлый раз мучиться по отдельности?

– Сам не знаю, любимая, есть ли закон, по которому муж не может видеть, как его горячо любимая жена рожает их общего ребенка.

– Значит, обойдемся без законов. Больше всех во время родов я хочу видеть рядом только тебя. Это наша семья. По-моему, мы оба имеем право решать, как это должно произойти.

– Если не возражаешь против того, чтобы я хватал всех докторов и повивальных бабок, каких удастся найти поблизости, чтобы они успокаивали мне нервы, – тогда да, миледи, я согласен.

– Ну и хорошо. Какой смысл считаться венцом творения, если иногда не вводить собственные правила?

– Никакого, моя Каллиопа. – Он нехотя отвел ее ладонь от своего лица – уж слишком откровенно она его гладила. – И не забывай, что тебя назвали в честь богини, хорошо? – Он взял ее руку, перевернул и поцеловал в ладонь, наказывая за то, что она так его заводит не в то время и не в том месте.

– А еще лучше, если я сейчас снова упаду в обморок. Тогда тебе придется нести меня на руках наверх и сидеть со мной, чтобы убедиться, что со мной все в порядке… Хочешь, любимый?

– Не думаю, что это повод бросить твоего деда, чтобы он один принимал гостей по случаю нашей свадьбы. Будет некрасиво, если новобрачных не окажется на приеме в их честь. Вспомни о приличиях, милая. Верю, и ты хочешь поскорее подняться наверх, но не стоит лишать старика радости.

– Я тоже так считаю. И все же это не его радость, а наша, – серьезно сказала Калли.

Неожиданно в голову пришло воспоминание о том, как он думал, что в первый раз его обманом заставили на ней жениться.

– Знаю. Мне бы хотелось сказать, что нас объединила любовь с первого взгляда, но, насколько я помню, при нашей первой встрече ты разбила мне нос и назвала червяком. Тогда тебе было шесть, а мне семь, так что придется договориться, что я полюбил тебя во вполне зрелом возрасте, в семнадцать лет, когда ты стала больше похожа на леди и была почти так же неотразима, как сейчас.

– На самом деле меня это вполне устраивает…

– Мистер и миссис Уиллоуби, мистер Томас Уиллоуби, – торжественно, нараспев объявил Крэддок с порога.

Калли краем глаза заметила, как дворецкий распахивает двери, и рассеянно подумала: должно быть, ужин подан. Может быть, им удастся покончить с ним как можно скорее, а потом под любым предлогом пораньше удалиться и начать праздновать очередное начало в их жизни и долгожданного младенца.

– Моя мать? – одними губами произнесла она и обернулась, глядя, как три вновь прибывших жмурятся от яркого света. Потом она круто развернулась, с подозрением покосилась на мужа и произнесла: – Гидеон Лорейн, если ты знал об этом и не сказал мне, сегодня я не пущу тебя в свою постель!

– Я понятия не имел, что твой дед их пригласил! – с вызовом ответил он, давая понять, что ее недоверие больно ранит его. – Однако, любимая, веди себя как следует и поздоровайся с матерью, как подобает жене баронета. – Он по-мальчишески улыбнулся, беря ее руку и кладя себе на сгиб локтя.

– Гидеон, я больше не собираюсь безропотно исполнять приказы, – прошептала она, пока гости расступались, пропуская их. – Смотри, до чего это нас довело, – добавила она, заставляя себя посмотреть в голубые глаза матери, где не было никакой теплоты по отношению к старшей дочери.

– Девять лет мира и покоя?

– Нет, вечность тоски и досады. Теперь помолчи и веди себя хорошо, муженек.

– Ах, вот вы где, дорогие мои, – приветствовал их лорд Лорейн. – А это…

– Твоя мать, – вызывающе заявила миссис Уиллоуби, глядя на Калли в упор и отказываясь отвести глаза в сторону или проявить интерес к более важной персоне – как раньше.

– Мама? – Как только это слово слетело с губ Калли, она поняла всю неуместность подобного обращения. Всю жизнь ей казалось, будто у нее нет матери, да и сейчас она ни в чем не была уверена.

– Дорогая, – сказала мать, и…

Боже, неужели в ее глазах настоящие слезы? Неужели она не шутит, неужели Калли все-таки дорога женщине, которая родила ее? Прошло целых двадцать семь лет; она родила еще одну дочь… неужели она в самом деле собирается признать себя матерью невесты?

– В этом я не уверен, миссис Уиллоуби. – Ее муж тряхнул седой головой и украдкой посмотрел на знатных гостей, среди которых вращалась его падчерица.

– Джайлс, теперь Серафина не смеет меня тронуть, ведь правда наконец выплыла наружу! Отказываюсь подчиняться ее требованию не признавать родную дочь! – перебила его жена с такой твердостью, какую Калли от нее не ожидала. – Мы с тобой много раз говорили об этом. Я непременно побываю на второй свадьбе Каллиопы.

Высокий молодой человек с темно-русыми волосами, как у отца, и орлиным носом вышел из тени и поклонился Калли с довольно милой улыбкой и веселыми искорками в ярких голубых глазах, которые он явно унаследовал от их общей матери.

– Должно быть, вы моя старшая сестра, леди Лорейн, если вы не против того, чтобы признать меня, – поздоровался он с таким видом, словно был по-настоящему рад познакомиться с ней. Кроме того, ему хватило такта отвлечь ее внимание от своих родителей.

– Всегда мечтала о младшем братике, – ответила Калли, и ей неожиданно оказалось легко ответить улыбкой на его улыбку и приглашение посмеяться над прошлым.

В тот единственный раз, когда их с Гидеоном пригласили в Уиллоуби-Мэнор, он был в школе, а младших дочерей мистер Уиллоуби поспешно удалил, чтобы они побыли с бабушкой по отцу, практически в тот же миг, когда гости постучали в парадную дверь. Это говорило о многом. Решимость матери и добродушие красивого юноши, который приехал сюда и старается показать, что он ей рад, дорогого стоили.

– Знай я вас, когда вы не были выше меня на целую голову, возможно, я и воспользовалась бы преимуществом старшей куда больше, чем сейчас.

– Зато я испытал большое облегчение, потому что был избавлен еще от одной сестрицы, которая отравляла бы мне детство!

– Мне следовало быть смелее и принять вас в свой дом вместе с вашей мамой много лет назад, – ворчливо перебил сына мистер Уиллоуби. – Конечно, мне было бы не по себе, а такой поступок вызвал бы пересуды соседей, но моя жена так и не простила себя за то, что оставила вас в доме священника в Рейне, когда мы поженились. Должен сказать, что ее проклятая сестрица расстаралась на славу и рассказала всем о ее юношеской драме. – Под конец он, фигурально выражаясь, протянул ей огромную оливковую ветвь.

– Мне было очень хорошо у дедушки Соммерса, – сообщила Калли матери, отлично понимая, что мистер Уиллоуби ни за что не принял бы ее полностью в свою семью и не стал бы растить как свою дочь, даже если бы много лет назад Калли переехала в Уиллоуби-Мэнор вместе с матерью. – И если бы я жила с вами все эти годы, я могла бы не встретить Гидеона, – солгала она почти убедительно, потому что прекрасно знала: ее дедушки позаботились бы о том, чтобы они встретились, где бы она в то время ни жила. А встреть она мечтательного молодого Адониса, каким он был в восемнадцать, разве могла она не полюбить его? Невозможно, решила Калли, глядя на него и находя его еще красивее и смелее, чем тогда, если такое возможно.

– Они созданы друг для друга, – снисходительно заметил лорд Лорейн. – Не скрою, дорогая, это я разослал всем копии писем Уилла, адресованные миссис Уиллоуби. Она позволила открыто рассказать правду, чтобы вас можно было наконец официально признать наследниками Лорейнов. Я рассказал ей о вашей второй свадьбе с этим повесой и послал приглашение для нее и ее близких, чтобы она пришла как мать невесты. По-моему, вы храбрая женщина, мадам, что согласились прийти, к тому же чуткая – вы вернулись в то место, с которым у вас, должно быть, связаны тяжелые воспоминания.

– Спасибо, милорд, – ответила миссис Уиллоуби с таким достоинством в голосе, какого Калли прежде не слышала. – Моя сестра холодная и ожесточившаяся особа, но, наверное, ей просто не повезло в том, что у нее не было детей и хорошего мужа, который научил бы ее ценности сострадания. Жаль, что она вмешалась в мою жизнь и жизнь вашего сына… Но потом все сложилось, и Каллиопу ждет свадьба. Признаюсь, и мы с мистером Уиллоуби замечательно жили много лет.

Ее мать по-прежнему была красавицей, и что-то подсказало Калли: когда она вышла за мистера Уиллоуби, он был больше влюблен в нее, чем она в него.

Миссис Уиллоуби достигла того, чего никогда не достигала ее сестра, и с течением жизни познала любовь. Пусть она и не очень стремилась растить незаконнорожденную дочь мужчины, которого она любила со всем пылом одурманенной девушки, за это Калли трудно было осуждать ее. В конце концов, у Калли был дедушка Соммерс, который любил ее и заботился о ней.

– Вы правильно сделали, дедушка Лорейн, я с вами согласна, – сказала ему Калли, смерив его взглядом, который он понял как «Мы с вами разберемся потом».

– И я тоже. – Гидеон шагнул вперед, и Калли пришлось спрятать улыбку, вежливо кашлянув, когда ее мать повернулась к зятю и едва не заворковала, как голубка.

– Спасибо, что пришли, миссис Уиллоуби, добро пожаловать, и я не знаю другого гостя, более желанного на нашей свадьбе, чем мать и родные моей невесты. Не сомневаюсь, дядюшка приказал приготовить комнаты к вашему приезду, ведь он не счел нужным сообщить остальным о том, что вы приедете.

– Конечно, мальчик мой, я обо всем позаботился! Или ты думаешь, что я выжил из ума из-за того, что ты снова женишься на моей внучке? Миледи, я не обижусь, если вы устали с дороги и не будете сегодня с нами ужинать, но, если вы хотите посидеть за общим столом, я прикажу перенести ужин на полчаса, чтобы вы успели освежиться. Уиллоуби, сегодня мы ужинаем в тесном семейном кругу. Не нужно церемоний. – Владелец Рейны жестом обвел блестящее общество из пятидесяти с лишним человек – родные и ближайшие друзья его самого и его наследника и несколько самых влиятельных людей графства.

– С удовольствием, милорд, – ответил сквайр, слегка ошарашенный тем, кого хозяин дома считал семьей, тесным семейным кругом, чтобы обходиться без церемоний. – Что скажешь, дорогая?

– В грязной дорожной одежде? Это совершенно невозможно. Том, передай Гресли, что она нужна мне немедленно, прежде чем ее проводят наверх. И лакеям передай, что мне сейчас же нужен верхний сундук. И конечно, шкатулка с украшениями!

Миссис Уиллоуби совсем было собралась выйти, как будто находилась у себя дома, но вовремя вспомнила, где она находится, слегка покраснела и прибегла к хорошим манерам, уточнив у хозяина дома:

– Конечно, если вы простите нас за опоздание на несколько минут, лорд Лорейн…

После торжественных заверений хозяина, что он прекрасно понимает, как важно переодеться к ужину с дороги, миссис Уиллоуби величаво выплыла из комнаты, шурша юбками.

– Вот вам и близкие родственники. Вы уверены, леди Лорейн, что хотите влиться в столь противоречивое и беспокойное общество? – с иронией спросил подошедший сзади Джеймс Уинтерли, и Калли подумала: для человека, который хвастает равнодушием к собственным родным, он всегда оказывается подозрительно близко, когда считает, что кому-то из родни или друзей нужна его робкая поддержка.

– Знаете, мне кажется, я смогу их полюбить, – сказала она с озорной улыбкой, бесстыдно прижимаясь к мужу.

Гидеон обнял ее и отказался даже притвориться, что обожает ее снова, пусть даже она не всегда ведет себя как подобает настоящей леди. Он с удовольствием и чуть напоказ поцеловал ее в губы при всех родственниках и друзьях.