«Вторая попытка» дошла от мыса Раттрей до Кале на удивление спокойно. Капитан даже заметил как-то, что за все годы, что ходит под парусами, еще не видел в Северном море столько постоянных и попутных ветров, тем более в конце февраля. «Королева Анна» часов на двенадцать обогнала их судно, и Конелл со своими людьми уже ожидал Катриону на причале.

Начальник охраны решил, что графине и служанкам безопаснее продолжить путешествие в карете, и четыре дня впечатляющая кавалькада двигалась до Парижа. На облучке сидели два кучера, а сзади, на приступках, стояли лакеи. За каретой верхом следовали четыре конюха, и каждый из них вел в поводу лошадь, в том числе Иолара. Возглавлял процессию отряд Конелла из пятнадцати воинов, а замыкал такой же под командованием Эндрю. Слева и справа карету прикрывали по десять всадников.

Вместе с Катрионой и служанками ехал еще один пассажир, и Катриона, увидев его впервые в Кале во время высадки, едва не лишилась чувств. Тогда Конелл поддержал ее и объяснил:

– Это его сводный брат. Он вырос здесь.

Молодой человек в облачении священника приблизился к ней и поднес ее руку к губам.

– У меня и в мыслях не было пугать вас, мадам. Я всегда гордился, что похож на Патрика, правда, вплоть до настоящего момента не осознавал насколько.

– Да, святой отец. Разве что вы блондин, а у него темные волосы. В остальном же вы как его отражение в зеркале. У вас даже голоса похожи!

Узнав о прибытии графини – Катриона заранее отправила письма двум своим дядюшкам, – священник специально приехал из Парижа, чтобы встретиться с ней. Его звали Найл Фиц-Лесли. Это был единственный внебрачный сын третьего графа Гленкирка, которого родила младшая дочь помещика Раи. Девица привлекла внимание графа своими роскошными и доступными прелестями, когда Мег была беременна своим последним ребенком. Спустя девять месяцев на свет появился Найл.

Как только старый помещик узнал о положении дочери, сразу же отослал ее к своей сестре в Кейтнесс. Там она и жила до самой смерти, а умерла, когда ее сыну было всего десять лет. Третий граф Гленкирк всегда оказывал помощь внебрачному сыну, а когда Найл лишился матери, отослал его на воспитание во Францию, к своему родному брату Дональду. Мег так и не узнала об этом грешке своего мужа. Граф официально признал Найла как сына, и он смог получить церковный сан.

Поскольку Дональд Лесли был в семье четвертым сыном, ему пришлось устраивать свою жизнь самому. Вместе с кузеном Дэвидом из Сайтена он поступил на военную службу в качестве наемника. Во Франции молодым людям посчастливилось завоевать сердца двух юных девиц, довольно близких родственниц, оказавшихся также наследницами крупных состояний.

Дональд женился на Рене де ла Прованс и стал отцом шестерых детей – пятерых мальчиков и девочки. Женой Дэвида – брата матери Катрионы – стала Адель де Пейрак, и у них родилось четверо сыновей.

Катриона никогда не видела этих своих дядюшек, они покинули Шотландию еще до ее рождения.

– Вся семья с нетерпением ожидает вашего появления, мадам, – сообщил Найл. – И, разумеется, мы понимаем, что вы носите траур по супругу.

– Уже нет. Патрик бы этого не одобрил.

– Я был опечален, узнав о его смерти. Он мне нравился.

– Вы знали его?

– Да, случайно познакомились. Возвращаясь домой, в Шотландию, он неожиданно остановился в Париже, и спрятать меня не успели. Я никогда не забуду выражение его лица: едва ли не шок, – но потом он рассмеялся: «Братишка, я счастлив тебя приветствовать!» Перед его отъездом мы долго беседовали, и он сообщил о смерти нашего отца. В следующие годы он переводил средства на мое содержание, а когда я стал священником, положил немалую сумму на мой счет в парижском филиале банка. Мужчина, как он пояснил свой поступок, даже священник, всегда должен быть при деньгах. Патрик Лесли был хорошим человеком. Я буду молиться за него.

– Да, хорошим, – повторила Катриона, а затем, посмотрев на молодого священника, добавила: – Святой отец, я хотела бы исповедаться. Помимо всего прочего вы получите ответы на те вопросы, которые я читаю в ваших глазах. – Она опустила окно кареты и, махнув рукой ближайшему всаднику, крикнула: – Передайте Конеллу, что пора устроить привал.

Через несколько минут карета остановилась на поляне, окруженной густым лесом, служанки вышли размять ноги, а Катриона опустилась на колени и, вложив свои тонкие белые руки в большую загорелую ладонь священника, негромко начала свою исповедь.

На всем протяжении ее горестного повествования лицо служителя церкви оставалось бесстрастным, а когда она замолчала, он произнес:

– В глазах святой церкви вы, безусловно, тяжкая грешница, но за свои грехи наказаны куда суровее, чем заслуживаете, дочь моя. Ваш поступок ставит под угрозу парижских родственников, поскольку король Джеймс может обратиться к королю Генриху с просьбой посодействовать вашему возвращению. Полагаю, однако, что ваш король совершает еще больший грех, преследуя женщину, которая его столь явно не желает. Одному Господу известно о многочисленных любовных связях Генриха IV, но он никогда не принуждал женщин любить его. Джеймс Стюарт, без сомнения, сущий варвар. Вы, полагаю, не задержитесь здесь надолго, чтобы предотвратить угрозу здешним родственникам?

– Да, отец мой. Только куплю новые платья себе и служанкам, поскольку мы бежали налегке.

Священник улыбнулся.

– Прекрасный повод обновить туалеты, моя прекрасная кузина.

Кэт облегченно засмеялась.

– Но я и правда намерена как можно быстрее уехать отсюда, чтобы поскорее увидеть лорда Ботвелла.

Найл Фиц-Лесли помог Катрионе подняться с колен и с улыбкой спросил:

– А лорд Ботвелл знает о вашем прибытии?

– Нет. Я не осмелилась написать ему из Гленкирка. Попробую через наших парижских банкиров отправить сообщение в Неаполь.

– Думаю, он будет счастлив, – заметил священник. – Здесь, при дворе короля Генриха, он выглядел каким-то… каким-то… потерянным, что ли, словно чего-то ему не хватало. Теперь я понимаю чего.

Лицо Катрионы просияло, и Найл, пораженный столь неожиданным преображением, воскликнул:

– Mon Dieu, chérie![11] Вы чуть не заставили меня пожалеть о том, что я дал обет безбрачия.

Карета огласилась ее серебристым смехом.

– В вас определенно есть шарм, присущий всем Лесли, mon pére[12]. Вы совершенно правильно поступили, присоединившись к воинам духа. И без того уже слишком много похотливых Лесли ходят по этой земле!

Их путь пролегал по земле Пикардии, вот они миновали Иль-де-Франс и, наконец, въехали в Париж. Город сразу же очаровал и поразил Катриону. Ранее ей казалось, что все крупные города похожи друг на друга, но Париж был особенным. Теперь ей стали понятны слова французского монарха, решившего покончить с религиозными войнами, когда он перешел из протестантизма в католичество: «Париж стоит мессы».

Катриона предполагала остановиться у дядюшки Дэвида, проживавшего в тридцати милях к юго-востоку от Парижа, неподалеку от королевской резиденции Фонтенбло. Когда они оказались на окраине города, Найл объяснил кучеру, по какой дороге следует ехать, а сам поскакал вперед, чтобы предупредить Дэвида Лесли де Пейрака о скором прибытии его племянницы.

День уже начинал клониться к вечеру, когда кавалькада въехала во двор замка Пети-Шато. Не успели конюхи спрыгнуть с лошадей, как два ливрейных лакея подскочили к карете, открыли дверцу, опустили складные ступеньки и помогли Катрионе ступить на землю. Из толпы встречающих вышел элегантно одетый джентльмен. Если бы в нем не просматривались черты ее матери, Катриона ни за что не признала бы своего дядю.

– Катриона! Добро пожаловать во Францию! – поприветствовал он племянницу и расцеловал в обе щеки.

Затем мсье Лесли де Пейрак вытянул из толпы высокую темноглазую женщину и представил ее:

– Знакомьтесь, это твоя тетя Адель.

Катриона присела в реверансе, а хозяйка ей улыбнулась.

– Добро пожаловать в Пети-Шато! Мне весьма жаль, что ваш визит будет столь краток.

– Чепуха! Катриона может жить у нас сколько пожелает.

– Увы, я действительно ненадолго, дядюшка. Мне нужно в Неаполь, и как можно скорее. Так что отдохну немного, обзаведусь новыми туалетами, и в путь.

– Тебе вовсе не нужно ехать для этого в город, – сказала Адель. – У меня есть великолепная портниха, и завтра утром я за ней пошлю.

Хозяйка ухватила Катриону под руку и чуть ли не насильно повела по главной лестнице в замок. Как только дверь за ними закрылась, Катриона вырвала руку из тетушкиных пальцев и, повернувшись к ней лицом, резко сказала:

– Очень хорошо, тетушка, давайте поговорим.

– Что же, это вполне разумно, – усмехнулась Адель де Пейрак. – А теперь быстро говори, зачем приехала во Францию. Надеюсь, ты не собираешься теперь, когда твой сын женился, обосноваться у нас?

Катриона ушам своим не могла поверить – не иначе эта женщина тронулась умом!

– Боже мой, мадам! Почему вы вдруг решили, что я захочу жить у вас?

– Не надо сердиться, дорогая, – примирительно сказала Адель. – Мы все понимаем, что вдовствующая графиня имеет гораздо меньше возможностей наслаждаться жизнью в статусе всего лишь матери наследника. Возможно, вы не сошлись характерами с супругой сына, и для вас было бы лучше уехать от них? Полагаю, жить в бедности не так-то легко?

Катриона еле сдержала непреодолимое желание отвесить хорошую оплеуху по ее самодовольному холеному лицу и произнесла ледяным тоном:

– Мадам, не понимаю, на каком основании вы заключили, что я бедна. Должна вас разочаровать: я не просто состоятельна, а по-настоящему богата, причем гораздо богаче, чем когда была замужем за Гленкирком. Если бы я захотела, то могла бы спокойно жить со своим сыном и его чудесной невесткой, но я намереваюсь выйти замуж и направляюсь в Неаполь именно для этого!

– Замуж? Но за кого?

– За лорда Ботвелла, – коротко ответила Катриона.

– Боже мой! Он же дикарь, хотя и очаровательный. По крайней мере, так мне говорили.

Вскинув подбородок, Адель де Пейрак вышла из комнаты, а Сюзан фыркнула:

– Похоже, мы ей не понравились, миледи?

Катриона рассмеялась.

– Да, совершенно не понравились.

– И как долго мы здесь пробудем?

– Думаю, несколько недель, до конца зимы.

Вечером следующего дня Катриона встретилась с дядюшкой Дональдом и его женой Рене, которая оказалась полной противоположностью мадам Пейрак и отнеслась к своей шотландской племяннице с огромной теплотой.

– Я предпочла бы, чтобы вы остановились у нас, chére[13] Катрин. Адель не особенно гостеприимна.

Катриона потрепала тетушку по пухлой, с ямочками руке.

– Все в порядке, ma chére tante[14]. Я проведу здесь всего несколько недель, не больше.

Дама подалась вперед и прошептала:

– Я должна поговорить с вами наедине как можно скорее. Придумайте предлог, чтобы удалиться к себе в спальню.

Чуть позже Катриона поднялась в отведенную ей комнату и обнаружила, что тетушка Рене уже поджидает ее.

– Это правда, что вы богаты? – спросила она с ходу.

Катриона едва сдержала смех, уж очень обеспокоенной выглядела маленькая пухленькая тетушка.

– Да, tante, это правда.

– О, дорогая! Адель думала, что вы бедны, поэтому не была в восторге от вашего приезда, но сегодня сказала мне, что намеревается женить на вас своего старшего сына Жиля.

– Это невозможно! – гневно воскликнула Катриона, совершенно ошеломленная. – Я направляюсь на юг, чтобы выйти замуж за лорда Ботвелла. А что, разве не все Пейраки женаты?

– Жиль вдовец, и хоть он мой племянник, должна вам признаться, что не люблю его. Он был пять лет женат на дочери моей подруги Мари де Мальмезон, но два года назад девушка покончила с собой. До замужества она была самым светлым, веселым и нежным созданием, какое только можно себе представить, но потом ее словно подменили: прежде чем произнести хоть слово, оглядывалась на мужа, ожидая одобрения, и стала похожа на испуганного зверька.

– Не беспокойтесь, тетушка Рене. Я не выйду ни за кого, кроме Френсиса Хепберна.

– Тем не менее, дитя мое, остерегайся Жиля де Пейрака.

Спустившись в главный зал замка, Катриона была представлена своим двоюродным родственникам – пятерым элегантным молодым людям с женами и очаровательной шестнадцатилетней девушке по имени Маргерит, которую все звали Мими. Пришли познакомиться с ней и сыновья дядюшки Дэвида с женами. Катриона сразу же поняла страхи и нелюбовь тетушки к Жилю де Пейраку, хотя его братья оказались вполне доброжелательными и приятными молодыми людьми.

Старший сын Пейраков был похож на испанца: высокий, черноволосый, черноглазый. Прежде чем поднести руку Катрионы к губам, он перевернул ее ладонью вверх и поцеловал именно ладонь, прикоснувшись к ней еще и влажным языком. Возмущенная его фамильярностью, Катриона с отвращением отдернула руку.

– У нас с вами много общего, моя прекрасная кузина, – произнес Жиль де Пейрак, и его наглый взгляд при этом уперся в ее декольте, а потом медленно поднялся к лицу. – Мы оба овдовели в самом расцвете лет, и как быть с нерастраченной энергией, опытом…

Катриона предпочла проигнорировать его намек, ограничившись светской улыбкой, и повернулась к Мими.

Когда подошло время обеда, она обнаружила, что место Жиля за столом рядом с ней. К ее великому смущению и негодованию, он тут же принялся ухаживать за ней: подкладывать на тарелку самые лучшие кусочки, подливать вина. Ей с трудом удавалось сдерживаться, чтобы оставаться в рамках приличия. Слава богу, соседом с другой стороны оказался преподобный Найл Фиц-Лесли, и она тихо обратилась к нему по-гэльски:

– Вы не думаете, что тетушка намеренно посадила по одну руку от меня своего противного сынка, а по другую – священника?

– Мысль, что любимый отпрыск сможет завладеть вашим состоянием, весьма соблазнительна для мамаши, – весело ответил Найл. – Но откуда вы знаете, что я говорю по-гэльски?

– Вы сами как-то обмолвились, что несколько лет провели в Кейтнессе. На каком еще языке вы могли бы там объясняться?

Оскорбившись ее подчеркнутым невниманием к его персоне, Жиль де Пейрак недовольно спросил:

– Что за язык, на котором вы бормочете? Звучит довольно противно.

Ответом Катрионы был лишь холодный взгляд, но Найл объяснил:

– Мы говорили по-гэльски, кузен. Госпожа графиня рассказывала о своей юности.

Катрионе удавалось избегать своего поклонника до самого вечера, а с прибытием на следующий день портнихи она и вовсе выбросила его из головы. Мадам привезла с собой трех помощниц и обширную коллекцию тканей. Лишь окинув взглядом Катриону, портниха возликовала:

– Ах, мадам графиня! Да одевать вас – сплошное удовольствие! Mon Dieu![15] Какая у вас тонкая талия! А грудь! Про кожу, глаза и волосы я вообще не говорю! Я так и вижу: стоит вам появиться при дворе, и наш государь забудет про всех своих любовниц. Когда я закончу свою работу, соперниц вам не будет!

Катриона счастливо рассмеялась.

– Сожалею, но должна вас разочаровать, мадам де Круа, но я не намерена представляться при дворе, поскольку еду в Италию, чтобы выйти замуж. Вам придется подобрать итальянские фасоны.

Лицо маленькой портнихи тут же омрачилось.

– А куда именно, миледи?

– В Неаполь.

– Ах! – Улыбка снова вернулась на лицо портнихи. – Неаполь! Климат там умеренный, и знать понимает толк в моде. Нам подойдет легкий бархат, хлопок, лен и шелк разной плотности. Декольте будут очень, очень низкие, юбки текучие и летящие. Внимание публики вам обеспечено!

По ее знаку помощницы принялись разворачивать рулоны тканей.

У Катрионы перехватило дыхание. Никогда еще ей не приходилось видеть такое разнообразие материалов и расцветок. Сразу же ее внимание привлек тонкий сиреневый шелк, и она указала на него.

– Для моего свадебного платья.

Мадам де Круа широко улыбнулась.

– Oui! Да! Но только для верхней юбки. Для нижней мы используем такого же цвета легкий бархат, только разошьем золотой нитью и жемчужинами. Рукава сделаем текучими словно вода и тоже оторочим по краю вышивкой. Очень подойдет для Неаполя. Конечно, если бы в ваших планах было остаться здесь и появиться при дворе, я сделала бы рукава узкими в плечах и обтягивающими запястья, а по центру широкими, но в платье такого фасона там, в теплом городе, вам будет жарковато. А теперь, мадам графиня, позвольте снять с вас мерки.

Оставшись в одной сорочке, Катриона встала на стул, а портниха и три ее помощницы засуетились вокруг нее, ни на мгновение не умолкая, трещали на своем французском. Неожиданно Катриона почувствовала чей-то посторонний взгляд и, обернувшись, увидела Жиля де Пейрака, который, стоя в проеме открытой в спальню двери, нагло рассматривал ее. Нисколько не смутившись, она сказала Сюзан по-гэльски:

– Приведи сюда Конелла, пусть уберет эту гадину.

Ей пришлось стоять на стуле и несколько напряженных минут делать вид, что не замечает наглеца, пока, наконец, рядом с Жилем де Пейраком не появился Конелл. Как можно тщательнее подбирая французские слова, он негромко сказал:

– Вы либо сами тихонько уберетесь отсюда по-доброму, милорд, либо вас уберу я в соответствии с распоряжением миледи.

Ничего не сказав, француз повернулся и удалился, сопровождаемый Конеллом.

– Сколько вам потребуется времени для моих туалетов? Вы сможете делать по платью в день? – спросила Катриона.

– Смогу, мадам графиня, но мне нужны помощницы.

– Это не проблема! Сообщите в Париж, мадам де Круа, чтобы сюда прибыли две дюжины ваших лучших швей, я им хорошо заплачу. Половина будут работать над платьями, а остальные займутся нижним бельем, накидками, постельными принадлежностями и другими мелочами.

Прочитав на лице портнихи явное недоумение, Катриона добавила:

– Отправьте свое доверенное лицо в банковский дом Жискара Кира, и ему скажут, что графиня Гленкирк может позволить себе такой каприз. Я хочу покинуть Пети-Шато как можно скорее!

Катриона посмотрела в сторону пустого дверного проема и почему-то вздрогнула.