Я в третий раз пересчитала свои инструменты и, убедившись, что ничего не пропало, накрыла их чистой тканью, а затем легонько похлопала, словно желая подбодрить – то ли скальпели, то ли саму себя. Шелковые нити для сшивания ран, кетгутовые нити, лучшие вышивальные иглы, какие можно достать в Саванне. Компрессы, тампоны, перевязочный материал, скатанные бинты. Шестидюймовый ивовый прутик, вычищенный изнутри, отшлифованный и прокипяченный на медленном огне, чтобы дерево не потрескалось; он использовался в качестве катетера для стабилизации уретры и мочевого пузыря, а также препятствовал попаданию мочи в хирургическое поле. Возможно, для кишечника пригодился бы прутик потолще, но я решила, что для манипуляций со скользкими тканями обойдусь своими руками, если, конечно, не порежусь и не проткну себе что-нибудь в процессе.

Рэйчел обещала помогать во время операции, поэтому надо еще раз пробежаться с ней по инструментам и последовательности действий. Я приду в кабинет на час раньше, чтобы сделать последние приготовления и немного побыть одной – это поможет настроиться.

Несмотря на сложность и риск предстоящей операции, я чувствовала себя на удивление спокойно. Понятно, что даже если ничего не получится, хуже бедной девочке уже не станет, однако она могла и умереть на столе – от шока, заражения или потери крови. Полостная хирургия – процедура куда более серьезная, чем влагалищная коррекция, однако, учитывая имеющиеся под рукой средства, достичь желаемого результата будет проще именно с ее помощью. К тому же я смогу устранить вред, нанесенный тканям во время выскабливания мертвого младенца.

Я машинально глянула на полку, где выращивался пенициллин – по крайней мере, я надеялась, что миллиарды крошечных спор выделяют полезное вещество. С момента приезда в Саванну я еще не успела наладить этот процесс и опробовать полученный продукт; никакой гарантии, что в наличии имеется пригодный пенициллин, у меня не было. Зато я запаслась зрелым французским сыром, купленным по заоблачной цене, и перемешала его с кипяченым молоком – получилась мазь, чей густой запах едва ли не перебивал резкий «аромат» эфира.

С улицы, успокаивая своей привычностью, доносились звуки просыпающегося города: дворник подметал тротуар, цокали лошади, везущие за собой тележки, мимо протопал разносчик пекаря, за которым тянулся соблазнительный запах горячего хлеба. Простые жизненные нужды превращали любой хаос в рутину, а захват и оккупация Саванны обошлись практически без кровопролития.

Через мгновение дверь в приемную распахнулась, и мое спокойствие было нарушено.

– Чем я могу… – Я обернулась и, увидев, что за посетитель ко мне пришел, сменила вежливый тон на враждебный: – Что вам нужно?

Капитан Ричардсон (в тот момент я забыла, что теперь он полковник – видимо, за измену полагается повышение) очаровательно улыбнулся и запер дверь на засов. Я достала из ящика небольшую ампутационную пилу – обращаться с ней легко, а зазубренный край, если хорошенько прицелиться, как раз отрубит ему кончик носа.

Когда Ричардсон понял мои намерения, его улыбка превратилась в ухмылку, и он поклонился мне. Он, понятное дело, пришел без формы, но был одет в приличный костюм темного цвета, ненапудренные волосы зачесал назад и таким образом совершенно не бросался в глаза прохожим.

– К вашим услугам, мэм. Спокойно, я просто не хочу, чтобы нам помешали.

– Именно это меня и беспокоит, – проговорила я, крепче сжимая рукоятку пилы. – Немедленно отоприте.

Ричардсон внимательно посмотрел на меня, прищурив глаз, затем усмехнулся и отодвинул засов. Оперся спиной о дверь и скрестил руки на груди.

– Так лучше?

– Намного. – Я положила пилу, но далеко от нее не отходила. – Спрашиваю еще раз: что вам нужно?

– Ну, я подумал, что настало время раскрыть вам свои карты, миссис Фрэзер, вдруг захотите сыграть.

– С вами, полковник, я готова сыграть только в «ножички». – Я постукивала пальцами по рукоятке пилы. – Хотите показать карты, так вперед. Только поскорее, у меня через час операция.

– Это не займет много времени. Позволите? – спросил он, показывая на табурет. Я кивнула, и Ричардсон спокойно присел.

– Суть дела в том, мэм, что я мятежник и всегда им был.

– Что-что?

– Сейчас я полковник Континентальной армии, однако когда мы познакомились, я, будучи американским агентом, выдавал себя за капитана армии Его Величества в Филадельфии.

– Ничего не понимаю. – Слова Ричардсона до меня доходили, но зачем, черт возьми, он мне все это рассказывал?

– Вы ведь тоже принадлежите к мятежникам, верно? – Он вопросительно приподнял не очень густую бровь. Полковник и правда выглядел совершенно заурядно. Самая подходящая внешность для шпиона, если он действительно таковым является.

– Да, – осторожно ответила я. – И что с того?

– Значит, мы на одной стороне, – терпеливо объяснил он. – Когда я обманом вынудил лорда Джона Грея жениться на вас…

– О чем это вы?

– Он же говорил, что я грозился арестовать вас за распространение подстрекательских материалов? Не очень умелое, позвольте добавить, – бесстрастно сказал Ричардсон. – Его светлость заверил меня, что не питает к вам личного интереса, а затем послушно взял вас в жены на следующий же день. Какой галантный мужчина, особенно если принять во внимание его собственные предпочтения.

Полковник склонил голову и заговорщически улыбнулся. Внутри все замерзло, будто меня проткнули ледяным копьем.

– А, вы все-таки в курсе, – продолжил он, следя за выражением моего лица. – Я так и думал. Его светлость очень сдержан, но вы, полагаю, женщина проницательная, тем более в вопросах сексуальных отношений.

– Вон отсюда, – холодным тоном сказала я. – Уходите. Сейчас же.

Разумеется, полковник даже не сдвинулся с места, а я мысленно ругала себя за то, что не догадалась держать в приемной заряженный пистолет. Пила поможет, если он нападет на меня, но сама я атаковать не собиралась.

«Да и куда в случае убийства ты денешь тело? – вопрошала логическая часть меня. – В шкаф он не поместится, а уж в тайник тем более».

– Повторяю в третий и последний раз. Что вам, черт побери, нужно?

– Ваша помощь, – без промедления ответил Ричардсон. – Я с самого начала хотел использовать вас как разведчика. Вы вращались в одних кругах с британским верховным командованием и очень пригодились бы мне, только вот на тот момент выглядели слишком нестабильной, простите уж за такие слова. Я надеялся, что вскоре вы перестанете сильно горевать по первому мужу и уговорить вас помогать мне будет проще: я планировал познакомиться и сблизиться с вами, после чего убедил бы добывать информацию, поначалу вроде бы скромную и незначительную.

– Что вы имеете в виду под словом «сблизиться»? – спросила я, тоже скрестив руки на груди. Обычно под сближением понимали просто дружбу, но интонации Ричардсона намекали совсем на другое.

– Вы соблазнительная женщина, миссис Фрэзер, – ответил полковник, изучая меня отвратительным оценивающим взглядом. – И прекрасно это понимаете. А раз его светлости в этом плане вы не требовались… – Он повел плечом и улыбнулся, как бы оправдываясь. – Конечно, теперь, когда генерал Фрэзер восстал из мертвых, вас вряд ли заинтересуешь чем-то подобным.

Я засмеялась и резко опустила руки.

– Вы льстите себе, полковник, – рассмеялась я. – Да и мне тоже. Может, перестанете смущать меня и наконец скажете, что вы хотите и с чего вообще взяли, что я соглашусь вам помочь?

Ричардсон заразился моим смехом, и это придало его лицу немного индивидуальности.

– Хорошо. Трудно поверить, но эту войну выиграют не на поле боя.

– Неужели?

– Вот увидите, мэм. Ее выиграют путем шпионажа и политических махинаций.

– Довольно новаторский подход. – По акценту Ричардсона – английскому, хотя и не самому заметному – было нелегко понять, откуда он. Не из Лондона, не с севера страны… Произношение правильное, но не безупречное. – Не в политике же вам требуется мое содействие?

– Вообще-то, именно в политике. Пусть и косвенно.

– Советую говорить напрямик. Ко мне скоро придет пациент. – Звуки снаружи переменились, по улицам группками ходили подмастерья и горничные, выполняя поручения или отправляясь за покупками. То оклики, то заигрывающие смешки.

Ричардсон кивнул.

– Вам известно, что думает об этой войне герцог Пардлоу?

Такого вопроса я не ожидала. Странно, мне и в голову не приходило, что у Хэла имеется некое мнение о войне, выходящее за рамки его службы. Однако если у кого и было свое суждение на любой счет, так это у Харольда, второго герцога Пардлоу.

– Вообще-то я никогда не обсуждала с герцогом политические вопросы. Как и с моим… то есть с его братом, раз уж на то пошло.

– Что ж, дамы зачастую не интересуются ничем вне сферы своих увлечений, хотя я полагал, что вы, скажем так, не ограничиваетесь… исключительно женской областью знаний. – Ричардсон многозначительно посмотрел на мой холщовый фартук и поднос с инструментами, затем обвел взглядом другое врачебное оборудование в комнате.

– И каковы же его политические убеждения? – отрывисто спросила я, не реагируя на намеки.

– К его светлости прислушиваются в палате лордов, – ответил полковник, подергивая нитку на манжете. – Сначала он выступал за войну, но в последнее время его взгляды стали более… умеренными. Осенью он направил открытое письмо первому министру, призывая того обдумать мирное урегулирование конфликта.

– И что? – Я не представляла, к чему ведет полковник, и теряла терпение.

– Мы не хотим примирения, мэм. – Ричардсон оторвал нитку и бросил в сторону. – Такой ход лишь отсрочит неизбежное и плохо скажется на заинтересованности граждан, в которых мы так отчаянно нуждаемся. С другой стороны, умеренность лорда в его высказываниях мне на руку.

– Вот и замечательно. Ближе к сути.

Пропустив мои слова мимо ушей, полковник принялся дальше расписывать ситуацию, словно мы оба никуда не торопились.

– Если бы он яростно отстаивал одну из крайностей, на него сложно было бы… повлиять. Я не так уж близко знаком с его светлостью, но по рассказам знаю: он ценит честь…

– Так и есть.

– Ценит честь не меньше, чем свою семью, – закончил мысль Ричардсон. Он посмотрел мне прямо в глаза, и впервые за все время мне стало по-настоящему страшно. – Я уже некоторое время пытаюсь добраться до него и получить влияние – не важно, прямое или косвенное – над родственниками герцога, находящимися в пределах досягаемости. Сумей я воздействовать на его сына, племянника или даже брата, можно было бы изменить общественную позицию его светлости в наших интересах.

– Если я правильно понимаю, что именно вы предлагаете, то в ответ предложу вам вот что: убирайтесь с глаз моих. Сию минуту. – Я старалась говорить ледяным и пугающим тоном. Возможно, у меня получилось, однако я испортила все, добавив: – В любом случае сейчас я не контактирую ни с кем из семьи Пардлоу.

Ричардсон едва заметно улыбнулся, но в его улыбке не было ничего веселого.

– Его племянник Уильям находится в городе, мэм, и вы общались с ним девять дней назад. Хотя, по-видимому, вам неизвестно, что оба Пардлоу и его брат тоже здесь.

– Здесь? – Я невольно открыла рот от удивления и тут же поспешила взять себя в руки. – В составе войск?

Полковник кивнул.

– Я полагаю, вы продолжаете поддерживать добрые отношения с лордом Джоном Греем, несмотря на… перестановки в ваших брачных делах.

– Достаточно добрые, чтобы отказаться сдать его в ваши кровавые руки, если вы этого от меня хотели.

– Ничего подобного, мэм, – заверил он, сверкнув зубами. – Меня интересует лишь передача информации – причем в обе стороны. Я вовсе не намерен вредить герцогу или его родным, я лишь хочу…

Ричардсон не договорил, так как в этот момент раздался осторожный стук в дверь и внутрь заглянула миссис Брэдшоу. Она с тревогой глянула на меня и с подозрением – на полковника, который, прокашлявшись, встал и поклонился ей.

– К вашим услугам, мэм, – сказал он. – Я как раз собирался уходить. Хорошего вам дня. – Ричардсон повернулся ко мне и тоже сделал поклон, еще более изысканный. – Миссис Фрэзер, ваш покорный слуга. Надеюсь на скорую встречу. Очень скорую.

– Не сомневаюсь, – пробормотала я себе под нос так тихо, что он наверняка не расслышал.

Миссис Брэдшоу и Софрония скользнули в приемную, и Ричардсон, направляясь к выходу, невольно поморщился, почувствовав исходивший от служанки запах. Он оглянулся и удивленно посмотрел на меня, из-за чего и столкнулся с поспешно вбежавшей в кабинет Рэйчел. Полковник зашатался, потом все же обрел равновесие и не очень изящно вышел из кабинета, а я засмеялась ему вслед.

Эта нелепая сцена развеяла тревожную атмосферу, и я решительно выбросила из головы все, связанное с Ричардсоном, – довольно забот для одного дня, к тому же пора приступать к работе. Я с уверенностью взяла крошечную ладонь Софронии в свои руки и улыбнулась.

– Не переживай, дорогая, – сказала я, вглядываясь в ее печальное лицо. – Я о тебе позабочусь.

***

В больнице с современным оборудованием я предпочла бы делать такую операцию через влагалище, но с имеющимися у меня сейчас средствами была вынуждена прибегнуть к полостной хирургии. Пока миссис Брэдшоу ерзала на краешке стула (уходить она не захотела, пусть хоть в обморок не свалится), а Рэйчел шепотом считала капельки эфира, я взяла лучший скальпель и сделала надрез на отмытом животе Софронии. После беременности на нем постепенно рассасывались следы от растяжек.

На всякий случай я подготовила самодельные держатели – прибила деревянные бруски под углом к столу, а еще положила между ног Софронии мягкое полотенце, пропитанное антибактериальным лосьоном, который я сделала из спирта, чеснока и настойки лимонной мяты. Пахло приятно, как на кухне, и помогало справиться с отвратительной вонью. С бактериями, надеюсь, тоже.

Однако самым сильным оказался запах эфира, и уже через десять минут после начала операции у меня закружилась голова.

– Миссис Брэдшоу? – крикнула я через плечо. – Откройте, пожалуйста, окно и ставни. – Не хотелось привлекать зевак, но без свежего воздуха я не продержалась бы.

К счастью, влагалищно-пузырный свищ оказался не очень большого размера и располагался в легкодоступном месте. Рейчер одной рукой держала ранорасширитель, а другую не убирала с пульса Софронии и каждые пару минут увеличивала дозу эфира.

– Ты как, Рэйчел? – спросила я, подрезая размякшие края фистулы, чтобы зашивать отверстие было удобнее – иначе ослабленная ткань порвется от малейшего напряжения. Изначально я собиралась позвать Дженни, но ее замучила простуда (которую она называла «катаром»), а кашляющий и чихающий помощник тут ни к чему.

– Все в порядке. – Голос звучал приглушенно из-под маски (не особо стерильной, зато прокипяченной). Яркая маска в темно-розовую и белую клетку, сделанная из носового платка Йена, смотрелась нелепо. В одежде супруг Рэйчел все еще придерживался индейского стиля.

– Отлично. Если закружится голова, скажи. – Правда, я понятия не имела, кто будет мне ассистировать вместо Рэйчел, если ей станет плохо. Может, миссис Брэдшоу ненадолго подменит ее на капельном дозаторе…

Хозяйка Софронии сидела на табурете, крепко сжав руки в перчатках, с ужасно бледным видом, однако спину держала ровно.

– Пока все идет хорошо.

Проблему вызвал юный возраст Софронии; он же являлся и залогом ее выздоровления: ткани были здоровыми и крепкими, а сама девушка – очень жизнестойкой. Если операция пройдет успешно и не будет заражения (или оно сведется к минимуму), она выживет. Если…

Слишком много подобных «если» мельтешат над головой врача во время операции. Хорошо, что чаще всего они держатся на уважительном расстоянии и едва слышно жужжат на заднем плане.

Готово.

– С одним справились, теперь второй, – пробормотала я, после чего обмакнула стерилизованную марлю в сырный лосьон и нанесла его – с некоторым сомнением – на шов. – Идем дальше.

Работать с кишечником проще, хотя и неприятнее. Чтобы не загрязнять воздух сажей, я не стала разводить огонь, так что в приемной было холодно. Несмотря на это, я запарилась, капли пота стекали по носу и сзади по шее.

Жизнь девочки эхом звучала в моих руках, пульс, судя по крупному сосуду на поверхности матки, оставался сильным и ровным. В одном ей повезло: матка не повредилась и выглядела вполне здоровой, да и на ощупь тоже была нормальной, хотя таким образом трудно судить о внутренних повреждениях. На мгновение я закрыла глаза, проникла глубже и нашла необходимое. Открыв глаза, я вытерла кровь, сочившуюся из надрезанных тканей, и потянулась за чистой иглой.

Сколько времени? Маленькие противные «если» включали и осложнения после наркоза. Ни настенных, ни карманных часов, лишь маленькие песочные, позаимствованные у нашей домовладелицы.

– Сколько времени прошло, Рэйчел?

– Двадцать минут, – ответила она тихим голосом. Я с тревогой посмотрела на нее, но моя помощница стояла ровно и внимательно смотрела на вскрытый живот пациентки. Сама Рэйчел была на четвертом месяце и уже слегка округлилась.

– Не волнуйся, – успокоила я ее. – С тобой такого не случится.

– Ты уверена? – еще тише спросила она.

– Да. Если я буду рядом с тобой во время родов.

Рэйчел едва слышно усмехнулась и вновь взялась за капельный дозатор.

– А как же иначе, Клэр.

К концу операции Рэйчел уже подрагивала от холода, тогда как меня можно было выжимать. Тем не менее, я радовалась победе – пусть и временной. Свищи зашиты, протечка устранена. Я промыла хирургическое поле солевым раствором, и органы заблестели, тело, очищенное от фекальных масс, заиграло прекрасными глубокими цветами.

Пару секунд я полюбовалась компактным расположением тазовых органов, потом заметила на полотенце желтоватое пятно – из катетера текла струйка мочи. В современной больнице я бы оставила катетер на время заживления, но тогда без дренажного мешка не обойтись; к тому же вероятность раздражения и инфекции от него намного больше, чем пользы, так что я убрала приспособление. Струя вскоре исчезла, и я шумно выдохнула.

Когда я взяла чистую иглу с шелковой нитью, чтобы зашить разрез, в голову мне пришла одна мысль.

– Рэйчел, хочешь посмотреть? В смысле, глянуть поближе? – Софрония все еще находилась под действием эфира. Проверив ее дыхание и цвет лица, Рэйчел обошла стол кругом и встала рядом.

В военных лагерях и на поле боя она видела много всего, так что вряд ли ее напугала бы кровь или вид внутренних органов. Нет, Рэйчел беспокоило что-то другое.

– Это… – Она громко сглотнула и осторожно положила руку на свой живот. – Это прекрасно, – прошептала она. – То, как создано тело. Как все это работает.

– Действительно. – Трепетный настрой Рэйчел и меня заставил понизить голос.

– Бедный малыш… да и сама она еще совсем дитя…

На глаза Рэйчел выступили слезы. В ее взгляде явно читалось: «Такое может случиться со мной».

– Да, – согласилась я. – Возвращайся к дозатору, буду зашивать. – Я обмакнула руки в миску со смесью спирта и воды, и тогда меня снова осенило.

Идея вызывала отвращение, и все же…

– Миссис Брэдшоу, – позвала я. Хозяйка Софронии сидела, склонив голову и обхватив себя руками – то ли замерзла, то ли придремала. Однако, услышав мой голос, тут же откликнулась:

– Закончили? Она жива?

– Жива, – ответила я. – И, надеюсь, продолжит жить. Только… – Я не решалась задать вопрос этой женщине. – Пока я не наложила швы… Может, провести одну быструю процедуру, чтобы Софрония больше не забеременела?

– Такое возможно? – удивилась миссис Брэдшоу.

– Да. Операция простая, но необратимая. Она никогда не сможет иметь детей. – Вокруг меня мелькало целое облачко надоедливых «если».

Софронии тринадцать, она рабыня. Хозяин ею пользуется. Если в ближайшее время она опять забеременеет, это причинит ее здоровью серьезный вред, а то и вовсе приведет к смертельному исходу. Вынашивать ребенка для нее теперь небезопасно, хотя, опять же, беременность представляет опасность для любой женщины. А «никогда» – слово серьезное.

Миссис Брэдшоу медленно подошла к столу, глянула на разрезанное тело, наполовину прикрытое простыней, и резко отвела взгляд. Зрелище оказалось либо ужасным, либо чересчур притягательным. Я вытянула руку, чтобы остановить ее.

– Ближе не подходите.

Я вспомнила слова Софронии: «Он расстроился. Когда ребенок умер, он плакал». В них звучала грусть, она оплакивала своего ребенка. А как же иначе? Вправе ли я навсегда отнять у нее возможность иметь детей, даже не спросив?

Тем не менее…

Если у Софронии родится ребенок, он тоже станет рабом. Будет жить и умрет в рабстве или же его вообще заберут у матери и продадут.

Тем не менее…

– Если она не сможет иметь детей… – начала миссис Брэдшоу и не договорила. На ее бледном напряженном лице отражались сомнения, поджатые губы превратились в тонкую ниточку. Вряд ли ее волновал тот факт, что Софрония обесценится как рабыня.

Может, она полагала, что мистер Брэдшоу не будет пользоваться девочкой, побоявшись снова причинить ей вред?

А ежели Софрония станет бесплодна, его ничто не остановит?

– Ей было двенадцать, и это его не остановило, – ледяным тоном сказала я. – В следующий раз девушка может погибнуть – думаете, это ему помешает?

Миссис Брэдшоу вытаращилась на меня, открыв рот. Шумно сглотнула, посмотрела на обездвиженную и беспомощную Софронию. Полотенца под вскрытым телом пропитались кровью, пол приемной был забрызган внутренними жидкостями.

– Нельзя, – тихонько произнесла Рэйчел. Держа Софронию за руку, она переводила взгляд с меня на миссис Брэдшоу, и я не понимала, к кому она обращается. Возможно, к нам обеим. – Она чувствовала ребенка внутри себя. Она любила его. – Голос Рэйчел задрожал, ее душили слезы. Капельки скатились по щекам под маску. – Она бы не стала… она… – Рэйчел всхлипнула и покачала головой, не в силах продолжить.

Миссис Брэдшоу неловко закрыла лицо рукой, будто пытаясь спрятать отражающиеся на нем мысли.

– Я не могу, – проговорила она и уже более гневным тоном повторила из-под руки: – Не могу. Это не моя вина! Я хотела… хотела как лучше! – Говорила она явно не со мной; возможно, обращалась к мистеру Брэдшоу или самому Господу.

«Если» замерли в ожидании, как и Софрония. Пора за дело.

– Ладно, – спокойно отозвалась я. – Присядьте, миссис Брэдшоу. Я обещала позаботиться о девушке, и я это сделаю.

В теплом теле под моими холодными руками билась жизнь. Я взяла иглу и вставила первую нить.