Две ночи спустя Уильям стоял у мрачного леса, наблюдая, как свет кривобокой растущей луны падает на лагерь Миддлбрук. Стук сердца отдавал в ушах, дыхание участилось, пальцы сжимали рукоятку лопаты, которую он только что украл.
Он правильно понял, как добиться гостеприимства. Изобразил заметный акцент и выдал себя за молодого иммигранта из Англии, желающего присоединиться к войскам Вашингтона, после чего семья Гамильтонов пригласила его на ужин и предоставила ночлег. На следующий день старший сын Гамильтонов, ровесник Уильяма, отвел его к лагерю, где и познакомил с капитаном Ронсоном, одним из немногочисленных командиров, что еще оставались в Миддлбруке.
Слово за слово Уильям перевел разговор на сражение при Брендивайне и британских военнопленных… и в итоге ему показали небольшое кладбище.
Он был осторожен, упоминал Бена только в ряду других знакомых его семьи, которые, как он сказал, принимали участие в битве. Некоторые из собеседников вообще не отреагировали, но двое или трое вспомнили, да-да, английский виконт, пленный, его поселили у семейства Тобермори, такой воспитанный парень, жаль, что погиб…
Некий лейтенант Кори сказал то же самое, однако в его взгляде при этом что-то мелькнуло. Уильяму хватило ума сменить тему, хотя намного позже, когда Кори не было поблизости, он снова заговорил о капитане Бенджамине Грее.
– Он похоронен где-то рядом? – изображая обыденный интерес, спросил Уильям. – Я знаком с его семьей. Хотелось бы, знаете, написать им – сообщить, что побывал на могиле…
Путь до кладбища, расположенного на небольшом лесистом холме, предстоял неблизкий. Кое-где захоронения были упорядочены, другие же остались безымянными, а большинство могил явно рыли в спешке. Сопровождающий, похоже, никуда не спешил и высказывал желание помочь; он разыскал журнал, в который помощник командира записывал имена скончавшихся, и, немного поплутав, привел Уильяма к осевшему бугорку: из земли торчала рейка с именем «ГРЕЙ», выцарапанном ногтями.
– Хорошо, что успели до очередной зимы, – заметил сопровождающий, выдернув деревяшку и придирчиво ее рассмотрев. Он покачал головой, достал из кармана графитовый карандаш и, с силой нажимая на него, обвел буквы, после чего вставил рейку обратно в холмик. – Может, продержится хоть какое-то время, если родные решат поставить памятник.
– Вы так… добры. – Уильям с трудом сдерживал эмоции. – Я обязательно расскажу об этом его семье. – Однако нельзя было плакать о парне, которого он как бы не знал, так что Уильям взял себя в руки и на обратном пути решил поговорить о чем-нибудь заурядном.
Позже, оставшись один, он в поисках утешения прижался к боку кобылы, которую назвал Мирандой, и тогда-то расплакался. Миранда, не особо бойкая, но в общем и целом хорошая лошадь, в ответ на его всхлипы лишь слегка запыхтела и переступила с ноги на ногу.
Уильям продолжал упрямо верить, что здесь какая-то ошибка. Бен не мог умереть. Своим сомнением в правдивости полученных вестей дядя Хэл лишь поддерживал его уверенность. Звучало вполне логично, ведь что бы ни замышлял Иезекиль Ричардсон, Греям он добра не желал.
Но вот она, прямо перед ним: молчаливая и грязная могила Бена, усыпанная желтеющими сентябрьскими листьями. Вокруг гнили тела других погибших – и пленных, и солдат Континентальной армии, и членов ополчения… все равные после смерти и такие одинокие.
Тем вечером он снова ужинал у Гамильтонов, рассеянно поддерживая беседу за столом, так как мыслями сосредоточился на своем горе. Стоило только подумать о том, что ему предстоит вернуться в Нью-Йорк и рассказать все отцу и дяде Хэлу…
На следующее утро Уильям вверил Гамильтонам остатки оленя, попрощался с гостеприимной семьей и пошел по узкой дорожке. «Надеемся увидеть вас вместе с генералом Вашингтоном, когда зимой войска вернутся в Миддлбрук!» – прокричали ему вслед. Он проделал несколько миль вниз по горе, едва волоча ноги, и остановился, чтобы помочиться.
Как-то раз он охотился с Беном, и они точно так же остановились; Бен рассказал ему такой неприличный анекдот, что Уильям от смеха никак не мог пописать, а Бен налил ему прямо на обувь, отчего они засмеялись еще сильнее, и…
«Черт возьми, – сказал он вслух и, застегнув брюки, потопал к Миранде. – Прости, старушка. – Уильям залез в седло и развернул кобылу в обратную сторону. – Едем назад».
Он колебался между уверенностью в том, что это просто безумие, и неоспоримыми фактами, согласно которым у него нет иного выхода, кроме как вернуться в Нью-Йорк – а вернется он только в том случае, если других вариантов не останется. Может, удастся хотя бы взять локон волос Бена для тети Минни…
От этой мысли Уильяма замутило, и все же он коснулся ножа на своем поясе и крепче обхватил руками лопату, осторожно проходя мимо могил.
Яркого лунного света хватало, чтобы не споткнуться, однако надписи не разобрать. Пришлось стоя на коленях водить по рейкам пальцами. Наконец он нащупал буквы ГРЕЙ.
«Так, – сказал он вслух. Голос прозвучал тихо и сдавленно, поэтому Уильям прокашлялся и сплюнул – в сторону, не на могилу. – Так», – повторил он уже громче, встал с колен и вогнал в землю лопату.
Он начал копать там, где, по его мнению, должна была быть голова. Копал сбоку – не хватало еще вонзить лезвие прямо в лицо Бену. Земля – мягкая и влажная после недавнего дождя – все-таки поддавалась с трудом, и, несмотря на прохладу ночи в горах, уже через пятнадцать минут Уильям насквозь промок от пота. Если Бен действительно умер от тифа… Это вообще возможно? Его не держали в тюрьме с остальными солдатами, а как командира поселили у семьи Тобермори. Каким образом он подхватил тиф? К тому же вместе с ним скончались бы и другие люди, ведь эта зараза очень быстро распространяется.
Если так и было, то вместе с ним должны захоронить кучу других тел – и захоронить наспех, чтобы не подцепить инфекцию от мертвецов. (Отличная мыслишка: сейчас он вскроет могилу, кишащую заразой…) В общем, в подобном случае ямы копали не очень глубоко.
Лопата ударилась о что-то твердое, и Уильям внезапно замер, мышцы подрагивали. Нервно сглотнув, он продолжил копать – уже медленнее.
Тело было завернуто в грубую мешковину – так казалось на ощупь, разглядеть он не мог. Уильям присел на корточки и стал доставать землю руками, надеясь, что подбирается к голове. Желудок сжался в узел. Уильям решил дышать через рот – вонь все равно чувствовалась, хотя и не так сильно, как он ожидал.
О боже, Бен… Он так надеялся, что могила будет пуста.
Нащупав что-то округлое, Уильям сделал глубокий вдох и стал пальцами искать край ткани. Неужели зашита? Нет, вот кончик.
Можно было взять фонарь, но тогда бы его заметили. Хорошо, что не принес. Уильям вытер грязные ладони о брюки и аккуратно отодрал слой мешковины, приставший к коже. Ткань оторвалась с таким жутким звуком, что Уильям чуть не выронил ее. Он уже хотел убежать, однако заставил себя коснуться мертвеца.
Не так уж противно, тело еще не начало разлагаться. «Много ли пролежит человек в земле, пока не сгниет?»28 Что там ответил могильщик в ответ – лет девять? Что ж, тогда… А ведь в Лондоне он с Беном и Адамом ходил на «Гамлета»…
Уильям подавил неестественное в данных обстоятельствах желание рассмеяться и провел ладонью по лицу трупа. Нос широкий и короткий, а у Бена заостренный, хотя, конечно, в процессе разложения… Пальцы заскользили к виску – вдруг получится достать приличный локон волос, – и тут у него перехватило дыхание.
У мертвеца не было уха. Черт возьми, обоих ушей! Не в силах поверить в это, Уильям ощупал голову со всех сторон. Все так. Судя по отчетливым краям шрамов на дряблой гниющей коже, уши отрезали уже давно. Вор.
Уильям осел на пятки, посмотрел наверх и шумно выдохнул. Голова кружилась, перед глазами мелькали звездочки.
– Боже. – Стало легче дышать, его переполняло чувство благодарности, а вместе с ним и подкрадывающегося ужаса. – Слава тебе, Господи! И что теперь? – добавил он, глядя на неразличимого чужака в могиле Бена.