Ариман знал это место.

Никогда прежде он не входил в Камити-Сону, не имел понятия ни о названии, ни о самом существовании тюрьмы. И все же легионер узнал ее, как только выступил из porta rubrum[73], открытых Хатхором Маатом во вспыхнувшем теле провидца-призывателя.

Тюрьма с бесчеловечными условиями, холодная и враждебная эфиру. Острог, неведомый Ариману, но пропитанный болью, чувством вины… и особенной ненавистью.

— Да, — сказал Азек, — именно сюда они посадили бы Каллимака.

Воин ощутил вкус крови, что покрывала его доспехи, и в мгновение ока познал жизнь сгинувшего псайкера.

Людек Принн, смертный с настолько истово пылающей душой, что даже стены ненавистного острога не скрыли ее от тех, кто умел видеть подобное пламя.

Чего он добился бы под покровительством умелого наставника? Какие славные деяния совершил бы? Неизвестно. Ростки величия в Людеке растоптал Империум, который боялся и притеснял тех, кого не понимал. Скорбя о загубленном потенциале Принна, легионер чувствовал, как душу псионика рвут в клочья хищники Великого Океана.

Потом Людека не стало, и Ариман резко осознал, что находится в гуще свирепого сражения — круговорота выстрелов и криков, огня и безумия. Варп-фантомы царапали обереги, которые защищали авточувства брони; помехи, трещавшие на визоре, перетекали в неразборчивые влажные хрипы. Озираясь, Азек всюду видел беснующихся арестантов: они безудержно применяли эфирные силы, будто умалишенные дети, залезшие поиграть в оружейную.

Над полом висели мерцающие тела, пожираемые ослепительно ярким огнем, — Псайкеры, не справившиеся со своим даром. Мимо них проносились горящие черепа, которые метали лазерные лучи и электрические разряды из подвесного оружия. В воздухе мерзостно извивались клубы черного, как смоль, дыма; с вытянутых рук беспощадных убийц срывались целые шквалы молний.

Человек с зеркальным лицом стоял на коленях в груде собственных лоснящихся кишок, и пылевое торнадо разрывало его на куски, орган за органом, конечность за конечностью.

Тогда Ариман кивнул.

— Я видел образ этого зала в руинах пирамиды Фотепа, — произнес он, держа ладонь на «Книге Магнуса».

Из красной дымки вышли Тайные Скарабеи с алебардами наперевес. На клинках плясало белое пламя. Командир терминаторов Онурис Гекс, называемый также Держателем Неба, с сарказмом посмотрел на Азека.

— Что, вот тут мы найдем осколок Алого Короля?

— Сюда нас направил примарх.

— И как же нам отыскать цель? — требовательно спросил Онурис.

Развернувшись, он выпустил из алебарды сверкающий поток огня в группу узников, которые преобразились в обезьяноподобных, но покрытых чешуей созданий. Пламенное копье сожгло чудовищ дотла.

— Точно не знаю, но для начала неплохо бы отыскать Махавасту Каллимака.

Гекс одарил Аримана еще одним испепеляющим взглядом. Именно из-за них воин удостоился прозвища, которым его именовали только шепотом и за глаза.

— По-твоему, летописец примарха здесь?

— Я так думаю.

— Ты так думаешь? И мы только поэтому пришли сюда?

— Мы тут потому, что душа Магнуса жаждет вернуть себе цельность.

Меж тем все новые легионеры Тысячи Сынов проходили через porta rubrun: Оперенные Никтея, Солнечные Скарабеи под началом Киу и Клинки Анкхару, воины Мемунима. Космодесантники немедленно разбирали сектора обстрела, вскидывали болтеры и экономными очередями расчищали участки зала вокруг себя.

Появился Менкаура в сопровождении Санахта и Люция. Мечник III легиона большую часть странствия провел у себя в каюте, но сейчас стало очевидно, что его биополе серьезно изменилось. Оно лучилось великолепием и даже большим, чем прежде, высокомерием — если подобное вообще было возможно. Между фехтовальщиками шагал ёкай, покрытый резными узорами; как только он вошел в зал, аура прикованного к нему демона засверкала от наслаждения.

— О, какие чудеса творятся пред нами! — вымолвил Афоргомон.

Материальное измерение расползалось по швам, пока Великий Океан забавлялся в нем с податливой плотью смертных.

— Тюрьму скоро разнесут на куски, — заметил Мемуним.

Легионеры его культа построились вокруг лидера сакральной мандалой и сдерживали взбесившихся арестантов болтерным огнем.

— Ну и пусть, — отозвался Киу. — Вы все чувствуете, для чего она использовалась, чем тут занимались наши враги. Чем скорее рухнет острог, тем лучше.

— Найдем то, ради чего пришли, и разнесем все остальное, — предложил Мемуним. — Ариман?

Азек прижал ладонь к обложке гримуара. «Книга Магнуса» обладала невообразимой мощью, каждый чернильный штрих ее безупречно выведенного текста — громадной значимостью и силой. Осколок души точно находился здесь: воин ощущал присутствие отца как призрачную, мельком замеченную тень, нерешительно цепляющуюся за край его поля зрения.

— Где ты? — прошептал Ариман. — Покажи мне…

Могучую сущность гримуара не потребовалось просить дважды. Восприятие Азека мгновенно распространилось по всей структуре Камити-Соны. Он почувствовал все огорчения, обиды, унижения и страдания, причиненные каждому узнику. Ему открылись души старожилов и новичков, слепцов и безумцев — души незнакомые и знакомые…

Ариман резко поднял взгляд на верхний ярус, где трое арестантов — мужчина и две женщины — карабкались по лестнице, спасаясь от хаоса. Заключенные несли на себе метку Просперо, благой знак всякого путника, побывавшего на тех когда-то прекрасных берегах.

Ползущий впереди мужчина обернулся, и Азек, узнав его, застыл от изумления.

— Лемюэль?..

В пустоте парили два исполина.

Подобно первым космопроходцам, они двигались со сдержанным изяществом, но не имели ничего общего с мягкотелыми смертными, облаченными в поразительно ненадежные костюмы жизнеобеспечения.

Они были «Разбойником» и «Гончей», богомашинами, принцепсы которых срослись с внутренними системами титанов. Их безумный интеллект словно бы родился из худших кошмаров создателей первых образцов думающей техники. В прошлом верные механические воины Легио Темпестус, теперь они служили куда более скверным повелителям.

«Залголисса» и «Геркулес фуренс»[74] пересекали безвоздушную тьму по пути к Камити-Соне, направляемые кин-хорами адептов Рапторы с борта «Кемета». За гигантами тянулась настоящая флотилия из герметичных цистерн с горючим, угловатых грузовых контейнеров и прочих объектов, не боящихся глубокого вакуума.

Все они неслись по дуге к громадной рваной бреши в верхней части острога, следуя траекториям, рассчитанным орденом Погибели.

«Гончая» приземлилась первой, обрушившись на вздыбленное палубное покрытие по миделю Камити-Соны. Многократно превосходящий ее по массе «Разбойник» коснулся станции несколькими мгновениями позже, сгибая ноги с растопыренными лапами-ступнями и рыча боевым горном. «Геркулес фуренс» уже шагал в недра комплекса, словно охотничий пес, ведущий более могучего собрата по кровавому следу.

В этой секции тюрьмы произошла взрывная декомпрессия, однако павониды создали здесь пригодную для дыхания атмосферу.

Титаны могли обойтись без нее, в отличие от тех, кто следовал за ними.

Когда великаны отправились за добычей, в пробоину влетели первые грузовые модули. Промчавшись через облако кружащихся обломков, контейнеры закрепились магнитными захватами на палубах и дополнительных опорных стойках.

С грохотом пироболтов рухнули запечатанные борта контейнеров, и наружу ринулось отребье Планеты Чернокнижников: табуны слюнявых зверолюдей из города поваленных менгиров и поклявшиеся на крови отступники, лишенные всякой надежды на искупление.

Тщательно рассчитанные лэнс-залпы «Кемета» не повредили хребет Камити-Соны, поэтому на станции, несмотря на громадную дыру в обшивке, сохранилась искусственная гравитация.

Выбранная Игнисом точка прорыва находилась в трех целых шести десятых километра от местоположения Аримана и его кабала. Захватчики планировали овладеть посадочными отсеками комплекса.

Во всяком случае, так казалось со стороны.

— Блок верхних маневровых, полное ускорение, три секунды; правый носовой блок, вектор семьдесят градусов вниз, — приказал магистр Погибели. — Заходим над брешью. Возьмем эти корабли в вилку.

По колоннам с иероглифами струились потоки данных, такие стремительные, что даже аугментированные трэллы не смогли бы обработать их. Поэтому, хотя звездолетами обычно управляли смертные, на мостике «Кемета» находились легионеры-атенейцы, которые со скоростью мысли передавали информацию Игнису. Тот распределил свой разум между несколькими Исчислениями, чтобы одновременно анализировать все параметры боя.

Пространство вокруг космической тюрьмы пылало от детонаций боеголовок и жгучих атомных вихрей. Пикт-изображения противников дрожали, искаженные ЭМИ-помехами. Абляционная защита разлеталась лавинами мелких фрагментов, искрящих наподобие алмазной пыли; замерзшие выхлопы реактивных снарядов змеились в черноте вакуума, словно бы пронизывая ее серебряными нитями.

При виде такого математически прекрасного зрелища Игнису хотелось плакать от радости.

— Батарея левого борта, огонь через пять секунд, — распорядился он. — Шесть залпов пустотными дробителями, два — бронебойными.

Магистр перешел на мыслеречь.

+Толбек, выстрел из носового лэнса по моему сигналу. Огневое решение «Игнис-девять-пять-восемь».+

+И куда мне палить?+ уточнил пиррид.

+По второму кораблю, корвету.+

+Какому еще корвету?+

Игнис вздохнул. С адептами ордена Погибели ему работалось гораздо проще.

+В одиннадцатом квадранте, никчемный ты…+

Взглянув на обзорный окулюс, воин осекся и вздрогнул. Хотя отслеживание маневров неприятеля во время активной фазы баталии представляло собой отдельную сложную дисциплину, Игнис провел достаточно исследований на тему тактического реагирования и рекурсивного принятия решений, благодаря чему с неизменной точностью предсказывал местонахождение целей в пустотных сражениях.

До сего дня.

Череда мощных взрывов сотрясла «Кемет» от носа до кормы. На приборных обелисках вспыхнули иероглифы-символы критических повреждений, пустотные щиты схлопнулись с блеском, отразившимся в окулюсе. Сервиторы и трэллы завопили, но тут же умолкли — энергетический выброс обратной связи выжег им мозги.

— Непостижимо, — выговорил Игнис.

Магистр одновременно не мог поверить, что враг оказался настолько виртуозным, и восхищался им. Нанести внезапный удар по звездолету любого адепта Погибели удавалось только величайшим флотоводцам легионов.

Корвет укрылся от фрегата Игниса с помощью полей, которые неизвестным образом отражали внутрь все детектируемые излучения, наделяя корабль почти абсолютной невидимостью.

Он стал заметен только после залпа.

В последние мгновения перед гибелью «Кемета» его командир перебросил сознание на огромную дистанцию, чтобы познать разум на мостике звездолета-убийцы.

Его мысли окутывала ночь; он умел отыскивать тени на свету. Знаток эфирных искусств…

— Легионер Девятнадцатого, — произнес Игнис, уже зная, что сейчас последуют безжалостные, непрерывные залпы орудий, обслуживаемых превосходно обученными канонирами.

Как по команде, множество торпед врезались в нижнюю часть бронированного корпуса фрегата. Атомные боеголовки глубокого проникновения вгрызлись в брюхо «Кемета» и детонировали, породив бури огня и света.

Удар, выпускающий кишки.

Заряды, казнящие корабли.

— Стоп! — приказала сестра Цезария. Отступая от гигантских ворот, она прижимала пальцы к вокс-бусине в ухе. — Закрыть двери! Запереть их сейчас же!

Услышав, что им велят дать задний ход, «Гончие» злобно зарычали, но прекратили толкать створки. Как только титаны взялись исполинскими кулаками за цепи, идущие к ручкам-кольцам, по спине Диона пробежал холодок — ощущение глубинной неправильности такого решения.

— Погоди, что ты делаешь? — вмешался Йасу. — Мы должны немедленно войти туда.

Лавентура враждебно уставилась на него.

— На Камити-Сону напали, — заявила она. — Посадочные отсеки кишат зверями и предателями. Враг доставил сюда боевые машины, и наши «Гончие» нужны для борьбы с ними.

— Сначала открой врата, потом отошли титанов, — потребовал Пром.

— Времени нет, и мое решение окончательно.

Глаза Бъярки словно бы подернулись инеем.

— Абордаж — отвлекающий маневр, — произнес воин. — Изнутри тянет малефикарумом.

— Чего еще ты ждал от острога Псайканы? — Цезария насмешливо улыбнулась, но Бёдвар покачал головой.

— Мне ведомо, как смердит малефикарум Просперо, — глухо, по-звериному прорычал он. — Теперь открывай эту andskoti[75] дверь, пока я тебя не заставил!

Сестры Лавентуры вознегодовали в ответ на столь неприкрытую угрозу, а «Кастеляны» активировали оружие в конечностях, готовясь стрелять по команде хозяйки.

— Здесь распоряжаешься не ты, Волк, — сказала Цезария.

— Именно так, — согласился Нагасена, поклонившись ей в знак уважения, — но все же он прав. Нужные нам узники там, за порогом. Противник знает это и пытается отвлечь нас.

Обдумав доводы агента, Лавентура кивнула.

— Что ж, ладно, но я не отправлю с вами воительниц, кроме тех, кто уже внутри.

Бъярки усмехнулся. У него вышел низкий, сиплый рык.

— Не бойся, — ответил фенрисиец. — Мы знаем, как истреблять малефикарум.

Изумленный и запыхавшийся Лемюэль выбрался на верхний ярус зала. Лестница заканчивалась в середине уровня с камерами, и по обеим сторонам от нее тянулся ряд из пятидесяти неосвещенных дверных проемов.

Гамон опустился на колени, парализованный страхом, и спрятал лицо в ладонях. Его сердце билось слишком часто и громко: казалось, кто-то стреляет над ухом арестанта. Лемюэль старался отвлечься от доносящейся снизу жуткой какофонии — воя кошмарных монстров в похищенных телах, маниакального хохота безумцев и тошнотворных звуков, с которыми чудовища пожирали людей.

— Идем! — крикнула Шивани. На гладких каменных стенах у нее за спиной бешено плясали отсветы огня. — Вставай!

— Зачем он здесь? — простонал Гамон. — Что это значит?

Лемюэль трясся всем телом. Азек Ариман пришел сюда!

«Неужели Тысяча Сынов никогда не оставит нас в покое?»

Парвати опустилась на колени рядом с ним.

— Я не знаю, — произнесла женщина, и Гамон не совсем понял, на какой вопрос она отвечает — произнесенный вслух или заданный в мыслях.

Чайя положила руку ему ниже затылка и осторожно надавила. Паника почти сразу же отступила — Лемюэль судорожно втянул горячий воздух с жирным привкусом.

— Ничего это не значит. — Камилла нависла над ним, все так же держа руки на бедрах во избежание лишних касаний. — Просто совпадение.

Гамон покачал головой:

— Совпадений не бывает. Он сказал мне это на одном из первых наших уроков.

— Думаешь, он пришел за нами?

— Не знаю и знать не хочу.

— Тогда двигаем отсюда.

— И куда мы пойдем? — злобно бросил Лемюэль.

— Куда угодно! — Парвати в ужасе оглядывалась через плечо.

Поднявшись с помощью Чайи, Гамон обернулся и увидел то же, что и она.

Вверх по лестнице мчались создания в залитых кровью робах арестантов. Прервав подъем, они запрокинули головы, словно принюхиваясь. Стоило Лемюэлю разглядеть их лица, как ему скрутило живот от невероятной омерзительности зрелища.

С окровавленных черепов заключенных свисали клочья кожи, содранной заострившимися ногтями. Из алых дыр на месте глазниц медленно вытекала клейкая жижа.

Гамону вспомнилось слово, которое однажды обронил Ариман.

«Демон».

— Бежим, — прошептал Лемюэль, и трое узников рванулись по галерее, уже понимая, что спрятаться им негде. Шивани нырнула в камеру ближе к концу этажа, Лемюэль и Парвати вбежали туда следом за ней… и резко остановились.

Камера уже была занята.

На грязном матрасе в углу съежились Медея и Ферет. При виде людей мать и сын на мгновение расслабились, но вынужденная неприязнь к окружающим так глубоко въелась в арестантов, что черты женщины тут же застыли, словно гранитное изваяние.

— Пошли вон! — заверещал Ферет. — Чудища придут за вами и убьют нас!

Из галереи донеслись влажные животные хрипы искалеченных существ. Гамон покачал головой.

— Уже поздно, нам некуда идти.

— Вон! — еще раз провизжал мальчик и уткнулся носом в шею матери.

Лемюэль посмотрел Медее в лицо, искаженное от плача и горя.

— Пожалуйста, не надо… — вымолвила она. — У меня больше никого нет. Я простила его.

Гамон не понял, что женщина имела в виду, поэтому промолчал.

Камилла и Чайя присели в углу рядом с матерью и сыном. Из коридора вновь послышались звуки, издаваемые безликими, безглазыми преследователями. Шум напоминал хрюканье свиней, уткнувшихся пятаками в глинистую землю.

Паника вернулась, подкатив к горлу Лемюэля горькой желчью, но он прислушался к ласковым фразам, которыми успокаивали друг друга Шивани и Парвати, и увидел, что беспримесный страх в их аурах ослабевает.

Встав на колени возле женщин, Гамон взял обеих за руки. В памяти всплыли новые воспоминания о занятиях с Ариманом. В самом начале обучения воин рассказывал послушнику о населяющих Великий Океан созданиях, враждебных всему живому. О том, как они питались, что приманивало их.

И о том, как они охотились.

— Эти твари хотят убить нас, — сказал Лемюэль. — Но если вы сделаете, как я скажу, они, возможно, не найдут нас.

— Почему? — спросила Чайя.

— У них нет глаз, — торопливо произнес Гамон. — Им не нужно зрение. Думаю, они чувствуют наш страх, как… темный свет у нас в аурах… Кажется, он говорил, что боязнь привлекает их, будто кровь в воде. Если мы одолеем ужас, то станем невидимы для них.

— Прости, что разрушаю твой замысел, Лем, но я слишком испугана, чтобы успокоиться, — возразила Камилла.

Шлепки босых ног по камню раздавались все ближе к камере.

— Тебе и не нужно. Помнишь, что я могу? Какой у меня дар? Помнишь, как в порту Тизки я заставил контролера поверить, что мы есть в списке пассажиров «Селены», и он пропустил нас?

— Да, помню! — воскликнула Парвати. — У тебя получится.

— Ты можешь отогнать чудищ? — переспросила Медея.

Лемюэль кивнул.

— Да… наверное. Точно не знаю, но попробую.

Он глубоко вздохнул. Кусочки его воспоминаний об уроках Аримана еще только сцеплялись воедино, но Гамон всю жизнь умел воздействовать на ауры. Азек просто научил его сосредотачиваться.

Лемюэль направил сознание на верхний уровень… «Исчислений»?

И в мгновение ока словно бы обрел цельность — как будто расшевелил воду в застойном озере или вдохнул незагрязненный воздух, поднявшись на самый высокий шпиль в улье.

Гамон с восхищением понял, что видит, как изменяются эмоции сокамерников. Дерзкая отвага Камиллы лазурно-пурпурным щитом прикрывала ее от желтоохряного облака страхов и комплексов, переплетаясь с темно-оранжевыми ростками материнских инстинктов Чайи, которая всегда хотела лишь одного: оберегать близких людей.

Негативный эффект на них оказывали ауры Медеи и Ферета.

Застарелое желтушно-зеленое возмущение, вызванное необходимостью рожать порченого ребенка, смешивалось с черным негодованием на несправедливость Вселенной, равнодушной к желаниям обитающих в ней смертных. Лемюэль жестом целителя-шарлатана возложил руки на женщину и ребенка, передавая им храбрость Шивани и заботливость Парвати.

Как только Гамон оплел мать и сына этими чувствами, их напряженные черты разгладились. Такая расслабленность помогла Лемюэлю очистить биополя узников — страх вытек из них, будто вода в спускной канал.

Услышав ворчание и нечто вроде бычьего фырканья, Гамон понял, что убийцы уже на пороге. Он медленно обернулся и тут же прикусил губу, чтобы не вскрикнуть от омерзения.

В дверях камеры стояли две слепых, сгорбленных твари с разодранными мордами. Стуча красными от крови зубами, они дергано водили туда-сюда освежеванными черепами. Робы арестантов покрывали черные пятна, словно нечто ядовитое сочилось из их одержимой демонами плоти.

Чудовища недоуменно захныкали, как избалованные дети, которым не досталось сладостей. Одно из них шагнуло внутрь, и Лемюэль затаил дыхание.

Приближаясь к людям, создание мотало изуродованной головой. Из его разорванного рта тянулись толстые нити темной слюны.

Из безгубой пасти выскользнул язык-присоска.

Монстр попробовал воздух в поисках страха, но не нашел его.

Зашипев от досады, тварь развернулась к выходу.

Гамон бесшумно, облегченно выдохнул.

Но тут заплакал Ферет.

Одержимый узник в дверях остановился…

И Лемюэль сделал то единственное, что еще могло спасти их.

Пламя и кошмары стегали имперских воинов, перерезая их нити.

Каждый выдох пылал имматериальными энергиями; любой предсмертный вопль расцветал коронными разрядами.

Трепещущие всполохи колдовского огня метались в неестественной тьме от одного безумца к другому. В зале плясали рогатые силуэты, фантомные скелеты когтили стены изнутри, прорываясь в реальность.

На полу тлели обломки четырех вораксов. Два павших «Урсаракса» валялись в лужах крови и машинной смазки, от которых тянуло покойницкой.

Да, заключенные Камити-Соны были могучими, но необученными. Они сражались без всякой дисциплины, поодиночке.

«Агнцы под ножом забойщика».

Пром всадил увенчанный черепом посох в грудь мужчины, глаза которого пылали огнем. Ребра и позвоночник узника раскололись, ударная волна превратила внутренние органы в кашу, а пси-импульс Диона уничтожил овладевшую человеком варп-сущность. Визг твари опалил наруч библиария — выжег с металла защитный оберег, начертанный самим Птолемеем в былые светлые времена.

На имперцев наступали сотни арестантов с обугленной кожей, пронизанной магматическими жилами. Они пытались сбежать из терзаемого ураганами зала, тогда как легионеры пробивались внутрь. Заключенные ревели от нечеловеческой кровожадности: они превратились во вместилища чудовищных кукловодов, которые с неутолимым, изначальным голодом алкали людских душ.

Глядя в лица смертных, Нагасена не находил нужных ему узников — приземистого мужчину и стройную женщину с тропически темной кожей, а также девушку с мягкими чертами лица и глазами разного цвета.

Дион свалил десяток арестантов выстрелами в голову; хлынули фонтаны едкой крови. Опустив плечо, космодесантник врезался в толпу неприятелей. Он вращал посохом, разбрасывая тела налево и направо. Расчищал себе место. Плавно ступая вперед, истреблял новых врагов и получал еще больше пространства для маневра. Пром видел битву на пять ходов вперед, как будто тысячу раз отрабатывал ее в теории, тренируясь в клетках для спарринга.

Фенрисийцы сражались рядом с ним, все больше углубляясь в толпу варп-одаренных узников. Бёдвар, воплощавший собой первобытную ярость и неистовство стихии, напускал на противников вихри ледяных осколков и черные, как угольный прах, аватары древних волков. Всех, на кого падал зловещий взор рунного жреца, разили зимние молнии.

Свафнир Раквульф оборонял его слева, отсекая неприятелям конечности чем-то вроде гарпуна с длинным зазубренным клинком. От одного вида глянцевито искрящихся лезвий нуль-оружия Диону хотелось переломить его древко о колено.

Справа от Бъярки бился Виддоусин, который прикрывал командира баклером[76] с потрескивающим энергополем. Харр Балегюр и Гирлотнир Хельблинд бились поодаль от них, как волки-одиночки; они разили врагов с остервенением берсерков, распевая очажные баллады Этта.

Йасу Нагасена, даже не имея пси-даров, дрался плечом к плечу с легионерами. Большинство смертных недолго бы протянули здесь, но охотник на провидцев обладал настолько быстрой реакцией, что оставался невредимым.

Позади него инфокузнец Виндикатрица руководила смертоносными вораксами — хищными роботами, которые истребляли людей с тошнотворным наслаждением. «Урсараксы», трэллы Креденса Аракса, рыскали по залу стаями и атаковали, заметив подходящую цель. Взмывая над полом на прыжковых ранцах, киборги приземлялись возле врагов и крушили их с кровожадным исступлением, перенятым у безумного господина.

Припав на одно колено, Дион испустил боевой клич XIII легиона, который воплотился в расширяющееся кольцо темно-синего огня. Четыре десятка вопящих безумцев сгорели в одно мгновение, и на их месте возникли фантомы с клыкастыми пастями, но визжащая ведьма с татуировками в виде змей, извивающихся под ее клейменой кожей, осталась невредимой.

В окровавленных до локтей руках она держала кинжалы из бедренных костей. Вокруг колдуньи вертелись покрытые алой влагой черепа; под ними болтались куски хребтов, отсеченные этими ножами.

Выпрямившись, Пром развернулся на четверть оборота и выстрелил ей в голову.

Один из стайных черепов, приняв болт на себя, разлетелся осколками костей и серого мяса. Прочие мертвяки помчались на Диона, словно бойцовые псы. Следующим снарядом легионер сбил вторую освежеванную голову, но остальные подобрались вплотную и защелкали челюстями с заострившимися по-звериному зубами, стремясь вцепиться в плоть врага.

Раздражающая помеха, ничего более. Дион поочередно взорвал черепа мыслями об огне, и пар от вскипевшего мозгового вещества окутал его. Космодесантник снова навел болт-пистолет на ведьму.

— Зачем ты убиваешь родичей? — взвизгнула та.

Когда Пром только входил в эти терзаемые призраками чертоги безумия, его на миг посетила жалость, но при виде оскверненных трупов Сестер он ожесточился и забыл о милосердии.

— Ты мне не родич.

— Я говорила не о себе, — захихикала колдунья.

Легионер выпустил в нее специальный масс-реактивный болт, заряд которого состоял из смеси химической взрывчатки с благородными металлами, гибельными для восприимчивых к варпу существ. Туловище ведьмы разлетелось в клочья, но ее слова глубоко запали Прому в душу.

Из упавшего тела заструилась птицеподобная тень; сотворенная из непроглядной тьмы, она все же блистала множеством режущих глаза оттенков. Сущность хрипло кричала от ярости, расправляя оперенные крылья; с каждым вдохом она росла вширь и ввысь. Из черепа, украшенного растоптанными мечтами, вытянулся загнутый клюв, схожий с крокодильей пастью.

В зале появился один из темных повелителей эмпиреев.

Посох Диона извергнул поток свирепого пси-огня, но пламя впиталось в тело создания. Встретив взгляд твари, воин застыл — на него смотрели два солнца, освещавшие мертвые галактики, а за ними жил разум, сплетавший замыслы, которые дадут плоды лишь через десять тысяч лет. Разжав змееподобные пальцы, чудовище выдернуло посох из хватки Прома неодолимо могучим рывком кин-силы.

— Нет! — вскрикнул он, увидев, что демон раздробил жезл на мелкие осколки.

Броня Диона задымилась, внедренные в нее обереги вспучились и выгорели. Легионер пытался отвести глаза, не позволить монстру проникнуть к нему в голову, но колючие мысли врага с легкостью отперли хранилище рассудка Прома. Забравшись внутрь, чудовище прошептало слово, бывшее именем и проклятием.

Смерть тебе и всему твоему роду.

Увидев, что хранится в памяти библиария, демон со смехом отвернулся и, подняв голову, прошептал эти тайные истины вовне.

Разум Диона расходился по швам, однако рядом с ним уже встали два избавителя в инеисто-серых доспехах. Бъярки пнул Прома в спину, тот упал ничком и с треском ударился лбом о каменный пол, но освободился от власти жуткого взора.

Сквозь кровавую пелену Дион увидел, как Свафнир отклоняется назад и бросает зазубренный гарпун, словно Тэштиго со Старой Земли, заметивший добычу-альбиноса[77]. Длинный клыкастый клинок полетел верно и поразил крылатого монстра прямо в грудь.

Тварь исчезла во вспышке ослепительного света и оглушительного клекота, бесследно истребленная нуль-оружием Раквульфа. Бёдвар помог библиарию встать: болезненные послеобразы демонических видений никак не исчезали с сетчатки Прома.

— Я же говорил: мы знаем, как истреблять малефикарум, — сказал рунный жрец.

Дион кивнул, ощущая во рту привкус желчи и пепла. Моргнув, он избавился от кошмарных картин — ему мерещились трупы планет с язвами на месте городов, изглаженные погребальными ветрами, которые касались мертвенно-бледных звезд и гасили их одну за другой.

Неестественная тьма в зале развеялась, и Пром посмотрел наверх. Под высоким сводом извивались столпы черного дыма: там будто бы устроил логово клубок маслянистых змей. Из-за этого верхние ярусы окутывала тень, однако Дион заметил на уровне камер постчеловеческих воинов в багряной броне, пылающих эфирным светом.

— Там… — выдохнул он, силясь поднять руку.

Тоже подняв глаза, Бъярки напрягся, словно волк со вздыбленным загривком. Его охватила почти ощутимая ненависть, дикая и чистая.

— Я вижу тебя, — прорычал Бёдвар.

Солнечные Скарабеи Киу пошли направо, Никтей с его Оперенными остался сторожить лестницу на случай, если что-нибудь выберется из хаоса кровавой бойни внизу. Терминаторы Онуриса и Клинки Анкхару под началом Мемунима последовали за Ариманом налево.

Быстро шагая по галерее, легионеры держали оружие наготове и зачищали каждую камеру. Тайные Скарабеи выпускали в дверные проемы струи огня, адепты Рапторы запечатывали проходы кин-заслонами. За воинами тянулась череда догорающих склепов, где клубился дым, смердящий жареной плотью псайкеров.

По верхнему ярусу рыскали безглазые хищники, наделенные примитивным чутьем на страх: вынюхивая его в переплетении ярких эмоций, твари отыскивали и пожирали жертв. Склоняясь над телами, они рвали мертвецов голыми руками. Из окровавленных пастей монстров свисали лоснящиеся кишки.

Азек даже не доставал пистолет из кобуры. Он убивал чудовищных каннибалов резкими ударами сфокусированной кин-силы, словно всаживал им ледорубы в лобные доли мозга.

— Ты точно узнал в нем прежнего ученика? — спросил Менкаура, переступая через трупы пожирателей плоти со смявшимися лицами.

— Да, Лемюэля. Он близко.

— И все еще жив?

Ариман кивнул.

— Удивительно, — заметил Менкаура.

В одной руке он держал посох, в другой — пышно украшенный пистолет с коническим стволом. Легионер выстрелил, и раскаленный синеватый поток плазмы вонзился в грудь лязгающего зубами людоеда. Тварь с головы до пят вспыхнула факелом испепеляющего огня и повалилась за край этажа.

— Ты обучал этого Лемюэля боевым чарам? Созданию охранных кругов?

— Нет.

— Крайне удивительно.

Менкаура тут же прижался спиной к стене: из соседней камеры вырвался пламенный вихрь.

Азек не ответил. Он все так же прижимал ладонь к «Книге Магнуса», ощущая, как страницы под обложкой нетерпеливо дрожат. Сам Ариман настолько же отчетливо чувствовал, что здесь легионеры найдут нечто важное.

— Ты действительно веришь, что и он здесь? — поинтересовался Менкаура, кивком показав на гримуар. — Каллимак жив?

— Да, — сказал Азек. — Разумно предположить, что примарх поддерживает связь с человеком, записывавшим его величайшие открытия.

— А тебе не кажется чуточку странным, что Безмолвное Сестринство не обнаружило в нем осколка души Магнуса? — вмешался Афоргомон, который шел позади Аримана.

— Уверен, даже частица моего примарха исключительно умело скрывалась от них.

На самом деле Азек задавался тем же вопросом, но не желал признаваться в сомнениях демону.

— Но ты воспринимаешь еще кое-что, не так ли? Образ спящего дракона, ожидающего, когда его разбудят верной песней.

Они подошли к очередной камере, и Ариман вскинул ладонь. От волнения у него перехватило дыхание.

— Мы на месте. Я иду один.

Развернувшись, Азек ворвался внутрь. Посох он держал перед собой, готовясь атаковать или защищаться.

Камеру занимали пять заключенных: трое женского пола, двое мужского.

Ариман узнал Камиллу Шивани, психометриста немалых способностей, и Лемюэля Гамона, своего бывшего послушника. Еще одну женщину он прежде не встречал, но строение скелета выдавало в ней уроженку Просперо.

«Ни следа Махавасту Каллимака…»

Забившаяся в угол узница средних лет плакала, крепко сжимая локтем шею малолетнего арестанта.

Ее сына?

Впрочем, степень их родства уже не имела значения. Мальчик был мертв. Судя по следам в быстро угасающей ауре ребенка, его задушила собственная мать.

Лемюэль сидел, прислонившись спиной к стене, и неудержимо всхлипывал. Высоко задрав колени, он бережно прижимал к груди керамическую урну. Камилла и ее спутница с Просперо стояли на коленях возле рыдающей женщины; горе искажало лица узниц.

— Что он наделал, Чайя? — выкрикнула Шивани, сжимая кулаки. — Во имя Трона, Лем, что ты наделал?

Гамон не ответил, но Азек узрел истину.

Биополе матери покрывали отметины неумелого ментального воздействия. Лемюэль извлек из запертого тайника ее разума застарелое негодование и досаду на сына, после чего грубо усилил их во много раз.

— Он спас вас, — сказал Ариман.

Плачущая женщина не рассталась бы с убитым сыном, но она и не интересовала Тысячу Сынов. Легионеры вытащили из камеры только Гамона, Камиллу и Парвати.

— Где Каллимак? — спросил Менкаура.

— Не здесь, — с нескрываемым разочарованием ответил Азек.

Он хотел что-то добавить, но осекся от кинжальной боли в сознании, псионического вызова на связь. Его отправил воин, мысли которого подчинялись строгим конфигурациям евклидовой геометрии. Все остальные тоже ощутили сигнал, даже демон.

+Игнис?+ отправил Ариман.

+Он самый.+

Голос магистра Погибели, слабый и искаженный, словно бы доносился через громадную пропасть, но Азек отчетливо услышал в его тоне нетерпение.

+В чем дело?+

+Владыка Ариман, у нас тут… происшествие.+

+Какое именно происшествие?+ уточнил корвид, уже чувствуя в животе свинцовую тяжесть ужаса — ощущения того, что их поход закончился, не успев начаться.

+«Кемет» погиб, горстка выживших перебралась в Камити-Сону. Звездолеты неприятеля обстреливают комплекс. Они готовы уничтожить тюрьму, лишь бы мы не сбежали.+

Азек надеялся, что неправильно понял Игниса, но знал: все действительно так.

+Где вы?+

+В зоне бреши на верхних посадочных палубах. Ведем бой, стараясь открыть альтернативные пути отхода.+

+Какие пути отхода?+

+Они тебе не понравятся. Просто выдвигайтесь к нашей позиции, как только сможете. Направляю вам подкрепления+

Игнис разорвал связь, но в последний миг Ариман заметил образ чего-то безнадежного и темного, как пустота. Как черная гробница, где вопят заблудшие призраки.

— Противник! — крикнул Никтей со стороны лестницы.

Корвид выругался.

«Куда уж хуже?»

Не успел он выбранить себя за глупость — столь неосмотрительные вопросы не стоило задавать даже мысленно, как ощутил касание свирепых ледяных душ.

— Волки, — произнес Азек.