Плач был не самым худшим аспектом Камити-Соны. Узник то приходил в себя, то вновь утопал в состоянии фуги, вызванном химическим и психическим воздействием, но уже не обращал внимания на приглушенные звуки скорби. В стерильном полумраке непрерывно раздавалось хныканье, стоны, порой болезненные, порой рожденные тем, что здесь сходило за наслаждение, жалобные крики, просьбы о помощи и ритмичные удары кулаками или головами по неподатливым железным стенам камер.

Любой заключенный, достаточно долго пробывший в Камити-Соне, уже не думал о муках других людей. Узник не знал, как давно он сам находится за решеткой. Ход времени здесь не ощущался, но, пожалуй, минули годы с того дня, как желтоглазые воины в жутких масках швырнули его в острог Сестер Безмолвия.

Насилие тоже не было самой худшей гранью происходящего. Да, многие арестанты проявляли жестокость, несмотря на успокоительные средства и риск оказаться в ошейнике ментальной перегрузки. Ежедневно случались избиения, часто со смертельным исходом, но узник скрывался от неприятностей, принимавших обличье занесенного кулака или грубой заточки. До сих пор ему удавалось выжить, однако уберечься получалось не всякий раз. Подтверждением тому служила зажившая рана на месте левого глаза.

Дело было и не в тюремщиках. Обшитые металлом коридоры и камеры-склепы Камити-Соны патрулировали Сервиторы — полулюди, полумашины — и Сестры в отделанных бронзой доспехах. Силу они применяли только при необходимости, быстро, сокрушительно и совершенно безжалостно, но всегда с понятной целью.

И не в кошмарах.

В часы сна на комплекс опускалось абсолютное безмолвие. Когда умолкал скорбный плач, когда прекращалось насилие и уходили тюремщики, воцарившейся бесшумной пустотой овладевали кошмары.

Узнику являлись образы череполиких дознавателей с заплетенными бородами и желтоватыми глазами, беспощадно вторгавшихся к нему в разум. Он вспоминал, как вопил и ходил под себя от страданий, как ему в голову непрерывно вгоняли одни и те же вопросы, подобные раскаленным гвоздям, — вопросы, на которые у него не имелось ответов.

Против узника выдвигали одно и то же обвинение. «Малефикарум».

Снова и снова, как бесконечные удары молотом.

«Малефикарум. Малефикарум. Малефикарум. Малефикарум».

Эти существа, их вопросы, оскорбления и пытки сломили узника. Его лишили чувства собственного достоинства, превратили в нечто меньшее, чем человек.

Но в какой-то момент мучения прекратились. Допросчики удовлетворились тем, что узник открыл все, известное ему; что из него вырвали все до последнего секреты.

И, когда дознание закончилось, пленник возблагодарил палачей.

Полюбил их за то, что они перестали терзать его.

Но даже кошмары о боли и созданиях в накидках из волчьих шкур были не худшей частью жизни в Камити-Соне.

Хуже всего оказалась беспримесная ненависть, переполнявшая узника.

Ненависть к тому, но чьей вине он попал сюда.

К Азеку Ариману.

Бёдвар Бъярки, более поджарый, чем его братья по Влка Фенрика, был на полголовы ниже шагавшего рядом с ним легионера в броне без знаков различия. Крючковатым носом и ясными глазами он напоминал орла.

— Ты из воинов ярла Жиллимана, йа? — спросил Бёдвар.

— Уже нет, — ответил другой космодесантник.

Следуя за Цезарией Лавентура и ее громоздкими боевыми роботами, воины прошли через адамантиевые ворота. За ними начинался длинный коридор с ребрами жесткости и темными стенами, которые влажно блестели, словно только что воздвиглись со дна океана.

Бъярки кивком показал на смертного бойца в лакированных доспехах и с отлично сбалансированным мечом. Сопровождаемый воинами-трэллами из железа и плоти, он шел возле сестры Цезарии, коротко и расплывчато отвечая на ее вопросы.

— Йасу Нагасена говорит, что тебя зовут Дион Пром.

— Верно.

— Ты похож на каменных людей, которых вышнеземцы ваяют на Фенрисе, — продолжил Бёдвар. — Они миленько смотрятся один сезон, потом рушатся, когда корни земли ослабевают.

— А ты похож на статую Бардила, что высечена над Вратами Цивитас на Макрагге.

— Кто такой Бардил? Один из ярлов Пятисот Миров?

— Нет, варвар, которого лорд Жиллиман одолел в молодости.

Фенрисиец усмехнулся, показав клыки.

— Если он убил Бардила, почему же заказал ему памятник?

— Он не убил, а пощадил Бардила, — объяснил Дион. — Взамен тот поклялся лорду Жиллиману в верности на Пеоническом Собрании. Как видно, даже дикари способны распознавать величие в других.

Космический Волк с деланой ухмылкой обернулся к товарищам.

— Похоже, он только что оскорбил меня.

— Ну так прикончи его, — ответил Свафнир Раквульф на гортанном вургене.

Бъярки кивнул, как будто принимая совет воина к сведению.

— Что он сказал? — поинтересовался Пром.

— Спросил, владеешь ли ты звездным искусством, как я.

Бёдвар понаблюдал за тем, как Дион осматривает его броню — подмечает рунические узоры вокруг сердечной клетки, нагрудный амулет из клыков, талисманы на волчью тематику, свисающие с железных петель на предплечьях.

— Да, я Псайкер, — подтвердил Пром. — Как и ты. Если не ошибаюсь, у вас это называется «рунный жрец»?

— Мне думается, мы оба весьма могущественны, — кивнул Бъярки. — Но здесь? — Он сплюнул на темный металлический пол. — Здесь это ничего не значит. Братьям по вюрду тут приходится несладко.

— «Вюрду»?

Развернувшись на пятках, Бёдвар пошел спиной вперед и лицом к товарищам.

— Фенрис хьольда! — воскликнул он, недоверчиво покачав головой. — Дион Пром не знает о вюрде!

— Он вышнеземец и странствует с железными людьми, а не клановыми братьями, — отозвался Харр Балегюр, враждебно прищурив единственный глаз. — Откуда же ему знать?

Легионеры вошли в высокий зал, стены которого, покрытые резными символами, сходились где-то далеко вверху. Бъярки повернулся обратно к Диону.

— Ты служишь Сигиллиту, верно? Как Йасу Нагасена?

— Я служу Императору, — ответил Пром. Мысленно представив себе Варэстуса Сарило и многих других, он добавил: — Но не как Нагасена.

— Ты убиваешь врагов Всеотца?

— Да.

— Значит, ты служишь Ему, как мы.

— Зачем ты здесь, Бёдвар Бъярки? — спросил Дион.

Из шестиугольных проемов в стенах по обеим сторонам от легионеров вышли и присоединились к группе несколько отделений Сестер Безмолвия. Вораксы и «Урсараксы» настороженно развернулись к ним, но Пром покачал головой.

— А как ты думаешь?

— Следить за мной и казнить, если я окажусь предателем?

— Возможно. А может, и нет, — сказал Бёдвар, постучав пальцем по обгорелому лоскуту клятвенной ленты, прикрепленному к броне восковым кружком с печатью Малкадора. — Нас не радуют такие поручения, но мы исполняем любые приказы Волчьего Короля.

— Я польщен, — отозвался Дион, — однако мне казалось, что ваш господин отправляет наблюдающие стаи только в чертоги своих братьев-примархов.

Фенрисиец нетерпеливо пожал плечами.

— Нет, мы не настоящая дозорная стая. Подобной чести нам не выпало. Но мы все равно наблюдаем, так? Ты, как и я, понимаешь, что наши злейшие враги среди предателей — звездные искусники.

Бъярки посмотрел бывшему Ультрамарину в глаза.

— Мы выучили это на Просперо.

Дион остановился и встретил взгляд Бёдвара. Замыкавшие отряд вораксы зашипели на двоичном коде, недовольные задержкой.

— Ты был там? — спросил Пром. — Сражался против Тысячи Сынов?

Космический Волк кивнул.

— В том бою мы потеряли многих братьев, но перебили отпрысков Демонического Владыки.

— Демонического Владыки?

— Йа, Магнуса. Короля-в-алом, — сказал Бъярки, для наглядности прикрыв глаз ладонью. — Вот он, Свафнир Раквульф, уложил своим чертовски огромным нуль-копьем столько багряных колдунов, что и не сосчитать. А он, Ольгир Виддоусин, единственный из целой стаи выжил в последней битве перед гигантской стеклянной пирамидой.

Затем Бёдвар показал на легионера с бочкообразной грудью, раздвоенной бородой и пощелкивающим красным имплантатом в глазнице.

— Когда вожак чернокнижников наслал на Харра Балегюра гибельный малефикарум, он спасся тем, что вырвал себе глаз.

— Ага, и скальды вечно напоминают мне об этом! — прогромыхал Харр, и Сестры обеспокоенно оглянулись на него. Воин постучал по протезу костяшкой пальца. — Как будто я могу забыть.

— А это, — продолжил Бъярки, указав кивком на легионера, обе ноги и одна рука которого поблескивали некрашеным металлом аугментаций, — Гирлотнир Хельблинд, щитоносец Тра. Он оборонил раненого Виддоусина, когда исчадия Подвселенной хотели перерезать нить воина.

— В нем больше бионики, чем плоти.

Бёдвар наклонился к Диону, будто решив сострить.

— Вот почему мы прозвали его Приглашающим Копья. По-моему, он чрезмерно радуется боли.

— Как и все мы, разве нет? — спросил Пром.

— Лемюэль?

Он поднял голову и заморгал, вглядываясь в полумрак.

Два силуэта. Смутные очертания женщин в дверях его камеры. Узник невольно стиснул в руках керамическую урну, которую бережно хранил на протяжении всех этих лет. Все арестанты знали, что ее лучше не трогать, и даже Сестры Безмолвия, по неведомым Лемюэлю причинам, не стали отбирать у него сосуд.

Женщина, обратившаяся к узнику, переступила порог. Когда-то ее кожу украшал чудесный загар, но, как и все обитатели Камити-Соны, от нехватки света она стала бледнее мертвеца. Длинные темные волосы сменились седым «ежиком», и только разные глаза — изумрудно-зеленый и карий с золотыми искорками — по-прежнему сияли жизненной силой.

Ее темнокожая спутница всегда была тонкокостной, но тоже осунулась и словно бы потускнела за годы в тюрьме.

— Камилла? — произнес Лемюэль Гамон. — Чайя?

— Да, — ответила Шивани. — Ты готов?

— К чему?

— Мы решили пройтись вместе, помнишь?

— Правда? — прохрипел он пересохшим горлом. — Точно, пройтись. Вместе.

Воспоминания Лемюэля о Камилле и Чайе были неполными и ненадежными, как и всё, что сохранилось в его разуме. Гамону казалось, что прежде — очень давно и весьма далеко отсюда — их связывала дружба. Вероятно, он не ошибался, поскольку женщины припоминали то же самое.

Думая о жизни до Камити-Соны, узник словно бы чрезмерно быстро листал книгу с пропусками в тексте. Самые заветные моменты его прошлого исчезли, вырванные из памяти или разбитые на бессмысленные фрагменты.

Но, несмотря на всё, что сотворили с тремя людьми череполикие дознаватели, сокрушившие им рассудок, они не забыли о своей дружбе.

— Точно, — повторил Гамон. — Неплохо бы нам пройтись.

Улыбнувшись, он кое-как поднялся с лежащего у стены матраса. Вся дозволенная меблировка камеры состояла из этого тюфяка и обрезиненного горшка, до середины заполненного мочой.

Лемюэль помедлил секунду, удерживая равновесие. Он помнил себя толстяком, но за несколько лет на тюремных пайках исхудал до дистрофии.

— Где погуляем сегодня? — уточнил он.

— Может, побродим по Елисейским полям? — предложила Шивани. — Оттуда к Асфоделевым лугам[71] и там закончим?

— Ты всегда воображаешь лучшие места, — похвалил Гамон.

Женщины расступились, пропуская его. Камилла улыбнулась и кивнула урне в руках Лемюэля:

— Привет, Каллиста!

Спустившись с верхних уровней, где тянулись ряды камер, они вышли на первый этаж Камити-Соны — громадный куполовидный зал шириной в несколько сотен метров и высотой почти в километр. К сводчатому потолку уходили гладкие стены из черного камня, равномерно усеянные нишами, которые напоминали ячейки-усыпальницы в каких-нибудь исполинских катакомбах. Темная кладка испускала свет, непрерывное и неизменное сияние, не просто безжизненное, но высасывающее жизнь из всех, кого оно касалось.

Здесь находилось больше тысячи арестантов. Как и Гамон, Шивани и Парвати, они носили грязные робы-комбинезоны, а шею каждому из них натирал черный металлический ошейник, более тяжелый, чем казалось со стороны. Эти устройства не давали заключенным сбросить умственное оцепенение.

Одни узники собирались небольшими группами, другие апатично блуждали по залу, безразличные ко всему, кроме своих страданий. Большинство арестантов оставались в камерах: сломленные и изможденные, они уже не поднимались с изгаженных матрасов.

Камилла опустилась на одно колено, чтобы поговорить с грустной женщиной, матерью мальчика лет шести. Рожать детей в Камити-Соне строго запрещалось, поэтому ее, очевидно, привезли сюда вместе с ребенком.

— Кажется, я видел его еще грудничком, — заметил Лемюэль.

— Неужели мы так давно здесь? — спросила Чайя.

— А как его зовут? — поинтересовался Гамон. — Я забыл.

— Не знаю, — ответила Парвати, и на глазах у нее выступили слезы.

В памяти Лемюэля сохранился нечеткий образ Чайи из прежних, лучших времен. Он помнил женщину сильной и хладнокровной — сейчас Парвати была такой же потерянной, как и Гамон.

— Ферет, — сказала Камилла. Выпрямившись, она взяла Чайю за руку. — Ну, вспоминай! Маму зовут Медея, а сына — Ферет.

Точно, Ферет. Болезненное дитя, с хрупкими косточками, часто и подолгу капризничает, заливаясь слезами. Непросто полюбить такого ребенка, но разве мог он вырасти иным в столь отвратительном месте?

— Да, — произнесла Парвати, и Лемюэль понял, что она старается удержать имя в памяти. — Да, Ферет.

— Так, пойдем дальше, — велела Шивани, уводя Чайю от мальчика и угрюмой матери. — Мы шагаем по золотистым полям Элизиума — по землям, где нет ни голода, ни нужды, только блаженство.

Гамон улыбнулся, пытаясь представить себе благословенный край. Только Камилла могла создавать столь яркие образы одними словами. Возможно, на таком поприще она и трудилась до Камити-Соны? Кем была Шивани — рассказчиком, драматургом или поэтом?

— Золотые лучи солнца касаются нашей кожи, — продолжала Камилла, пока узники брели по залу. — Воздух здесь теплый и небо синее, как океанская гладь. Ветер шевелит ниву, все пронизывает аромат срезанных колосьев и собранного зерна.

Над головами арестантов пролетали сервочерепа в омедненных корпусах, жужжа смертоносными разрядами на шоковых захватах. Лемюэль игнорировал их, погружаясь в чудесный вымышленный мир.

— Куда мы направляемся? — уточнил он.

— Перед нами особняк, — ответила Шивани, и в ее голосе появились нотки неизбывной тоски. — В его дворике растут фиговые деревья с ветками, согнувшимися под тяжестью плодов, и дети играют в их тени. На столе расставлены тарелки со свежей едой с полей и глиняные кувшины со сладким вином, которое вот-вот разольют по кубкам. Все наши друзья ждут нас.

Говоря, Камилла не выпускала руку Чайи.

Они любили друг друга еще до того, как попали в Камити-Сону, и ничто, пережитое здесь, не смогло разрушить их связь. Сам Гамон цеплялся за обрывок воспоминания о женщине с печальными глазами, которая махала ему на прощание с террасы на крыше дома, но не мог определить, кто она такая.

«Малика?»

Так ее звали? Кем она была для Лемюэля?

Вспомнить не получалось, и эта утрата тоже мучила его.

Но у Гамона еще оставалась Каллиста.

Конечно, он знал, что девушка мертва.

Ее прах лежал в урне, которую хранил Лемюэль.

Он не помнил деталей гибели Каллисты, только лицо и имя убийцы.

«Азек Ариман».

Имя, лишенное смысла, не связанное ни с чем; объект свирепой ненависти, живущей внутри Гамона.

Ненависти, которая поддерживала Лемюэля в промежутках между отрадными выдумками Шивани, когда ему не удавалось справиться с кошмарами о боли и воинах в накидках из волчьих шкур.

— Прочь!

Визгливый голос вырвал Гамона из грез о синем небе и сияющем солнце, о сладком вине и свежей еде. Он вздрогнул, заметив выскочившего им навстречу мужчину — бритоголового, почти обнаженного.

— Отвали, Принн, — бросила Камилла. — Мы просто гуляем.

— Нет! Вам сюда нельзя! Тут выход для Принна! — завопил арестант, поглядывая то на них, то на летающие сервочерепа. — Не стойте тут! Они увидят! Увидят!

Все тело узника покрывали струпья и расчесанные до крови, загрязненные рубцы. Он метнулся вперед; Лемюэль отшатнулся и упал, едва не выронив вазу с останками Каллисты.

— Убирайтесь! — заорал Принн, брызгая слюной. Нависая над Гамоном, он царапал воздух окровавленными ногтями. — Сюда они придут за мной. Они придут и заберут меня с собой в назначенный час!

— Сказала тебе, отвали, — повторила Шивани.

Отпихнув безумца, Камилла погрозила ему кулаком. Тот принялся еще отчаяннее когтить пустоту, потом опустился на колени и разодрал себе щеки до крови, после чего замотал головой и разрыдался.

— Но я еще не достоин, и они такого не простят, — хныкал Принн. — Знаете, что случается с недостойными?

— Не знаю и знать не хочу! — огрызнулась Шивани, проталкиваясь мимо помешанного.

— Они обещали! — завывал тот. — Я старался без передышки. Изрекал слова, нашептанные мне, а они так и не ответили! Они обещали, что придут за мной сюда!

Чайя подала Лемюэлю руку, но он поднялся сам, прижимая к груди урну с прахом Каллисты. Друзья зашагали дальше, оставив Принна плакать и полосовать себя ногтями, однако блаженные картины Елисейских полей развеялись безвозвратно.

— Двинутый ублюдок, — выругалась Камилла.

Цезария и ее «Кастеляны» провели агентов в недра тюрьмы через несколько помещений геометрически правильной формы — чего-то среднего между производственными храмами техножрецов и заброшенными часовнями-криптами. С первого же взгляда на этот ненадежный симбиоз человеческих технологий и чуждой архитектуры становилось понятно, насколько громадные усилия потребовались для переделки комплекса.

Долгий переход завершился перед колоссальными металлическими вратами, отполированные створки которых покрывали неприятные на вид символы, явно вырезанные не людьми. От двух громадных ручек-колец отходили массивные цепи из темного железа, тянущиеся к неосвещенным нишам с обеих сторон от входа. Внутри каждого углубления с трудом угадывались очертания гигантских бронзовых статуй с матовой поверхностью.

Раздался лязг автозагрузчиков, подающих снарядные ленты в казенники орудий на турелях.

При виде этих автопушек с широкими дулами у Прома слегка пересохло во рту, и он облизнул губы. Дион не сомневался, что установки предназначены для стрельбы по беглым псайкерам, но имелась ли у них программа, запрещающая открывать огонь по псионикам, которые не были заключенными?

Будто прочитав его мысли, Бъярки ухмыльнулся и сказал:

— Сейчас узнаем, видят ли они тут разницу между звездным искусством и малефикарумом.

Индикаторы на устройствах наведения, моргнув, сменили цвет с красного на зеленый. Пром облегченно вздохнул.

Усмехнувшись, Бёдвар хлопнул его по наплечнику.

— Ты на секунду заволновался, — произнес фенрисиец.

— Я не вполне доверяю оружию без души.

— Однако ты окружил себя подобными созданиями.

— Они подходят для моей текущей цели.

— И что же это за цель?

— Моя собственная.

Бъярки обернулся к своим воинам.

— За ним надо внимательно присматривать, — заявил Бёдвар с зубастой улыбкой. — Он хранит секреты, словно годи.

— Скажи ему, чтобы хранил и дальше, — отозвался Свафнир Раквульф. — Незачем нам узнавать его тайны.

Другие Волки согласно забормотали, и Дион ослабил хватку на рукояти гладия, висящего у него на бедре.

Подойдя к воротам, сестра Цезария положила обе руки на створки, как будто собиралась толкать их.

— Двери большие, а ты очень уж маленькая! — крикнул ей Бъярки. — Помощь нужна?

Не обращая на него внимания, Лавентура простояла так еще несколько секунд, пока из ниш по бокам от входа не донесся басовитый рокот. От оглушительного шума, похожего на гудение охотничьих рогов, с верхних ярусов зала посыпалась пыль.

— Фенрис хьольда! — воскликнул Гирлотнир Хельблинд, заслоняясь щитом: из углублений грохочущими шагами выступали изваяния. Волки сплотились вокруг рунного жреца, хотя в бою они ничем бы не повредили таким великанам.

— Богомашины… — изумленно произнес Бёдвар.

Автоматоны с «Аретузы» и железные трэллы-воины отступили, подавленные царственным величием этих высших хищников.

— «Гончие», — добавил Пром.

Пара титанов враждебно зарычала на двоичном наречии. Из их тел струились нефтехимические выхлопы. Исполинские орудия были готовы разить насмерть, а с отделанных бронзой доспехов благословенным дождем падали капли ароматических масел.

Развернувшись к воротам, гиганты уперлись ногами в пол и под напряженное жужжание огромных сервоприводов надавили плечами на створки.

Пару секунд казалось, что неимоверно тяжелые двери не уступят мощи «Гончих».

Затем раздался протяжный скрежет камня о камень, и врата сверху донизу рассекла тонкая полоска света. Титаны продолжали толкать створки по миллиметру, и стены зала непрерывно содрогались.

— Что-то не так, — вдруг сказал Ольгир Виддоусин. Сорвав шлем, он упал на одно колено.

— В чем дело? — спросил Дион, глядя, как Волк закрывает единственный глаз и прикладывает ухо к полу, положив бритую татуированную голову между ладоней.

Бъярки вскинул руку:

— Ольгир Виддоусин вернее любого лозоходца определяет, насколько ослабли корни земли.

— «Корни земли»?

— Йа. Они размягчаются, когда Фенрис хочет утянуть какой-нибудь край в Мировое Горнило под океанами.

Пром лишь отдаленно представлял, о чем речь, но сообразил, что начались неприятности. Нагасена меж тем побежал к легионерам, держа одну ладонь возле уха, а другую — на рукояти меча.

Виддоусин поднялся на ноги.

— Что изречешь? — обратился к нему Бёдвар.

— На тюрьму напали, — произнес Волк. — Снаружи.

— Напали? — переспросил Дион.

В вокс-динамике его шлема затрещали помехи, сквозь которые пробился искусственный голос магоса Умвельта:

— Пром… дру… кор… ль на… де!

— Повтори, Икскюль! — приказал космодесантник. — Повтори сообщение!

Шипение стихло, и во второй раз предупреждение техножреца прозвучало отчетливо:

— Пром, другой корабль на подходе!

— Слышал, да? — уточнил Йасу, заметив изменения в позе Диона.

Легионер кивнул.

— Другой звездолет.

— Это они, — вмешался Бъярки. — Багряные колдуны.

— Еще раз, — скомандовал Игнис, передавая идеально точные данные наведения в усиленную носовую лэнс-батарею «Кемета». Обзорную палубу залил актинический свет, и в борту космического острога распустился огненный цветок. Именно там, где ожидал магистр Погибели.

Гейзер голубого пламени, вырвавшийся из пробоины, быстро потух в глубоком вакууме. Из эпицентра взрыва на сотни километров расползлось облако мелких обломков. Две разветвляющиеся башни, похожие на безлистные деревья зимой, стремительно унеслись в пустоту.

Сидя на капитанском троне звездолета, Игнис не сводил глаз с окулюса обзорной палубы и впитывал невероятно быстро меняющиеся данные: траектории снарядов, координаты точек перехвата, векторы тяги и углы отклонения. Потоки информации переплетались так плотно, что показались бы невразумительными любому человеку, несведущему в калькуларкане[72] ордена Погибели, но магистру они казались безмерно прекрасными.

Для Игниса пустотная война, ведущаяся по канонам его братства, — безупречная синергия точных математических расчетов и статистически выверенных исходов — сводилась к манипулированию поразительно элегантными уравнениями, обладающими нумерологической значимостью. Безошибочно обрабатывая бесконечные цепочки цифр, магистр с ошеломительным проворством передавал экипажу четкие огневые решения, коррекции углов наводки и приказы на изменение курса.

— Блок маневровых левого борта, ускорение на тридцати шести процентах, две точка семь секунд. По завершении скомпенсировать эквивалентным реверсом на правый борт. Исполнять по сигналу «старт». Старт!

Отозвавшись команде Игниса, словно объезженный жеребенок, «Кемет» скользнул через космическую тьму с напором и рвением, характерными для кораблей гораздо меньшего тоннажа.

Каменные плиты пола задрожали в такт бортовым залпам макропушек на нижних палубах. Просто отвлекающий огонь, крупнокалиберный блеф, чтобы два звездолета на дальней орбите под нижней частью Камити-Соны держались в стороне.

+Фронтальная лэнс-установка заряжена и к стрельбе готова,+ передал Толбек с носовой артиллерийской палубы.

Находившиеся там адепты Пирридов усиливали энергетические лучи пламенем Великого Океана и отводили излишнее тепло, что позволяло увеличить темп огня могучего, но склонного к перегреву орудия.

+Выстрел только по моему сигналу,+ отправил магистр. +Огневое решение «Игнис-три-девять-шесть», будь так любезен.+

+Мы уже можем врезать им!+

Нумеролог поморщился, ощутив грубое, неистовое желание Толбека дать залп.

+Только по моему сигналу.+

+Угол наводки на цель меняется!+

+Только по моему сигналу.+

+Игнис, во имя всего…+

+Пли!+

Жгучий пучок лазурного света, вырвавшись из носа фрегата, вспорол верхушку комплекса, как нож мясника, срезающего слой жира с туши. Содранные пластины, будто кожура, отвалились от корпуса, по обнажившимся отсекам чередой пробежали вспышки бесшумных детонаций. Внутрь хлынула мощь Великого Океана, и эфирные разряды озарили космос, словно Mechanicum Borealis — рукотворное сияние над зараженным радиацией миром-кузницей.

Улыбнувшись, Игнис сплел пальцы перед грудью.

+Владыка Ариман?+ передал он на десантную палубу.

+Исполнено?+

+Как я и обещал,+ подтвердил магистр Погибели. +Проход для вас открыт.+

В Камити-Соне тревожно взвыли сирены и засверкали аварийные проблесковые лампы. Как только тюрьма сотряслась от новых попаданий, по залам пронеслась могучая волна свежести; казалось, в ее атмосферу влился некий жизненно важный газ. Узники замерли, изумленно моргая. Вдохнув полной грудью, они посмотрели друг на друга глазами, с которых упала завеса пси-подавления.

Лемюэль почувствовал, что вновь обретает ясность рассудка. Мир вокруг него поразительно изменялся, с каждым вдохом становясь все более осязаемым и реальным. Ошейник холодил кожу и покрывался бледными узорами инея, но при этом испускал пар, как будто (его только что вытащили из калильной печи.

— Что случилось? — спросил Гамон, видя, как зал погружается в анархию.

— Ничего хорошего. — Камилла потянула их с Чайей в относительно надежное укрытие под выступающей из стены каменной лестницей. — Не будем лезть на рожон.

В ту же секунду к ним с жужжанием понеслась стая сервочерепов, оснащенных подвесными лазкарабинами и шоковыми захватами.

— Ложись! — рявкнула Шивани.

Гамон упал ничком рядом с Парвати.

Шквал лазерных лучей прожег воздух. Услышав крики нескольких заключенных, Лемюэль оглянулся через плечо. Арестанты в загоревшихся робах размахивали руками, как помешанные, пока не рухнули от нестерпимой боли. Один мужчина остался на ногах, словно не обращая внимания на то, что его пожирает свирепое пламя. Рассмеявшись, он подчинил огонь своей воле и метнул обратно в виде пылающей струи, которая разнесла сервочерепа на костяные осколки.

Сразу десяток дронов разом атаковал горящего человека, и тот исчез, поглощенный вихрем жикзота и ярких электроразрядов. Его безумный хохот резко оборвался.

К оглушительной какофонии добавились резкие хлопки, в которых Гамон распознал болтерные выстрелы. Откуда-то сверху рванулись ветвящиеся разряды, похожие на горизонтальную молнию, в голове Лемюэля зазвучали отголоски набирающего силу смеха. Почувствовав на языке вкус крови и горькой желчи, Гамон ощутил, что впивается зубами в железо.

Ошейник заледенел так, что его касание причиняло боль. Изморозь опадала с него хлопьями вроде золы, кружащимися по замысловатым спиралям.

— Держимся вместе, — сказала Чайя, вжимаясь в ступени. Зажмурившись, она крепко обняла Камиллу. — Да, вместе, как принято на Просперо.

«Просперо?»

У Лемюэля перехватило дыхание: это слово вонзилось ему в разум, как нож под ребра. Содрогаясь всем телом, он вспомнил фантастический город из белого мрамора, обсаженные деревьями аллеи и запахи далеких земель, доносящиеся со стороны океана.

Гамону хотелось плакать, но он не понимал почему.

— Тизка? — произнес Лемюэль, и в памяти у него возник новый образ. Гамон покидал город и, глядя на него с воздуха, думал, что улетает навсегда — но с какой-то необъяснимой уверенностью знал, что еще вернется.

— Как ты сказал? — Темные глаза Чайи подернулись поволокой воспоминаний. — Повтори.

— Тизка. Мы были там, верно?

— Да, Лемюэль, да! Ты прав, мы были там! — По впалым щекам Парвати покатились слезы. — Это… это же моя родина?.. Я жила в Тизке!

— О, Трон, нет… — пробормотал Гамон, сцепив воедино обрывки фраз, которые он слышал, пока истекал кровью и потом в земляных ямах, воняющих дикими зверями. — Тизки больше нет… Волки сожгли ее, чтобы… добраться до… Магнуса.

Всех троих передернуло при звуках этого имени. Оно стало ключом к двери, из которой хлынули, расталкивая друг друга, болезненные воспоминания. Узники потеряли дар речи, захлебнувшись в потоке мучительных мыслей, образов утраченного и пережитого ими.

Глаз Лемюэля закололо от едких испарений. Пахнуло жареным человеческим мясом, и рот Гамона, к его омерзению, наполнился слюной. Воздух опаляли лазерные выстрелы и полыхающие струи прометия, а над грудами сгорающих заживо арестантов клубился маслянистый дым. Но, несмотря на буйство пламени, каждый вдох обжигал грудь Лемюэля морозом.

Преисполнившись новых сил, заключенные Камити-Соны безудержно применяли свои способности. Воплощенные кошмары рвали воздух когтями, ураганные ветра свивали из столпов дыма бормочущих фантомов с острыми зубами и безжалостными глазами. Тела смертных раздувались от мощи варпа, приобретая чудовищные, неописуемые очертания. Их плоть искажалась, а сознания раскалывались под натиском имматериальных вампиров, которые овладевали призвавшей их добычей и преобразовывали одержимых по своему подобию. Вихри псионической энергии то ли ревели, то ли мрачно хохотали, пока шепчущие тени утаскивали людей в стены и пол.

В круговорот безумия бесстрашно шагнули воительницы в отделанных бронзой доспехах, с красными и белыми плюмажами на шлемах. Рядом с париями бури высвобожденных чар мгновенно унялись, но таких островков было слишком мало.

Произвольно разбившись на отделения, Сестры прижали болтеры к плечам и открыли огонь, казня арестантов с каждым нажатием на спуск.

— Они убивают всех подряд, — прохныкала Чайя.

Сотни узников ползли по лужам крови, надеясь пробраться в безопасное место, или же укрывались за изрешеченными телами мертвецов. Найдя взглядом Медею, Гамон увидел, что мать и сын обнимают друг друга, а к ним подступает отделение Сестер Безмолвия с огнеметами.

— Надо помочь им, — сказала Шивани, вставая.

— Не будь дурой, Камилла! — крикнул Лемюэль. Вцепившись в запястье женщины, он потянул ее обратно. — Погибнуть хочешь?

Шивани попыталась оттолкнуть его, но безуспешно — страх за ее жизнь придал Гамону сил.

— Что, дашь им умереть?

— Лучше уж они, чем ты!

С ужасом и стыдом Лемюэль понял, что говорил совершенно искренне. Полный разочарования взгляд Камиллы пронзил его до самого сердца. Женщина разжала руку, которой до этого схватила Гамона за робу, и отдернула, словно обжегшись. Следом Шивани испустила вопль ужаса, и ее расширившиеся глаза затянула пленка образов, невидимых другим.

— Ты ранена? — закричала Парвати. — В тебя попали?

Камилла покачала головой. Она смотрела на Лемюэля так, будто встретила его в первый раз и преисполнилась отвращения.

— В чем дело? — произнес Гамон.

— Он резал глотки невинных и пил их кровь, — изрекла Шивани. — Он убивал прорицателей, чтобы похитить их видения.

— Что?! Нет! — рявкнул Лемюэль. — Ничего подобного!

— Не ты, — сквозь слезы пробормотала Камилла. — Предыдущий арестант…

— Какой предыдущий арестант?

— Тот, что носил робу до тебя, — объяснила Шивани.

— Откуда ты знаешь?

Но не успел Гамон задать вопрос, как сам узнал ответ. Промерзшее кольцо металла на его шее треснуло, рассыпалось почерневшими ледяными осколками…

И могучий порыв вернувшейся псионической энергии развеял туман, в котором последние пять лет блуждали мысли Лемюэля.

Он совершенно четко понял, откуда Камилла узнала о владельце робы.

Шивани владела психометрией — способностью определять историю объекта через прикосновение к нему.

Также Гамон вспомнил, что Чайя — низкоуровневый телепат, а познакомились они в больнице на Просперо, когда Лемюэль прибежал к Камилле с новостью о личинках пси-хищника у нее в мозгу.

Сам же Гамон умел читать ауры и прозревать истины, а научил его владеть этой силой…

Казалось, даже воздух смялся от рева боевых рогов, рвущего барабанные перепонки. Разум Лемюэля как будто ободрало воздействие исполинских воинственных аур, переплетенных с хищными духами машин. Эти создания толкали створки огромных врат в дальнем конце зала; как только двери откроются, гиганты сметут все внутри яростным шквалом огня.

— Надо убираться с первого этажа, — сказал Гамон, когда створки раздвинулись еще немного. — Вернемся в камеры.

Шивани кивнула, судорожно дыша. Руки она сцепила в замок, опасаясь ненароком коснуться еще чего-нибудь. Кошмарам Камити-Соны не было числа, и женщине не хотелось узнавать даже о самых мелких из них.

— За мной, — велел Лемюэль, ползком огибая нижние ступени каменной лестницы. У ее основания лежали изуродованные тела — сплавленные, сросшиеся воедино, изогнутые и вытянутые, они полностью утратили человеческие пропорции. Гамон пробирался по грудам колышущейся плоти, что вздувалась миножьими ртами и моргающими глазами. Обливаясь слезами, он начал взбираться на уровень камер, держа на сгибе руки урну с прахом Каллисты.

Трое узников поднимались над всеобщим помешательством и какофонией воплей, над грохотом выстрелов, треском молний и хохотом тварей, что захватили людей изнутри. Добравшись до верхней площадки, Лемюэль испытал могучее дурное предчувствие, заставившее его обернуться и посмотреть на царящий внизу хаос.

В эпицентре кровопролития стоял Принн с невменяемым взглядом, окруженный кольцом завывающих варп-безумцев. Каким-то чудом арестант не получил ни одной раны, кроме тех, что нанес себе сам. Истинный король умалишенных, он продолжал раздирать свое тело обломанными ногтями.

— Они здесь! — с диким восторгом заорал Принн. — Молю, заберите меня! Я сделал все, как вы просили! Теперь я один из вас!

И его мольбам наконец ответили.

Из-под каждой полоски кожи, содранной Принном, засочился тошнотворный свет. Внутренности и кровь узника вспыхнули божественным сиянием.

Происходившие с ним изменения ускорились: эпидермис, артерии и мышцы распустились, словно измочаленная нить. Органы лопнули, а кровь, превратившись в аэрозоль, тут же собралась в несколько шаров, которые завращались вокруг тела Принна, как небесные тела в гротескном алом планетарии. Силуэт заключенного исчез в вихре расходящейся на волокна плоти, но его крики не умолкали.

Красная дымка из останков узника повисла над полом, будто завеса.

За ней возникли какие-то громадные создания.

У Лемюэля свело живот — он увидел, как через пелену, сотворенную гибелью Принна, в зал выходит ангел смерти в доспехах, сверкающих багрянцем и окровавленной слоновой костью.

Легионер и с ним еще многие, подобные ему.

Покрытые алой влагой — всем, что осталось от Принна, — они рассредоточились по нижнему этажу. Бесконечно сложная аура каждого космодесантника блистала, словно лучезарный нимб святого.

Ярче всех сиял их командир.

— Азек?..