Светящиеся стрелки настольных часов показывали десять минут третьего. Мы были в моей комнате вместе с полуночи.

– Даже не верится, что всего два часа назад я чуть на стенку не лез, – заметил я. – Последние две недели, думал, не вынесу. Мы должны придумать какой-то выход. Так больше нельзя.

– Будь счастлив тем, что имеешь, – отозвалась Ева. – Никакого способа нет. Даже и сейчас мы в опасности. Она может вернуться. Войти в любую минуту.

– Не войдет. Я дверь запер.

– Нет, это небезопасно, – повторила Ева.

– Не нервничай ты. Послушай, я мозги себе сломал над нашей проблемой. И у меня возникла идея. У тебя же есть один выходной день в неделю? Что, если я сниму квартирку в Иден-Энд? Это недалеко, и нас там никто не знает. Сможем встречаться. Я будто бы в конторе, а ты – выходная.

Я почувствовал, как напряглась Ева.

– Нет, Чад, это невозможно. По выходным я навещаю мать.

– Ну ради бога! Что для тебя главнее – мать или я?

– Чад, ну какой ты! Она знает Вестал. Если я вдруг перестану заходить, мать позвонит ей, станет расспрашивать, что да как! Мы с ней не очень-то ладим. Она совсем не доверяет мне.

– Ну найди какой-нибудь предлог, Ева! Ты должна проводить этот день со мной! Ну, Ева!

– Не могу! – резко бросила она. – Да и опасно. Нас могут увидеть. Мало ли на кого можно наткнуться в Иден-Энде. Нет-нет, опасно!

– Так что же делать? Опять целый месяц ждать?

– Я же, Чад, тебя предупреждала.

– Нет, это не ответ. Если я нужен тебе, как ты мне…

– Да, Чад.

Взгляд, каким она на меня посмотрела, снова зажег меня. Я придвинулся к ней, взял за руку.

– Мне больше не вынести такой пытки. Ад! Я уже и сам делаю деньги. Отложил на свой счет больше тридцати тысяч долларов. Могу купить партнерство у своего приятеля, маклера. Послушай, Ева, давай откроем все? Я разведусь с Вестал, и мы поженимся.

– Поженимся? – Ева недоверчиво уставилась на меня. – Мы? Ты что, в уме? Что такое тридцать тысяч? Надолго ли их хватит? Сколько, по-твоему, ты заработаешь маклером? К тому же я тебе говорила: я не хочу терять эту работу.

– Но почему? Что в ней такого уж увлекательного?

– При чем тут увлекательность? Я живу в чудесном доме. Получаю хорошие деньги. У меня есть машина. Есть все, что я хочу, и работа не такая уж трудная. Дурой надо быть, чтобы бросить все это.

– Скажи, Ева, а зачем ты уродуешь себя? Тебе же не нужны очки. А такая жуткая прическа?

– Ты воображаешь, – улыбнулась она, – Вестал хоть минуту потерпела бы меня рядом, будь я красивее ее? Из-за этого она и увольняла всех прежних секретарш. Она завидует красоте. В агентстве, откуда меня сюда направили, предупреждали меня. Может, хоть это убедит тебя, что я не собираюсь терять тут службу. У меня была трудная жизнь, Чад. Мы с матерью жили очень бедно. Сколько лет мне пришлось бороться с нуждой. Нет-нет, я не брошу роскошь.

– Ты все врешь! – вдруг вспылил я. – За работу ты цепляешься, потому что воображаешь, будто Вестал оставит тебе кучу денег в наследство. Так, а?

– Это уж мое дело. – Ева отвела глаза. – Я не виновата, что влюбилась в тебя. Но как бы я тебя ни любила, от своей удачи я не откажусь.

– Да она же дурачит тебя! Бросит тебе сотняжку-другую, и все! Сама мне так говорила!

– Чад, дурачит она тебя. – Ева ласково тронула меня за рукав. – Я знаю, сколько она мне оставляет. Я видела завещание.

– Когда это?

– Несколько дней назад. Она только что составила новое. Адвокат прислал черновик, а она забыла на столе. Я и прочитала.

Теперь напрягся я.

– И сколько же она тебе оставляет?

– Пятьдесят тысяч.

– А мне сказала – сотню-другую. – Я смотрел на нее во все глаза.

– Может, боялась, ты ревновать будешь. Я собственными глазами видела.

Сердце у меня забилось сильнее.

– А что она оставляет мне?

– Все: дом, всю собственность и шестьдесят миллионов. Остальные деньги отходят другим и на благотворительность.

– Ты уверена? – Я глубоко, облегченно вздохнул.

– Да. Ну как, ты еще желаешь развестись? – Глаза у нее посмеивались, когда она ласкала мне руку. – Хочешь?

– Это, конечно, меняет дело. – Я встал и принялся расхаживать по комнате. – Но вдруг мы никогда не получим этих денег? Или так состаримся, что они будут нам ни к чему?

– Есть всякие роковые случайности.

– Ты имеешь в виду, что она может заболеть, попасть в аварию, погибнуть?

– Всякое бывает.

Но даже сейчас, когда мы вели разговор о случайной смерти Вестал, даже сейчас мне и в голову не приходило убить ее. Что это самый легкий выход из положения – убить ее. Просто даже не думалось о таком.

– Нашла на что надеяться! Да мы сто раз состаримся, пока она попадает в аварию!

– Ну что еще остается?

– Черт возьми! – гаркнул я. – Хоть бы она умерла!

Вдруг затренькал телефон. От тихого его звяканья мы оба вздрогнули. Ева бросилась к платью, точно кто-то вдруг ворвался в спальню. Я, оцепенев, глядел на аппарат.

– Она! – хрипло прошептал я. – В двадцать минут третьего!

– Возьми скорее трубку, – велела Ева. – Да смотри не брякни чего.

Трясущейся рукой я снял трубку. У меня достало хладнокровия притвориться, будто я со сна.

– Кто это? – нарочито сонно, заплетающимся языком пробормотал я.

– О Чад…

Она, конечно! Даже за триста миль отсюда эта стерва умудряется влезть между мной и Евой.

– Вестал, ты! Время-то три ночи!

– Я разбудила тебя, Чад?

– А ты как думаешь?

– Не сердись, милый, – плачуще попросила она. – Мне так без тебя одиноко, милый!

– Я тоже скучаю. – Я клял ее, глядя на Еву, – та, стоя у двери, застегивала платье. Лицо у нее в свете лампы было белым.

– Я не могла не позвонить тебе, Чад. Мне приснился кошмар. Я так напугалась. Мне приснилось – я потеряла тебя, – не умолкал плачущий голос. – Приснилось, будто ты ненавидишь меня. На твоем лице было такое выражение, что я насмерть перепугалась. Я подошла к тебе, попросила быть добрым со мной, а ты отшвырнул меня и умчался по длинному коридору. Я побежала следом, но ты мчался так быстро. Ты все бежал и бежал, и наконец я потеряла тебя из виду. Проснулась я в слезах. Перепугалась, вдруг с тобой что-то случилось. Вот и позвонила.

На лице у меня выступила испарина.

– Ночной кошмар, и всего-то. – Я старался говорить спокойно. – Все в порядке, Вестал. Не волнуйся.

– Так приятно, Чад, слышать твой голос. Зря я уехала. Ты меня еще любишь, а?

Я сжимал и сжимал трубку, пока пальцы не заболели.

– Конечно люблю.

– И я тебя очень люблю, Чад. Как приятно слышать твой любимый голос.

– Ну а теперь, Вестал, давай спать. Поздно уже.

– А разве ты не хочешь узнать, как прошла моя речь?

Она что, никогда не собирается слезать с телефона? Я изо всех сил старался унять дрожь, голос у меня срывался.

– Имела она успех?

– Все прошло чудесно.

Еще минут пять она болтала, сыпя деталями. Например, как директриса всем рассказывала, что Вестал была лучшей ученицей, как ее приветствовали ученики.

Наконец я не выдержал:

– Все это, Вестал, прекрасно, но пора прощаться. Уже поздно, нам обоим надо выспаться. Все, не тревожься больше.

– Хорошо, Чад. Прости, что разбудила. Я думаю о тебе.

– А я о тебе. Спокойной ночи. – Я положил трубку.

Отчего-то телефонный звонок разрушил атмосферу. До него спальня была нашим уютным темным мирком – моим и Евиным, как каюта в гондоле, комнатка для любви, вдали от всех; теперь же в ней стало людно, как на магистрали. Присутствие Вестал ощущалось всюду.

– Я пойду, Чад, – сказала Ева.

– Черт подери! Говорит, ей снилось, будто она потеряла меня.

– Я же говорила: у нее нюх на тайны.

– Уже понял. Погоди, не уходи. У нас еще три часа до рассвета.

– Нет-нет. Уже не хочется. У меня ощущение, будто она тут.

– У меня тоже. – Я подошел к Еве и обнял ее, но девушка вырвалась.

– Нет, Чад, не надо!

– Тогда до завтра. В то же время. Теперь я к тебе?

– Бедняга Чад! Как же ты мало ее знаешь! Завтрашней ночи для нас не будет. Она приедет.

– Нет, не приедет. Ей еще вручать призы. Завтра она вернуться не сумеет.

– Чад, она вернется!

И она вернулась. Когда я приехал домой из конторы, то увидел у парадных дверей «роллс». На террасе меня ждала Вестал.

Одна ночь пылкой любви с Евой не удовлетворила меня. Я пытался убедить себя, что, если бы Вестал не вернулась и у нас с Евой была еще одна ночь, я бы не испытывал такого жгучего желания. Но я знал, что обманываю себя. Я всегда буду желать Еву, она завладела мной целиком. Такого со мной еще не бывало.

Вестал бесила меня. Я едва сдерживался, когда она была рядом, и рано или поздно она почувствует напряженность между нами.

Через три дня после ее неожиданного возвращения она вошла ко мне в кабинет.

– Чад…

Я оторвался от отчета о биржевых сделках, которые читал, и взглянул на нее:

– Я занят, Вестал. Чего тебе?

– Завтра я зову гостей, нескольких старых друзей. Придет и лейтенант Леггит. Ты будешь?

– Ну разумеется, – бросил я, не особо вникая в ее слова. – Ну а теперь, будь умницей, беги, ладно? У меня до обеда еще полно дел.

Если бы кто-то два месяца назад сказал мне, что я буду так разговаривать с Вестал и мне это сойдет с рук, я бы решил, что он с шариков слетел. Но вот – разговариваю. Любовь ко мне размягчила ее. Она боялась потерять меня и была готова смириться с любым обращением, лишь бы я оставался при ней.

– Хорошо, милый, – покорно отозвалась она. – Пойду наверх и переоденусь.

Когда она ушла, я отбросил бумаги, закурил и смешал себе «хайболл». Интересно, где Ева. Я не видел ее весь день. С той ночи я лишь мельком встречался с ней, но она саднила у меня в душе, как кровоточащая рана. Опрокинув залпом «хайболл», я вышел в холл. Я по-прежнему не имел понятия, где ее комната, но надеялся, может, она задержалась в приемной Вестал, и зашагал туда.

Ева сидела за столом, разбирая корреспонденцию Вестал. Когда я вошел, она подняла на меня глаза. Лицо ее ничего не выражало.

– Она наверху, переодевается, – прошептал я. – Я все время думаю о тебе, Ева. Давай встретимся где-нибудь в четверг?

– Нет! – яростно прошипела она. – Я уже говорила тебе. Я должна идти к матери. Перестань донимать меня!

– Неужели моя любовь ничего для тебя не значит? – рассердился я.

Ева поднялась, обошла стол и направилась к дверям. Я схватил ее за запястье.

– Ева! Я не могу ждать! Мы должны встретиться!

– Отпусти!

Она выдернула руку, распахнула дверь и быстро ушла через холл к лестнице. Я привалился к столу, лицо у меня вспотело. Сердце яростно колотилось, в висках стучала кровь. На звук осторожных шагов я обернулся.

В дверях стоял Харджис. От его холодного подозрительного взгляда мне стало не по себе.

– Что вам? – гаркнул я.

– Пришел поднять шторы, сэр, – ответил он. – Но если я вас побеспокоил…

Я прошел мимо него к лестнице. Дом кишел шпионами. Точно живешь в стеклянной коробке, за тобой все время подглядывают. Я отправился к себе в гардеробную. Коридор был длинный, со множеством дверей, и я, погруженный в свои думы, пытаясь изыскать способ, как встретиться с Евой, проскочил мимо своей комнаты, да так и шагал, пока не уперся в конец коридора.

Нетерпеливо я повернул было назад, но тут впервые заметил, что это вовсе не конец. От этого длинного коридора ответвляется боковой. В этот боковой тупичок выходит дверь, и я остановился перед ней, разглядывая. В громадном доме тридцать комнат для гостей, но вряд ли это одна из них. Слишком уж далеко от ванной. Вдруг разволновавшись, я подумал: а что, если это комната Евы?

Я огляделся – направо, налево, – никого нет, и я тихонько вступил в тупичок. Прильнул к двери и прислушался. С минуту не слышал ни звука, затем слабый шелест сказал мне, что в комнате кто-то есть. Я занес было руку постучать, но тут раздался щелчок телефона, кто-то крутил диск… Я замер, вслушиваясь.

И услышал Евин голос.

– Это ты, Ларри? – спросила она. – В четверг приду. Она устраивает прием, так что я смогу задержаться. Да, к часу успею. Встретимся в отеле «Атлантик», в семь. Ты успеешь?

Долгая пауза.

– Ларри, но я же считаю часы! – воскликнула она. – Не опаздывай, ладно, милый?

Снова пауза, и тихий щелчок сказал мне, что Ева положила трубку. Как я добрался до своей комнаты, не помню.

Опомнился я уже на кровати. Я сидел, спрятав лицо в ладони, дрожащий, разбитый. Любовь сделала Вестал мягкой и покорной, моя страсть к Еве сделала меня таким же. Мне казалось, будто меня оглушили молотком.

Когда последние дюймы ленты соскочили со стержня и свернулись змейкой, Чад выключил магнитофон. Он взглянул на часы. Говорил он без остановки почти час. Он рывком отодвинул стул, встал, потягиваясь. Солнце палило еще ожесточеннее, и деревянная пляжная кабинка накалилась невыносимо. Чад вытер лицо и руки, плеснул в бокал виски, добавил воды и выпил. Ставя бокал, он невольно оглянулся на мертвую женщину на диване. По ее стройной ноге медленно ползла синяя муха. Задержалась на коленке мертвой, пожужжала и улетела.

Закурив, Чад бросил спичку в пепельницу, забитую окурками. Не в силах противиться болезненному искушению, он подошел к мертвой, тронул ее за руку. В лицо ей он старался не смотреть. Рука холодная, но еще не мертвенным холодом смерти. «В такую жару он вряд ли скоро наступит», – подумал он, скривившись; отошел к окну и выглянул снова. Вид открывался до самого Иден-Энда, который лежал милях в девяти отсюда. Дорога туда прямой лентой тянулась по побережью.

Он не боялся, что Ларри застигнет его врасплох, но на дорогу все-таки надо посматривать. Хотя он был уверен, что раньше чем через час Ларри не приедет, сюрпризов допускать нельзя.

Чад тронул тяжелую монтировку на столе. Поднял ее, взвесил на руке. Оружие хорошее. Он размахнулся, удовлетворенно кивнул и положил назад. Подвинул стол поближе к окну и поставил стул так, чтобы просматривалась дорога, пока он диктует конец своей истории. Заправил ленту в магнитофон, глотнул виски и, когда бобины стали вращаться, заговорил снова.