Глава 96 Aurum

В доме было тихо. Мистер Вемисс, забрав с собой Лиззи и миссис Баг, отправился на мельницу, а для гостей было слишком поздно — все обитатели Риджа готовились к ночи: кормили животных, носили дрова и воду, разжигали очаги для приготовления ужина.

Наш скот был уже накормлен и загнан в стойла. Адсо свернулся клубочком на окне и, блаженно закрыв глаза, грелся в последних лучах заходящего солнца. Мой вклад в ужин состоял из блюда, которое Фергюс элегантно называл «lapin aux chanterelles» (среди нас же оно по-простому именовалось тушеным кроликом); кролик булькал в котле с самого утра и не требовал от меня много внимания. Что касается подметания полов, мытья окон, стирания пыли и другой тяжелой работы подобного вида… Ну что ж, если женскую работу всю не переделать, то зачем стремиться сделать ее именно сейчас?

Я взяла чернила и ручку из шкафа, а также большой журнал в твердом переплете и уселась на солнышке рядом с Адсо. В журнале я детально описала образование на ухе маленького Джорди Чихзолма, за которым нужно было наблюдать, и добавила результаты последних осмотров левой руки Тома Кристи.

Кристи страдал от артрита обеих рук, и его пальцы были сильно искривлены. Однако увидев его близко за обедом, я поняла, что деформация пальцев на его левой руке (безымянный палец и мизинец, словно крюки, загибались к ладони) была вызвана не артритом, а контрактурой Дюпюитрена [309]— укорочением ладонного апоневроза.

При других условиях этот диагноз не вызвал бы у меня проблем, но ладони Кристи были в тяжелых мозолях, и я не могла прощупать характерный нарост в основании безымянного пальца. Этот палец показался мне подозрительным с самого первого раза из-за рванного шва на нем, и я осматривала его всякий раз, когда могла заловить Кристи и уговорить его на осмотр, что случалось довольно редко.

Несмотря на подозрительность Джейми, Кристи пока был идеальным арендатором; он вел спокойный замкнутый образ жизни и в школе проявил себя как строгий, но хороший учитель.

Внезапно я ощутила чье-то присутствие возле моей головы. Солнечный луч переместился, и Адсо вместе с ним.

— Даже не думай, кот, — предупредила я, но рокочущее мурлыканье раздалось возле моего левого уха, и большая лапа потрогала мою макушку.

— О, ладно, — сказала я, сдаваясь. Действительно никакого выбора, если только я не встану и не уйду писать в другое место. — Пусть будет по-твоему.

Адсо обожал волосы. Любые волосы независимо от того, находились ли они на голове или нет. К счастью, единственным пострадавшим от этой любви явился майор МакДональд, который имел неосторожность сесть в пределах досягаемости Адсо и в результате лишился своего парика. Я вернула его майору, хотя мне пришлось лезть под дом, куда кот удалился со своей добычей, так как забрать парик из его зубов никто больше не осмелился. Майор был весьма рассержен инцидентом, и хотя не прекратил посещать нас, во время своих визитов никогда не снимал треуголку и, попивая кофе из цикория, бдительно следил за перемещениями кота.

Я расслабилась, хотя и не мурлыча, но чувствуя себя совершенно размягченной. Было довольно приятно ощущать, как лапы с полувыпущенными когтями ерошат волосы и топчут голову, время от времени делая паузу, когда кот ласково терся мордой о мою голову. Полузакрыв глаза, я раздумывала над тем, как описать контрактуру Дюпюитрена, не называя ее этим именем, ведь барон Дюпюитрен еще не родился.

Однако рисунок стоит тысячи слов, и я подумала, что смогу сделать вполне грамотный набросок. Я принялась старательно рисовать, раздумывая тем временем, как убедить Томаса Кристи позволить мне прооперировать его руку.

Это довольно быстрая и простая операция, однако имея в виду, что Кристи был истовым пресвитерианцем и трезвенником… Может быть, Джейми усядется ему на грудь, Роджер — на ноги, а Брианна будет держать его запястье…

Я вяло зевнула и пока оставила эту проблему. Сонливость резко исчезла, когда в окно, треща, как маленький вертолет, влетела трехдюймовая желтая стрекоза. Адсо подпрыгнул, оставив мои волосы в диком беспорядке, и лента, которую он, оказывается, жевал, мокрой измятой тряпицей повисла за моим левым ухом. Я с некоторым отвращением вытащила ее и положила на подоконник сушиться, потом перевернув несколько страниц, полюбовалась аккуратным рисунком раны от укуса ядовитой змеи на ноге Джейми и чертежом устройства для подкожного впрыскивания, сделанного Брианной из зуба гремучки.

Нога Джейми, к моему изумлению, зажила хорошо и чисто; личинки великолепно справились с довольно обильным отторжением некротических масс. В результате на икре остались лишь два небольших углубления в месте укуса, и тонкий прямой шрам там, где я сделала разрез для санации раневой полости и помещения туда личинок. Джейми все еще немного прихрамывал, но я думаю, что со временем это пройдет само собой.

Удовлетворенно мурлыча, я пролистала журнал назад, лениво просматривая последние несколько страниц записей Дэниела Роулингса.

«Джозеф Ховард. Главная жалоба — запущенный гнойный геморрой. Лечение — отвар из собачьей мяты, смешанный с жженными квасцами и небольшим количеством меда, перекипятить с соком ноготков».

Более поздние ссылки на эту страницу месяц спустя указывали на эффективность состава с иллюстрациями состояния пациента до и после лечения. Я приподняла брови при виде изображений. Роулингс рисовал не лучше меня, но с замечательной точностью сумел отразить все подробности.

Я постучала пером по губам в размышлении, потом добавила примечание на полях о том, что дополнительно к такому лечению должна быть рекомендована богатая волокнистыми веществами диета, которая также поможет бороться с запорами и их худшими осложнениями.

Я вытерла перо и перевернула страницу, едва не пропустив ее — запись, которая была сделана после изображения геморроя, как случайное упоминание о событиях прошедшего дня.

«Говорил с мистером Гектором Камероном из Речного потока, который попросил меня приехать к нему и посмотреть его жену, которая безвозвратно теряет зрение. Плантация его находится не близко, но он отправит за мной повозку».

Это замечание сразу же сломало сонную атмосферу дня. Я стала листать журнал, пытаясь узнать, осматривал ли доктор Джокасту. Я сама — после длительных уговоров — обследовала ее глаза, и мне было интересно узнать его заключение. Без офтальмоскопа определить причину ее слепоты не представлялось возможным, но у меня были предположения, и я с большой степенью уверенности могла исключить такие болезни, как диабет и катаракта. Мне было интересно, нашел ли Роулингс что- то, чего не заметила я, и сильно ли изменилось состояние ее зрения с тех пор.

Несмотря на свои иногда варварские методы, Дэниел Роулингс был хорошим врачом. Я еще раз задалась вопросом, что же с ним произошло, и будет ли у меня шанс встретить его когда-либо. Хотя у меня было довольно грустное предчувствие, что этого не произойдет. Я не могла поверить, что доктор не вернулся бы, чтобы забрать свои прекрасные инструменты, если бы у него была такая возможность.

Джейми, подталкиваемый моим любопытством, навел справки, но без всякого результата. Дэниел Роулингс отправился в Вирджинию, оставив свой чемодан с инструментами, и бесследно исчез.

Еще страницы. Еще пациенты, пускание крови, очистка, вскрытие фурункула, удаление загноившегося ногтя, рисунок зуба с абсцессом, прижигание раны на ноге женщины… У Роулингса было много дел в Кросс-Крике. Добрался ли он до Речного потока?

Да. Это произошло неделю спустя и через несколько страниц.

«Достиг Речного потока после ужасного путешествия под ветром и дождем, который мог утопить корабль. Дорогу совершенно размыло, так что пришлось ехать под градом через поля и в грязи по самые брови. Выехал на рассвете с черным рабом мистера Камерона, который пригнал повозку, и прибыл в усадьбу поздней ночью, усталый и голодный. Был встречен мистером Камероном, который предложил мне бренди».

Войдя в расходы по приглашению врача, Гектор Камерон, очевидно, решил максимально использовать шанс и заставил Роулингса осмотреть всех его рабов и слуг, как и самого хозяина.

Роулингс описал Камерона, как мужчину семидесяти трех лет, среднего роста, широкоплечего, но несколько согбенного, с руками, так изуродованными ревматизмом, что он не мог пользоваться орудием более тонким, чем ложка. В остальном вполне хорошо сохранившийся и очень энергичный для его возраста человек. Жалуется на то, что часто приходиться вставать по ночам, и на болезненное мочеиспускание.

«Я склонен предполагать расстройство мочевого пузыря, а не камни или хроническое заболевание мужских органов, поскольку боли имеют периодический характер примерно с двухнедельной продолжительностью каждого приступа, сопровождаемого жжением в мужском органе. Небольшой жар, мягкость при пальпации низа живота и черная моча, имеющая сильный запах, утверждают меня в моем предположении.

Поскольку в доме, имеется большое количество сушеной клюквы, предписал пить ее отвар три раза день по одной чашке. Рекомендовал также пить настой подмаренника утром и вечером из-за его охлаждающего эффекта и в случае присутствия камней в мочевом пузыре, которые могут ухудшить положение».

Я одобрительно кивнула. Я не всегда соглашалась с Роулингсом по вопросам диагноза или по методам лечения, но думаю, в данном случае он был прав. А что же Джокаста?

Вот про нее, на последней странице.

«Джокаста Камерон. Шестьдесят четыре года, tri-gravida, [310]упитанная и в общем здоровая женщина, очень молода для своих лет».

Tri-gravida? Я на мгновение остановилась, прочтя это сухое замечание. Такой простой, такой бесстрастный термин для обозначения вынашивания, не говоря уже о потере, трех детей. Выносить, родить, вырастить детей, минуя опасности младенчества, для того, чтобы потерять их таким жестоким образом. Солнце все еще грело, но я почувствовала холод в сердце, подумав об этом.

Если бы это была Брианна? Или Джемми? Как женщина могла перенести такую потерю? Я сама потеряла ребенка и все еще не знала, как это пережить. Это случилось давно, и все же я время от времени просыпаюсь, ощущая теплый вес ребенка, спящего на моей груди, чувствуя его теплое дыхание на моей шее. Я подняла рука и погладила свое плечо, как если бы на нем лежала голова ребенка.

Я думала, что легче потерять дочь при родах, не зная ее многие годы. Однако я знала Фейт до последнего атома ее существа, и в моем сердце всегда оставалась пустота, которая точно соответствовала ей. Вероятно, от того, что это была естественная смерть, во мне оставалось чувство, что она все еще со мной, что она не одна. Но потерять детей, убитых, погибших на войне?

Очень многое могло случиться с детьми в то время. Я с обеспокоенным умом вернулась к чтению записей о ее болезни.

«Никаких признаков органических заболеваний, никаких внешних повреждений глаз. Белок глаз чистый, гноя нет, опухолей не наблюдается. Зрачки реагируют на свет нормально. Свеча, поднесенная сбоку и освещающая стекловидную жидкость, не показала там заметных дефектов. Я отметил небольшое затемнение, указывающее на развивающуюся катаракту в хрусталике правого глаза, но этого не достаточно, чтобы объяснить потерю зрения».

— Хм, — громко хмыкнула я. И наблюдения Роулингса, и его заключения совпадали с моими. Он отметил так же, что потеря зрения продолжалось около двух лет, ничего внезапного, лишь постепенное сужение поля зрения.

Я подумала, что на самом деле процесс длился дольше; иногда потеря зрения происходит столь незаметно, что люди не замечают его, пока оно значительно не ухудшится.

«…остатки зрения проявляются только в сумеречном свете, поскольку при ярком свете пациент испытывает сильное раздражение и боль.

Я встречал такие симптомы два раза у людей пожилого возраста, хотя не столь ярко выраженные. Мое мнение, что никаких шансов на его улучшение нет, и это остаточное зрение скоро исчезнет. К счастью, у мистера Камерона есть черный слуга, который умеет читать, и он приставил его к своей жене, чтобы читать ей и помогать ориентироваться в доме».

Болезнь прогрессировала, и теперь Джокаста была полностью слепа. Однако это ни о чем не говорит; большинство глазных болезней ведут к такому результату. Когда Роулингс осматривал ее?

Это могло быть любое заболевание: дегенерация макулы, опухоль оптического нерва, поражение паразитами, пигментный ретинит, темпоральный артериит — за возможным исключением отслоения сетчатки, так как оно происходит довольно резко. Но я все-таки склонялась к глаукоме. Я вспомнила Федру, горничную Джокасты, которая смачивала тряпку холодным чаем, жалуясь, что у ее хозяйки снова головные боли, и Дункана, который попросил, чтобы я сделала подушку, набитую лавандой, для ослабления мигреней ее жены.

Хотя головные боли могли и не иметь никакого отношения к зрению Джокасты и, в частности, к глаукоме. Артериит, например, также мог вызывать головную боль. Самое плохое заключалось в том, что у глаукомы не было ярко выраженных характерных признаков, кроме возможной слепоты. Эта болезнь вызывалась нарушением оттока внутриглазной жидкости, что приводило к повышению давления внутри глазного яблока и его повреждению. Но и другие виды заболеваний, приводящих к слепоте, были также бессимптомны…

Я все еще размышляла об этом, когда заметила, что Роулингс продолжил свои записи на обороте листа на латыни. Я удивленно моргнула. Они были сделаны в то же время, что и предыдущие записи, а не добавлены позднее. Но почему внезапный переход на латынь? Роулингс явно ее знал, что говорило о его систематическом, если не медицинском, образовании, но использовал из нее лишь отдельные термины или фразы для описания клинических случаев. Здесь же было полторы страницы латыни старательным убористым почерком, как если бы он тщательно продумывал то, что писал.

Я перелистала журнал назад, чтобы проверить свое впечатление. Да, он писал по-латыни тут и там, но не часто, и всегда, как продолжение фразы, написанной на английском. Как странно. Я вернулась к записям на латыни, сделанным в Речном потоке, и стала их переводить.

После двух предложений я оставила попытки и пошла искать Джейми. Он был в своем кабинете и писал письмо. Или просто сидел.

На столе стояла чернильница, сделанная из маленькой тыквы и заткнутая пробкой для предотвращения высыхания чернил; я могла ощущать деревянный запах чернильных орешков, смешанный с запахом железных опилок. Новое перо индейки лежало рядом, заточенное до такой остроты, что подходило скорее для укалывания, чем для письма. На чистом листе бумаги одиноко чернели три слова. Мне было достаточно взглянуть ему в лицо, чтобы понять, что было написано там.

«Моя дорогая сестра».

Он взглянул на меня и, криво улыбнувшись, пожал плечами.

— Что я могу написать?

— Не знаю.

Увидев его, я закрыла журнал, зажав его подмышкой, подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он накрыл ее своей ладонью и на мгновение мягко сжал, потом потянулся за пером.

— Я не могу бесконечно писать, что сожалею, — он медленно катал перо между большим и средним пальцами. — Я пишу об этом в каждом письме. Если она простила меня…

Если бы она собиралась сделать это, Дженни ответила хотя бы на одно письмо, которое он отправлял в Лаллиброх каждый месяц.

— Иэн простил тебя. И дети.

Послания от шурина приходили спорадически, иногда с примечаниями от молодого Джейми и строчками от Мэгги, Китти, Майкла или Джанет. Но молчание Дженни было столь оглушительно, что сводило на нет эффект от всех других писем.

— Да, было бы хуже, если… — он замолчал, уставившись на чистый лист бумаги. В действительности ничего не могло быть хуже этого отчуждения. Дженни была ближе, важней для него, чем любой человек в мире, за возможным исключением меня самой.

Я делила с ним постель, его жизнь, его любовь, его мысли. Она делила с ним свое сердце и душу с самого его рождения до дня, когда он потерял ее младшего сына. Или так она считала.

Мне было больно видеть, как он продолжает нести вину за исчезновение Иэна, и я чувствовала невольное негодование по отношению к Дженни. Я понимала глубину ее потери и сочувствовала ее горю, но Иэн не был мертв, по крайней мере, насколько мы знали. Она одна могла освободить Джейми от чувства вины, и она, несомненно, знала об этом.

Я подтащила табурет и села рядом с ним, отложив журнал в сторону. Маленькая стопка бумаг, покрытых его корявым почерком, лежала сбоку. Ему стоило большого труда писать изуродованными пальцами, но он упорно скарябал каждый вечер, описывая события дня. О посетителях Риджа, здоровье животных, продвижении строительства, новых поселенцах, о новостях из восточных округов… Он записывал все, чтобы в один день отправить исписанные листы с оказией в долгое путешествие к берегам Шотландии. Не все письма прибудут в место назначения, но некоторые дойдут. Также большинство писем, если они были посланы, могли достигнуть нас.

Какое-то время я надеялась, что письмо Дженни затерялось где-то в пути. Но прошло слишком много времени, и я прекратила надеяться. Джейми нет.

— Я думаю, может быть, мне послать ей это, — он перебрал листы в стопке и вытащил маленький грязный и помятый листочек, неровный с одного края, где он был вырван из книги.

Это была записка от Иэна, единственное доказательство, которое мы имели, что мальчик все еще жив и с ним все в порядке. Его принес нам в ноябре на Сбор Джон Квинси Майерс, охотник, который бродил по горам, был своим человеком, как в хижинах индейцев, так и поселенцев, но больше времени проводил с оленями и опоссумами, чем с теми, кто жил в домах.

Написанная на плохой латыни, записка уверила нас, что Иэн жив и счастлив. Женат на девушке по обычаю могавков (думаю, он решил разделить ее дом, постель и очаг, и она позволила ему), ждет, что весной станет отцом. Это было все. Весна наступила и прошла без каких-либо вестей от него. Иэн не был мертв, но для нас перспектива встретиться с ним оставалась туманной, и Джейми знал это. Дикая местность поглотила юношу.

Джейми мягко коснулся бумажки, обводя по-детски округлые буквы. Он написал Дженни про записку, я знала об этом, но в то же время я понимала, почему он не отправил ее сестре. Она являлась его последней физической связью с Иэном, и отказаться от нее значило в некоторой степени уступить его могавкам.

«Ave! — было написано еще несформировавшимся почерком Иэна. — Ian salutat avunculus Jacobus». Иэн приветствует своего дядю Джеймса.

Для Джейми Иэн был больше, чем один из его племянников. Как бы он не любил детей Дженни, Иэн для него был словно приемный сын, как Фергюс, но только родной крови; он являлся заменой сына, которого Джейми потерял. Тот сын не был мертв, но он никогда не сможет заявить на него отцовские права. Мир внезапно показался мне полным потерянных детей.

— Да, — произнесла я, чувствуя напряжение в горле. — Я думаю, что ты должен послать ее. У Дженни она должна быть, даже если… — я кашлянула, внезапно вспомнив о записи в журнале. Я взяла журнал и открыла его, надеясь, отвлечь Джейми.

— Гм. Если разговор зашел о латыни… здесь есть кое-что. Ты мог бы взглянуть сюда?

— Да, конечно, — он отложил записку Иэна и взял у меня журнал, поднося его ближе к свету. Немного хмурясь, он водил пальцем по строчкам.

— Христос, человек так же мало знает о латинской грамматике, как и ты, сасссенах.

— О, спасибо. Мы не можем все быть учеными, не так ли? — я придвинулась ближе, заглядывая через его плечо, пока он читал. Значит, я была права, Роулингс прибег к латыни не удовольствия ради и не для того, чтобы похвастаться своей эрудицией.

— Странно… — медленно переводил Джейми, — я проснулся, нет — он имел в виду — был разбужен звуками в комнате, примыкающей к моей. Я думал, нет, подумал, что мой пациент вышел до ветра и встал, чтобы последовать за ним. Интересно, зачем он это сделал?

— Пациент — это Гектор Камерон, и у него, кстати, были проблемы с мочевым пузырем. Роулингс хотел понаблюдать, как он мочится, испытывает ли он при этом боли, и есть ли кровь в моче.

Джейми искоса взглянул на меня, приподняв бровь, потом вернулся к журналу, пробормотав про специфические вкусы врачей.

— Homo procediente… мужчина проследовал… Почему он называет его мужчиной, а не по имени?

— Он писал по латыни, чтобы сохранить секрет, — сказала я, нетерпеливо ожидая продолжения. — Если бы Камерон увидел свое имя в журнале, я думаю, его бы это заинтересовало. Что дальше?

— Человек вышел на улицу, или он имел в виду, только из комнаты? Все-таки на улицу, я думаю. Удивительно, но он шел решительно и быстро… Почему он не должен? О, вот. Я дал ему двенадцать гран лауданума…

— Двенадцать гран? Ты уверен, что здесь так написано? — я наклонилась через плечо Джейми, вглядываясь в черные слова, на которые он указывал. — Но этой дозы достаточно, чтобы свалить лошадь!

— Да, двенадцать гран лауданума, чтобы помочь ему уснуть, так он написал. Неудивительно, что доктор был изумлен, увидев, как Камерон бегает по поляне среди ночи.

Я подтолкнула его локтем.

— Продолжай!

— Ммфм. Ладно. Он пишет, что отправился в нужник, думая найти там Камерона, но никого там не обнаружил, и даже не было запаха, что кто-то… э… здесь недавно побывал.

— Ты не должен деликатничать со мной, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он, усмехаясь, — но моя чувствительность не совсем загрубела, несмотря на длительную связь с тобой, сассенах. Ой! — он резко дернулся, потирая руку в месте, где я ущипнула ее. Я нахмурила брови и кинула на него нарочито сердитый взгляд, хотя внутренне была рада, что подняла настроение нам обоим.

— Поменьше о твоей чувствительности, пожалуйста, — сказала я, топая ногой. — Кроме того, у тебя ее нет, иначе ты не женился бы на мне. Так, где же был Камерон?

Он просмотрел страницу, шевеля губами.

— Он не знал. Он бродил по усадьбе, пока не появился дворецкий, решивший, что к ним забрался вор, и не стал угрожать ему бутылкой с виски.

— Страшное оружие, — заметила я с улыбкой при мысли о размахивающим бутылкой Улиссе в ночном колпаке. — Как по-латыни «бутылка с виски»?

Джейми взглянул на страницу.

— Он пишет «aqua vitae», [311]и это самое близкое, что он мог подобрать. Это должен быть виски, поскольку он пишет, что дворецкий дал ему глотнуть из бутылки, чтобы избавиться от шока.

— Значит, он так и не нашел Камерона?

— Нашел после того, как оставил Улисса. Громко храпящего в своей кровати. На следующее утро он спросил Камерона, но тот не помнил, что вставал ночью, — он перевернул страницу одним пальцем и посмотрел на меня. — Лауданум затемняет память?

— Может, — ответила я, нахмурившись. — Но просто невероятно, что кто-то, приняв такую большую дозу, может расхаживать… если только… — я подняла бровь, вспомнив одно замечание Джокасты. — Существует ли возможность, что твой дядя употреблял опиум или что-нибудь подобное? Достаточно много и регулярно, чтобы выработать привычку, так что доза Роулингса не могла оказать на него действие?

Никогда не удивляющийся порокам своих родственников, Джейми серьезно рассмотрел мое предположение и, наконец, покачал головой.

— Если он и пристрастился к опиуму, то я никогда не слышал об этом. Хотя, — добавил он логично, — кто бы мог мне рассказать.

Действительно. Если Гектор Камерон и имел возможность баловаться наркотиками, а это было вполне возможно, так как Речной поток был богатым процветающим поместьем, то это никого не касалось, кроме него самого. Однако я полагала, что кто-то должен был упомянуть об этом.

Размышления Джейми были направлены в другую сторону.

— Зачем человеку выходить из дома среди ночи, чтобы помочиться, сассенах? — спросил он. — Я знаю, что у Гектора Камерона был ночной горшок; я сам им пользовался. На нем были его имя и его знак.

— Хороший вопрос, — я уставилась на запись в журнале. — Если у Гектора Камерона были проблемы с мочеиспусканием, например, из-за камней, он мог выйти, чтобы не будить домашних.

— Я не слышал, чтобы мой дядя злоупотреблял опиумом, но я также не слышал, чтобы его волновал покой его жены или его слуг, — скептически заметил Джейми. — Исходя из всех сведений, Гектор Камерон был порядочным ублюдком.

Я рассмеялась.

— Без сомнения, именно поэтому твоя тетя посчитала Дункана таким приятным человеком.

Пришел Адсо с остатками стрекозы, торчащими из пасти, и сел у моих ног, чтобы я могла восхититься его удачной охотой.

— Прекрасно, — сказала я ему, мимолетно погладив его по голове. — Однако не порти себе аппетит, в кладовой много тараканов, и я хочу, чтобы ты с ними разобрался.

— Ecce homo, [312]— задумчиво пробормотал Джейми, постукивая пальцем по журналу. — Француз, как ты думаешь?

— Что? — я непонимающе уставилась на него.

— Тебе не приходило в голову, что человек, которого доктор преследовал, не был Камероном?

— Нет, — я наклонилась и всмотрелась в страницу. — Почему это должен быть кто-то другой, да еще и француз?

Джейми указал на край страницы, где располагались несколько рисунков, которые, как я подумала, были начерчены машинально. Рисунок под пальцем Джейми был французской геральдической лилией.

— Ecce homo, — повторил он, постукивая пальцем. — Доктор не был уверен, кого он преследовал, поэтому не назвал его имени. Если Камерон принял лауданум, то это должен быть другой человек, хотя Роулингс не упоминал, что в доме присутствовал кто-то еще.

— Но он мог и не упоминать, если он не осматривал этого человека, — заметила я. — Он иногда делает личные заметки, но большей частью пишет об истории болезни, своих медицинских наблюдениях и методах лечения. И лилия, начерченная на краях, не обязательно должна что-то означать, тем более присутствие там француза.

Исключая Фергюса, французов в Северной Каролине не было. Существовали французские поселения к югу от Саванны, но это было в сотнях миль от нас.

Геральдическая лилия могла быть машинальным наброском, и все же, насколько я помнила, Роулингс никогда не делал случайных рисунков. Когда он рисовал, он делал это тщательно и с определенной целью, как напоминание себе или справочник для какого-либо врача, который будет пользоваться его журналом.

Над лилией была нарисована фигура, напоминающая треугольник с маленьким кругом в вершине и изогнутым основанием, под ним были буквы. Au et Aq.

— А… у, — медленно произнесла я, глядя на них. — Аурум.

— Золото? — Джейми удивленно взглянул на меня. Я кивнула.

— Это сокращение для золота. Aurum et aqua. Золото и вода. Полагаю, он имел в виду гольдвассер — взвесь песчинок золота в водном растворе. Лекарство от артрита. Странно, но оно работает, хотя никто не знает почему.

— Дорогое, — заметил Джейми. — Хотя Камерон мог себе это позволить, он ведь сохранил унцию или две золотых слитков, да?

— Он действительно писал, что Камерон страдал от артрита, — я, нахмурившись, смотрела на страницу с загадочными маргиналиями. [313]— Возможно, он хотел посоветовать гольдвассер для его лечения. Но при чем тут геральдическая лилия или этот другой знак? — я указала на него. — Насколько я знаю, она никогда не использовалась, как символ врачевания.

К моему удивлению, Джейми рассмеялся.

— Я так не думаю, сассенах. Это масонский циркуль.

— Что? — я моргнула и посмотрела на Джейми. — Камерон был масоном?

Он пожал плечами и провел рукой по своим волосам. Джейми никогда не говорил о своем масонстве. Он был посвящен в Ардсмуире, и помимо того, что членство в масонской ложе предполагало тайну, он редко говорил о том, что происходило в этих сырых каменных стенах.

— Роулингс тоже мог быть масоном, — сказал он, не желая говорить о масонстве, но неспособный удержаться от логических заключений. — Иначе он не стал бы рисовать его.

Длинный палец указала на рисунок циркуля.

Я не знала, что сказать, но была отвлечена Адсо, который, выплюнув пару янтарных крыльев, вскочил на стол в поисках следующей поживы. Джейми одной рукой схватил чернильницу, другой перо. Лишенный добычи, Адсо прошелся по краю стола и уселся на исписанные листы, слегка помахивая хвостом.

Глаза Джейми сузились от такой дерзости.

— Убери свою пушистую задницу с моего письма, животное, — сказал он, тыча в направлении кота острым концом пера. Адсо расширенными зелеными глазами следил за кончиком движущегося пера, и его лопатки напряглись. Джейми повертел пером, дразня его, и Адсо сделал неудачную попытку ударить по нему лапой.

Я торопливо подхватила кота, издающего протестующее мяуканье, и сняла его с бумаг, пока он не натворил беспорядка.

— Нет, это его игрушка, не твоя, — сказала я коту и с упреком взглянула на Джейми. — Идем, тебя ждут тараканы.

Свободной рукой я потянулась за журналом, но к моему удивлению, Джейми остановил меня.

— Пусть журнал побудет у меня, сассенах, — сказал он. — Есть нечто странное в том, что по Речному потоку по ночам бродит французский масон. Я хотел бы посмотреть, что еще Роулингс может написать на латыни.

— Хорошо, — я прижала громко мурлыкающего Адсо к своему плечу и выглянула в окно. Солнце превратилось в золотистое сияние за каштанами, а из кухни доносились голоса женщин и детей; миссис Баг наставляла на стол, и ей помогали Брианна и Марсали.

— Скоро обед, — сказала я и, наклонившись, поцеловала Джейми в макушку, сияющую в последнем солнечном луче. Он улыбнулся и, коснувшись пальцами своих губ, дотронулся до моей руки, но когда я подходила к двери, он уже полностью погрузился в чтение. Листок с тремя черными словами, забытый, лежал на краю стола.

Глава 97 Группы крови

Я краем глаза уловила в коридоре проблеск коричневого цвета, и Адсо тут же рванул к двери, как будто крикнули заветное слово: «Рыба!» В действительности же там объявилась Лиззи, которая возвращалась из молочного сарая с миской топленых сливок в одной руке, тарелкой с маслом в другой, и кувшином молока, прижатым к груди скрещенными руками. Для Адсо это было почти также хорошо, как рыба. Он обвился вокруг ее ног, словно пушистая веревка, в явной надежде сбить ее с шага и заставить выронить ношу.

— Перестань, кот, — сказала я ему и взяла у девушки кувшин с молоком.

— О, спасибо, мэм, — Лиззи с легким вздохом облегчения расслабила плечи. — Просто не хотелось ходить два раза, — она еще раз вздохнула и попыталась вытереть нос предплечьем, подвергнув опасности масло.

Я вытащила носовой платок из кармана и вытерла ей нос, подавив материнский импульс сказать ей: «А теперь сморкайся».

— Спасибо, мэм, — повторила она, покачнувшись.

— Ты в порядке, Лиззи? — не ожидая ответа, я взяла ее под локоть и потащила в хирургический кабинет, где большие окна давали достаточно света для осмотра.

— Я чувствую себя хорошо, мэм. Правда, хорошо! — протестовала она, прижимая сливки и масло, как защиту.

Она была бледна, но Лиззи всегда была такой. Однако на сей раз ее бледность показалась мне странной. Последний приступ малярийной лихорадки случился почти год назад, и она действительно казалась здоровой, но…

— Иди сюда, — сказала я, подталкивая ее к двум высоким табуретам. — Присядь на минуточку.

Неохотно, но не смея противоречить, она села, разместив посуду на своих коленях. Я забрала миски и после взгляда на хищный зеленый свет в глазах Адсо поставила их для сохранности в буфет.

Пульс нормальный, то есть нормальный для Лиззи; он всегда у нее был немного быстрым и мелким. Дыхание… в порядке, без хрипов. Лимфатические узлы под челюстью были ощутимы, но ничего необычного; из-за малярии они были увеличены и ощущались под нежной кожей, как перепелиные яйца.

Я приподняла веко, внимательно всматриваясь в бледно-серый глаз, который с тревогой посмотрел на меня. Как будто все хорошо, хотя немного налит кровью. И все же, что-то было не так, но я никак не могла уловить что. Может быть, оттенок желтизны в белке? Я нахмурилась и взяла девушку за подбородок, повернув ее голову в бок.

— Привет всем. Все в порядке? — Роджер стоял в дверном проеме, держа в одной руке большую мертвую птицу.

— Индейка! — воскликнула я, изображая восхищение. Мне нравилась индейка, но Джейми и Бри на этой неделе убили пять огромных птиц, внеся тем самым некоторое однообразие в наш обед. Три птицы в данный момент висели в сарае для копчения. С другой стороны, насколько я знала, убить дикого индюка дело непростое, и раньше Роджеру никогда не удавалось сделать это.

— Ты сам застрелил ее? — спросила я и подошла, чтобы восхититься добычей. Он держал птицу за ноги, и ее большие полуоткрытые крылья свисали вниз, а на грудных перьях переливались черно- зеленым цветом солнечные лучи.

— Нет, — лицо Роджера раскраснелось от солнца и возбуждения. — Я загнал ее, — ответил он с гордостью. — Подбил ее крыло камнем, а потом догнал и свернул шею.

— Замечательно, — сказала я с несколько большим энтузиазмом. Нам не нужно будет выбирать дробь из мяса или рисковать сломать об нее зуб во время еды.

— Прекрасная птица, мистер Мак, — Лиззи соскользнула с табурета и тоже подошла полюбоваться. — Такая жирная! Давайте, я возьму ее и ощиплю для вас.

— Что? О, спасибо, Лиззи, нет. Я сам, гм, позабочусь о ней, — кожа его покраснела сильнее, и я подавила улыбку. Совершено ясно, что он хотел похвастаться своей добычей перед Брианной. Он переместил птицу в левую руку, а правую, обмотанную запачканным кровью куском ткани, протянул мне.

— Я немного поцарапался во время битвы с птицей. Может быть, вы…

Я развернула тряпку, поджав губы при виде ран. Птица, борясь за свою жизнь, глубоко процарапала когтями тыльную сторону его ладони, оставив три рваные борозды. Кровь, в основном, уже свернулась, но сейчас самая глубокая рана снова открылась, и кровь потекла из нее, капая с пальцев на пол.

— Вот это немного, — произнесла я, глядя на него с поднятыми бровями. — Иди сюда и садись. Я промою раны и… Лиззи! Подожди минутку!

Лиззи, пользуясь моментом, решила сбежать и украдкой подобралась к двери. Когда я ее окликнула, она замерла, словно ее подстрелили в спину.

— Правда, мэм, я в порядке, — начала умолять она. — Совершенно ничего плохого, правда, нет.

В действительности я остановила ее, чтобы напомнить забрать масло и сливки из буфета. Для молока было уже поздно; Адсо стоял на задних лапках, засунув в кувшин морду и плечи, и оттуда раздавалось негромкое лакание, которое, как эхо, повторяло звук капель крови, падающих на пол. И тут меня внезапно озарило.

— У меня идея, — сказала я. — Лиззи посиди еще на минутку. Мне нужно немного твоей крови.

Лиззи выглядела, словно мышка-полевка, которая, подняв голову от зерна, обнаружила себя в окружении сов. Но она была не тем человеком, который мог сопротивляться, и потому послушно, хотя и неохотно, уселась на стул рядом с Роджером.

— Зачем вам кровь? — заинтересованно спросил он. — Вы можете использовать мою совершенно бесплатно, — усмехаясь, он приподнял раненую руку.

— Щедрое предложение, — заметила я, вынимая кусочек чистой льняной ткани и несколько маленьких стеклянных прямоугольников. — Но у тебя не было малярии, не так ли?

Я ухватила Адсо за загривок и вытащила из кувшина, прежде чем потянуться к верхним полкам буфета.

— Нет, насколько я знаю, — Роджер с интересом наблюдал за мной.

Лиззи издала тихий грустный смешок.

— Вы бы точно знали, если бы она у вас была.

— Думаю, да, — он с сочувствием посмотрел на нее. — Ужасная вещь, насколько я слышал.

— Да. Все кости так болят, будто их переломали, а глаза жжет адским огнем. Потом с вас ручьем льет пот, и холодно так, что зубы стучат… — она съежилась и задрожала от воспоминания. — Хотя я думаю, что она уже прошла, — добавила она, с тревогой глядя, как я стерилизую ланцет над спиртовой лампой.

— Я надеюсь на это, — произнесла я, разглядывая лезвие, потом взяла тряпочку и бутылку с очищенным спиртом и тщательно промыла подушечку ее среднего пальца. — У некоторых людей бывает только единственный приступ малярии, и я надеюсь, что ты одна из них, Лиззи. Но в основном приступы время от времени возвращаются. Я хочу узнать, будут ли они повторяться у тебя. Готова?

Не ожидая ее кивка, я резко проколола кожу пальца ланцетом, потом перевернула его и взяла стеклянную пластинку. Нажимая на кончик пальца, я щедро накапала крови на каждую из трех пластинок, потом забинтовала его и отпустила.

Быстро взяв чистую пластинку, я провела ее краем по крови, распределив ее тонким слоем по нижнему стеклу. И так со всеми тремя образцами крови.

— Это все, Лиззи, — сказала я ей с улыбкой. — Нужно немного подготовить образцы, и можно будет посмотреть на кровь. Когда они будут готовы, я позову тебя.

— О, нет, мэм, — пробормотала она, слезая с высокого стула и боязливо отводя глаза от пластинок с кровью. — Я не хочу смотреть на нее.

Она отряхнула передник и выскочила из комнаты, все-таки забыв масло и сливки.

— Прости, что заставляю тебя ждать, — извинилась я перед Роджером. — Я только подумала…

Я потянулась к буфету, вытащила три маленьких глиняных горшочка и открыла их.

— Никаких проблем, — уверил он меня, зачарованно наблюдая, как я проверила, высохла ли кровь, и опустила в каждый горшок по пластинке.

— Вот так, — теперь я могла заняться раной на его руке, что было довольно просто. — Не так плохо, как я думала, — пробормотала я, вытирая засохшую кровь с его суставов. — Вытекло достаточно много крови, и это хорошо.

— Как скажете, — он не морщился и не вздрагивал, но старательно отворачивался, уставившись на окно.

— Кровь промыла рану, — объяснила я, протирая рану спиртом. — Мне не нужно залазить глубоко, чтобы очистить ее.

Он потянул дыхание с резким шипением, потом, чтобы отвлечься, кивнул на горшки с пластинками.

— Что вы собираетесь делать с кровью мистрис Мыши?

— Хочу кое-что попробовать. Я не уверена, сработает ли это. Но я сделала вытяжки из некоторых красящих растений, и если какой-либо краситель взаимодействует с кровью, то я смогу увидеть в микроскоп красные кровяные тельца и включения, — я говорила со смесью надежды и волнения.

Попытка окрасить клетки крови подручными материалами была трудной, но выполнимой. У меня были обычные растворители: спирт, вода, скипидар, и их дистилляты, а так же большой набор красящих растений — от индиго до плодов шиповника — наряду с хорошими практическими знаниями их красящих свойств.

В моем распоряжении не было кристаллического фиолетового или малахитового зеленого красителей, которые обычно используются для окраски клеток крови, но я смогла произвести красноватое вещество, которое позволяло хорошо проявлять эпителиальные клетки, пусть и на короткое время. Однако еще не было ясно, сможет ли оно воздействовать на эритроциты, или мне нужно будет искать другой краситель.

— Какие включения? — Роджер повернулся и с интересом поглядел на меня.

— Plasmodium vivax, — ответила я. — Внутриклеточный паразит типа простейших, вызывающий малярию.

— Вы сможете его увидеть? Я думал, что микробы слишком малы, чтобы увидеть их даже под микроскопом!

— Ты также невежественен, как Джейми, — ответила я шутливо. — Хотя мне нравится слышать, как шотландец произносит «микррроб». Такое зловещее слово, произнесенное глубоким голосом с раскатистым «р».

Роджер рассмеялся. Повешение лишило его силы голоса, но более низкие хриплые регистры остались.

— Почти такое же, как «зарррежу», — произнес он, грохоча, как бетономешалка.

— О, ничего не подходит шотландцу больше, чем это слово, — уверила я его. — Кровожадные типы — вот вы кто.

— Что, все? — он усмехнулся, совершенно не возражая против такого грубого обобщения.

— Все до одного, — подтвердила я. — Вроде бы смирные на вид, но стоит только задеть их или их семьи, и «Гей, все Кавалеры с отвагой в груди за мной под знамена Красавца Данди». [314]И вот синие береты с копьями и мечами на Кромдэйльских полях.

— Замечательно, — пробормотал он, следя за моими действиями. — И вы замужем за одним из них уже…

— Весьма длительное время, — я закончила промывать рану и промокнула кровь чистой марлей. — Кстати о кровожадных мужчинах, — добавила я, — ты не знаешь свою группу крови?

Он приподнял темную бровь.

— Да, — медленно произнес он. — Нулевая, положительная.

Темно-зеленые глаза пристально глядели на меня.

— Очень интересно, — сказала я и, взяв чистую марлю, стала бинтовать его руку.

— Насколько интересно? — спросил он. Я взглянула на него и столкнулась с напряженным выражением в его глазах.

— Умеренно, — я вытащила пластинки, с которых капала розовая и синяя краски. Одну пластинку и оставила сушиться, прислонив к кувшину с молоком, другие две поменяла местами, погрузив розовую пластинку в синий краситель и наоборот.

— Существуют три главные группы крови, — продолжила я, осторожно дуя на пластинку, оставленную сушиться. — На самом деле больше, но большинство людей знают о трех: А, В и нулевая. Группа так же, как и другие ваши признаки, определяется генетикой. Поскольку, вообще говоря, человек — существо гетеросексуальное, любой признак в вас имеет половину генов от одного родителя и половину от другого.

— Что-то такое смутно помню со школы, — сказал Роджер. — Все эти дурацкие, прошу прощения, диаграммы крови о гемофилии в королевской семье и прочее. Я полагаю, вопрос имеет ко мне какое- то отношение?

— Не знаю, — сказала я. — Может быть.

Розовая пластинка выглядела сухой; я аккуратно положила ее на предметный столик микроскопа и нагнулась, регулируя зеркало.

— Дело в том, — сказала я, прищурившись в окуляр и крутя фокусирующий винт, — что группы крови связаны с антителами, маленькими неправильной формы образованиями на поверхности кровяных клеток. У группы А — один вид антител, у В — другой, а у нулевой — их нет вообще.

В поле зрения внезапно проявились эритроциты, полупрозрачные, словно призраки, розовые пятна. Здесь и там мелькали более темные пятна, которые могли быть осколками клеток или белыми кровяными тельцами. Не очень много, впрочем.

— Итак, — продолжила я, вынимая пластинки из емкостей с красителями, — если один из родителей дал ребенку ген с группой 0, а второй — А, то у ребенка будет группа А, так как группа крови определяется антителами. Хотя гены с нулевой группой у ребенка тоже будут.

Я помахала одной из пластинок в воздухе, подсушивая ее.

— Моя группа — А. И я знаю, что у моего отца была нулевая группа. Это значит, что оба его родителя имели нулевую группу, а ген А достался мне от матери.

Увидев его непонимающее лицо, я вздохнула и положила пластинку на стол. Бри, которая делала для меня зарисовки спор пенициллина, оставила возле микроскопа блокнот и карандаш. Я взяла их и стала рисовать на чистой странице.

— Смотри, — сказала я, набросав быструю диаграмму.

— Понимаешь? — я указала карандашом. — Я не знаю группу крови моей матери точно, но это не имеет значения, ген группы А мог достаться мне только от нее, так как у отца его не было.

Пластинка высохла; я, отложив карандаш, устроила ее на предметном столике и наклонилась, чтобы посмотреть в окуляр.

— Вы можете видеть эти антитела в микроскоп? — Роджер подошел ко мне.

— Нет, — ответила я, не поднимая головы. — Разрешение микроскопа недостаточное. Но ты сможешь увидеть нечто иное.

Я покрутила винт, и вот в поле зрения резко появились клетки. Я освободила дыхание, которое задерживала, и ощутила дрожь предвкушения во всем теле. Они были там: маленькие розоватые диски красных клеток крови. Кое-где внутри них были темные пятна: некоторые круглые, некоторые в форме миниатюрных кеглей. Мое сердце взволнованно забилось, и я негромко вскрикнула от восхищения.

— Посмотри, — сказала я и отошла в сторону. Роджер наклонился с несколько недоуменным видом.

— Что я вижу? — спросил он, прищуриваясь.

— Plasmodium vivax, — ответила я гордо. — Малярия. Маленькие темные капельки в клетках крови.

Круглые капли были простейшими одноклеточными микроорганизмами, попавшими в кровь с укусом москита. Немногие, похожие на кегли, капли являлись организмами в процессе деления.

— Когда они размножаются, — пояснила я, нагибаясь, чтобы еще раз взглянуть в окуляр, — то разрушают клетку, потом поселяются в новую, разрушают ее и так далее; в это время у больного наблюдается приступ малярии. Когда плазмодий находится в спокойном состоянии, то есть не размножается, то больной в порядке.

— Что заставляет их размножаться?

— Никто точно не знает, — я вздохнула и закрыла горшочки крышкой. — Но можно следить за их размножением. Никто не может принимать хинин долго. Он очень дорог, и я не знаю, какой эффект он может произвести при длительном применении. К сожалению, на большинство простейших организмов воздействовать пенициллином невозможно. Однако теперь я стану проверять кровь Лиззи каждые несколько дней, и когда увижу, что плазмодий начал резко размножаться, начну давать ей хинин. При удаче, это может предотвратить приступ. Определенно стоит попробовать.

Он кивнул, глядя в микроскоп на розовую пластинку.

— Да, стоит, — сказал он тихо.

Он наблюдал, как я двигалась, прибирая за собой после эксперимента. Когда я наклонилась, чтобы убрать тряпку, которой он завязывал свою руку, он спросил:

— Вы, конечно, знаете группу крови Бри?

— Группа В, — ответила я, не поднимая глаз от тряпки. — Очень редкая, особенно для белого человека. В основном, она встречается в маленьких изолированных популяциях, например, у некоторых индейских племен на американском юго-западе, у черных людей, которым она, наверное, досталась в наследство от африканских аборигенов.

— Маленькие изолированные популяции. Шотландские горцы тоже?

Я подняла глаза.

— Возможно.

Он кивнул, явно о чем-то раздумывая. Потом он взял карандаш и начертил на листе свою диаграмму.

— Правильно, — сказала я в ответ на его вопросительный взгляд. — Совершенно правильно.

Он криво улыбнулся мне, потом опустил глаза, рассматривая диаграммы.

— Значит, вы можете сказать? — спросил он, наконец, не глядя на меня. — Наверняка?

— Нет, — ответила я и, вздохнув, бросила тряпку в корзину для грязного белья. — Или вернее, не могу точно сказать, является ли Джемми твоим сыном. Но я могу точно сказать, если он не является.

— Как это?

— У Бри группа В, у меня А. Значит у нее есть ген группы В и мой ген нулевой группы, который мне достался от отца. И любой из них она могла передать Джемми. От тебя ему мог перейти только ген нулевой группы, поскольку других генов у тебя нет.

Я кивнула на маленькую стойку с трубочками, в которых под лучами послеполуденного солнца золотисто коричневым цветом сияла сыворотка.

— Таким образом, если от Бри ему достался ген 0 и от тебя тоже, то его кровь, имея нулевую группу, не будет взаимодействовать с сывороткой моей крови, Джейми или Бри. Если от Бри он получит ген крови В, а от тебя — 0, то группа его крови будет В, и она будет взаимодействовать с моей сывороткой, но не с сывороткой Бри. В любом случае, ты мог быть отцом, но так же им мог быть любой мужчина с нулевой группой крови. Однако…

Я передохнула и взяла карандаш, иллюстрируя мои объяснения.

— Но если Джемми имеет группу А или АВ, то его отец не был гомозиготным в отношении группы крови, каковым являешься ты, имея только гены нулевой группы.

Роджер откашлялся и некоторое время сидел молча с задумчивым видом уставившись на мои диаграммы.

— Значит, — сказал он, наконец, — если у него группа 0 или В, то он может быть моим сыном, но не наверняка. А если у него группа крови А или АВ, то он точно не мой.

— Это очень грубый тест, — произнесла я, сглотнув. — Я не могу, то есть, я имею в виду, что есть возможность ошибки.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Вы говорили Бри?

— Конечно. Она сказала, что не хочет знать, но если ты хочешь, я могу провести тест.

Я увидела, как он сглотнул, и его рука на мгновение поднялась к шраму на горле. Взгляд его немигающих глаз была направлен на половицы.

Я отвернулась, давая ему момент уединения, и склонилась над микроскопом. «Я должна сделать сетку, — подумала я, — сетку для подсчета плазмодий, которую я могу наложить на пластинку с образцами крови и с ее помощью оценить плотность зараженных клеток. Ну, а пока можно прикинуть на глаз».

Потом мне пришло в голову, что поскольку у меня теперь есть красители для мазков крови, я должна проверить всех жителей Риджа, или для начала — обитателей нашего дома. В горах москитов было значительно меньше, чем на побережье, но все же довольно много. И хотя с самой Лиззи могло быть все хорошо, она оставалась очагом потенциальной инфекции.

— …четыре, пять, шесть… — считала я зараженные клетки, пытаясь не обращать внимания ни на Роджера, ни на воспоминание, пришедшее мне на ум, когда я заговорила о группе крови Брианны.

В возрасте семи лет ей удалили миндалины. Я вспомнила доктора, который, нахмурившись, рассматривал листок с группой крови Бри и обоих ее родителей. У Фрэнка была группа А, такая же как у меня. А два родителя с группами А ни при каких обстоятельствах не могли породить ребенка с группой крови В.

Доктор поднял глаза и перевел взгляд с меня на Фрэнка и обратно. В его глазах было холодное предположение, когда он смотрел на меня, словно на моей груди была вышита алая буква «А» [315]или «В», в данном случае.

Фрэнк, благослови его Господь, увидел этот взгляд и произнес легким тоном: «Моя жена была вдовой; я удочерил Бри». Лицо доктора сразу же смягчилось, а Фрэнк сильно сжал мою руку в складках юбки. Моя рука непроизвольно сжалась при этом воспоминании, и пластинка сдвинулась, уйдя из поля зрения.

Сзади раздался звук, когда Роджер встал. Я обернулась, он улыбнулся мне темными и мягкими, как мох, глазами.

— Кровь не имеет значения, — сказал он спокойно. — Он мой сын.

— Да, — сказала я, и мое горло сжалось. — Я знаю.

Громкий треск сломал короткое затишье, и я испуганно взглянула вниз. Облачко перьев индейки проплыло возле моих ног, и Адсо, пойманный за разбоем, помчался прочь из кабинета, зажав в пасти часть большого крыла.

— Проклятый кот! — выругалась я.

Глава 98 Умница

Ночью с востока дул холодный ветер. Роджер слышал его завывание за стеной, обмазанной глиной, и стук раскачиваемых им веток по крыше. Резкий порыв ветра ударил по коже, натянутой на оконный проем; она вздулась и с треском лопнула вдоль одной стороны. Сквозняк сбросил со стола бумаги и накренил пламя свечи под опасным углом.

Роджер торопливо переместил свечу в безопасное место и, зажав оторванный край ладонью, обернулся посмотреть, не разбудил ли шум жену и сына. От сквозняка покачивалась кухонная тряпка, висящая на колышке возле очага, и слегка гудела натянутая кожа бойрана. Пламя в очаге внезапно вспыхнуло, и в его свете он увидел, что Брианна зашевелилась, когда холодный ветер коснулся ее лица.

Но она не проснулась, а только глубже зарылась в одеяла, и лишь прядь рыжих волос мерцала снаружи. Кроватка, где спал Джемми, была защищена большой кроватью, и из того угла не доносилось ни звука.

Роджер облегченно выдохнул и, порывшись в роговой миске, в которой они держали разные хозяйственные мелочи, вытащил гвоздь с широкой шляпкой. Он забил его на место старого гвоздя внутренней стороной ладони, а потом собрал рассыпавшиеся листы бумаги.

При этом он непрестанно повторял про себя строки, слыша в голове резкий старческий голос Кимми Клеллана.

Это была песня «Джейми Тефлер из Фэйр-Додхеда» — одна из древнейших баллад, состоящая из нескольких десятков куплетов и имеющая десятки вариаций в разных местностях. Однако во всех вариантах описывалось, как житель приграничья Тефлер пытается призвать на помощь друзей и родных, чтобы отомстить за нападение на его дом. Роджер знал три версии этой баллады, но у Клеллана была совершенно новая модификация, включающая кузена Тефлера — Вилли Скотта.

Кимми сказал Роджеру, что поет, чтобы скоротать время по вечерам, или чтобы развлечь хозяев, у очага которых находил приют. Он помнил все песни своей юности, которая прошла в Шотландии, и с удовольствием пел их, пока было кому слушать, а горло было хорошо промочено.

Этим вечером все собравшиеся в большом доме, выслушав две или три песни из репертуара Клеллана, начали зевать и мигать осоловевшими глазами, и, в конце концов, бормоча извинения, неверными шагами отправились спать. Роджер остался, надеясь с помощью виски уговорить старика повторить песню, чтобы хорошо запомнить слова.

Однако память — ненадежная вещь, существовал риск что-то упустить, что-то заменить своим вымыслом. Лучше записать песню в тетрадь.

Перо тихо скребло по бумаге, фиксируя слова, одно за другим. Было поздно, и мускулы Роджера занемели от холода и долгого сидения, но он был полон решимости записать все куплеты, пока они были свежи в его памяти. Клеллан может уйти утром и быть съеденным медведем или убитым обломком скалы, но кузен Тефлера, Вилли, будет жить.

Свеча произвела резкий шипящий звук, когда огонь попал на какой-то дефект в фитиле; свет на бумаге задрожал, буквы исчезли в тени, а пламя превратилось из столбика в синеватую точку, в подобии умирающего миниатюрного солнца.

Роджер с приглушенным проклятием бросил перо и, схватив глиняный подсвечник, стал дуть на фитиль, пытаясь разжечь пламя.

— «Но Вилли стукнули по голове, — бормотал он в перерывах, чтобы не забыть слова. — Но Вилли стукнули по голове, меч разрубил его шлем. И Гарден гневно вскричал, когда Вилли на землю упал… Когда Вилли на землю упал…»

Неровная корона оранжевого пламени на мгновение вспыхнула, но тут же погасла, превратившись в красную сверкающую точку, которая несколько раз насмешливо мигнула и исчезла, оставив в полутемной комнате струйку белого дыма, а в носу запах горячего воска.

Он снов выругался, теперь несколько громче. Брианна пошевелилась, и он услышал шелест скорлупок зерна, когда она приподняла голову с вопросительным выражением на сонном лице.

— Все в порядке, — сказал он хриплым шепотом, бросая тревожный взгляд на кроватку в углу. — Свеча погасла. Спи.

— Ммм, — шелест и вздох, когда голова снова упала на подушку.

Но тут же, словно чертик из табакерки, из кроватки появилась голова Джемми, вокруг которой огненным ореолом сияли рыжие волосы. Он издал невнятный, но требовательный звук, и Брианна, как самонаводящаяся ракета, бросилась к нему и выхватила ребенка из кроватки.

— Горшок! — рявкнула она Роджеру, шаря босой ноги сзади себя в поисках ночного сосуда, и одной рукой снимая с Джемми одежду. — Достань горшок! — и воркующим голосом сыну. — Подожди, сладенький. Совсем немноооожко…

Подстегнутый ее командным тоном, Роджер упал на колени и сунул руку в темное пространство под кроватью.

«Вилли стукнули по голове… по шлему?»

Как бы Роджер не был ошеломлен возникшей ситуацией, какой-то уголок его памяти продолжал упорно цепляться за песню, которая все еще звучала в его внутреннем ухе. Но только мелодия; слова же быстро исчезали.

— Вот! — он вытащил глиняный горшок, в спешке ударив его о ножку кровати — слава Христу, не разбил! — и пустил его по полу к Бри.

Она с удовлетворенным звуком усадила на него уже раздетого Джемми. Роджер стал шарить по полу в поисках упавшей свечи, пока она бормотала уговаривающим голосом:

— Хорошо, сладенький, да, правильно…

«Вилли разбили голову… нет, стукнули по голове…»

Он нашел свечу, к счастью, не сломанную и, осторожно обойдя парочку, зажег фитиль от тлеющих углей в очаге. Потом подгреб угли и подбросил в него дрова. Огонь разгорелся, осветив Джемми, который, казалось, засыпал, несмотря на сидение на горшке и уговоры матери.

— Сходи на горшок, милый? — приговаривала она, мягко тряся его за плечо.

— Сходи на горшок? — любопытство вытеснило из головы Роджера последние еще оставшиеся в ней строки. — Что значит, сходи на горшок? Какое глупое выражение.

Брианна кинула на него сердитый взгляд и открыла рот, чтобы ответить. Но тут Джемми опасно качнулся, клюнув носом.

— Нет, нет! — сказала она, подхватывая его. — Проснись, милый! Проснись и сходи на горшок!

Однако коварное выражение прочно засело в голове у Роджера, заменив исчезающие слова песни, которые он пытался вспомнить.

«Вилли сидел на горшке, Вилли сходил на горшок…»

Он потряс головой, пытаясь избавиться от этих прилипчивых слов, но, увы, стихи исчезли из его памяти. Покорившись, он бросил безнадежное дело и присел рядом с Брианной.

— Проснись, парень. Надо делать работу, — он поднял голову Джемми за подбородок и легонько дунул ему в ухо, пошевелив рыжие прядки, влажные от сна.

Джемми недовольно приоткрыл глаза. Он был похож на маленького розового крота, безжалостно вытащенного из своей темной уютной норы и теперь озлобленно взирающего на неприветливый мир.

Брианна широко зевнула и покачала головой, мигая.

— Если тебе «ходить на горшок» кажется глупым, тогда как говорят у вас в Шотландии? — с раздражением спросила она.

— Ну… Я вспомнил, что мой друг говорил своему маленькому сыну «пис-пис» — ответил он. Брианна громко хмыкнула, но веки Джемми затрепетали.

— Пис, — произнес он очаровано, звук ему понравился.

— Правильно, — ободрил его Роджер и пощекотал Джемми пальцем; мальчик хихикнул и стал просыпаться.

— Пис, — сказал он. — Пис-пис.

— Все что угодно, — сказала Брианна, все еще сердитая, но смирившаяся. — Только закончи скорее, малыш. Мама хочет спать.

— Может быть, тебе лучше убрать его, — Роджер указал на палец Брианны, которым она направляла «инструмент» малыша в горшок. — Ты разовьешь в бедном парне плохие привычки.

— Прекрасно, — Бри с готовностью убрала руку, и маленький короткий предмет тут же выскочил из горшка, нацелившись прямо на Роджера.

— Эй! Подожди… — начал он и успел вовремя прикрыться рукой.

— Пис, — довольно произнес Джемми.

— Дерьмо!

— Делмо! — отозвался веселым эхом Джемми.

— Это совсем не… Ты прекратишь смеяться? — с раздражением спросил Роджер, вытирая руку о тряпку.

Брианна фыркала и захлебывалась от смеха, и пряди волос из растрепанной косы упали ей на лицо.

— Хороший мальчик, Джемми! — наконец, выдавила она.

Ободренный этими словами, Джемми сосредоточился, наклонил голову и приступил ко второму действию ночной драмы.

— Умница! — произнес Роджер.

Брианна удивленно взглянула на него, прекратив смеяться.

Он сам удивился. Слова вылетели у него ненамеренно, и как только они прозвучали, ему показалась, что голос был не его. Очень знакомый, но не его собственный. Так же как, когда он записывал песню Клеллана, он слышал голос старика, хотя слова произносили его собственные губы.

— Да, умница, — сказал он мягко и погладил мальчика по шелковистым волосам.

Он понес вылить горшок на улицу, в то время как Брианна с поцелуями и восхищенным бормотанием уложила Джемми спать. Выплеснув из горшка, он вымыл руки у колодца и зашел в дом.

— Ты закончил писать? — сонно спросила Бри, когда он скользнул в кровать рядом с ней. Она повернулась и бесцеремонно уткнулась задом ему в живот. Роджеру это понравилась, особенно учитывая тот факт, что она была на тридцать градусов теплее, чем он после уличного холода.

— На сегодня да, — он обнял ее и поцеловал в ухо. Она молча взяла его руки и, подтянув к своему подбородку, поцеловала суставы его согнутых пальцев. Его мускулы слегка расслабились, и он ощутил еле заметное движение их тел, когда они приспосабливались друг к другу. От кроватки доносилось негромкое посапывание; сухой Джемми сладко спал.

Брианна подкинула дров в огонь, и он горел ровно, распространяя тепло и свежий аромат гикори. Время от времени, когда пламя касалось смолы или влажного пятна на дереве, оно испускало треск и искры. Тепло распространилось по телу Роджера; медленно подкрался сон, набрасывая на него свое сонное одеяло и раскрывая ящички его памяти, из которых вываливались мысли и впечатления прошедшего дня, образуя разноцветные кучки.

Сопротивляясь сну, он ворошил эти кучки тут и там в надежде найти ускользнувшие слова песни о Тефлере и вытянуть их в область сознательного. Однако он вытащил не историю про злополучного Вили, а голос. Не его собственный, и не старого Кимми Клеллана.

«Умница!» — произнес голос ясным теплым контральто, окрашенным смехом. Роджер дернулся.

— Что? — пробормотала Брианна, встревоженная его движением.

— Давай, будь умницей, — медленно проговорил он, повторяя слова, как они сформировались в его памяти. — Так говорила она.

— Кто? — Брианна повернула к нему голову.

— Моя мать, — он положил свободную руку на ее талию и прижал к себе. — Ты спросила, как говорят в Шотландии, чтобы заставить ребенка пописать в горшок. Я вспомнил, что она обычно говорила мне: «Давай, будь умницей».

Бри сонно хохотнула.

— Ну, это лучше, чем пис-пис.

Они некоторое время лежали тихо. Потом она мягко, но уже без всяких признаков сна в голосе сказала:

— Ты иногда говорил о своем отце, но я никогда не слышала, чтобы ты упоминал о матери.

Он пожал одни плечом, подгибая колени к ее бедрам.

— Я мало что помню о ней.

— Сколько тебе было, когда она умерла? — пальцы Брианны коснулась его руки.

— Четыре или пять.

— Ммм, — она издала сочувствующий звук и сжала его руку. Некоторое время она молчала, погрузившись в свои мысли, но Роджер слышал, как она сглотнула, и почувствовал напряжение в ее плечах.

— Что?

— О… ничего.

— Да? — он отнял руку и, убрав в сторону ее тяжелую косу, стал мягко мять ее затылок. Она повернула голову, уткнувшись лицом в подушку, чтобы ему было удобно.

— Просто… я подумала, что если я умру сейчас… Джемми такой маленький, он не будет помнить меня вообще, — прошептала она приглушенным голосом.

— Нет, он будет, — автоматически возразил он, желая утешить ее, даже зная, что она наверняка права.

— Ты ведь не помнишь, а ты был старше его, когда потерял мать.

— О… я помню ее, — медленно произнес он, нажав большим пальцем туда, где соединялись ее шея и плечо. — Только фрагментарно. Временами, когда я вижу сны или думаю о чем-нибудь, я мельком вижу ее или слышу ее голос. Некоторые вещи я помню хорошо, например, медальон, который она носила на шее. На нем маленькими красными камнями были выложены ее инициалы. Камни были гранатами.

Этот медальон, возможно, спас ему жизнь во время его первой неудачной попытки пройти сквозь камни. Иногда он чувствовал его утрату, как маленькую занозу под кожей, но отмахивался от этого чувства, говоря себе, что это всего лишь кусочек металла.

— Это только вещь, Роджер, — в ее голосе прозвучала резкая нотка. — Ты помнишь ее? Я имею в виду, что Джемми будет знать обо мне… о тебе, если все что от нас останется, — она остановилась в поисках подходящих предметов, — это твой бойран и мой складной нож?

— Ну, он будет знать, что его папа был музыкальным, а мама кровожадной, — сказал Роджер. — Ай! — он дернулся, когда она ударила его кулаком по бедру, потом умиротворяющим жестом положил руки на ее плечи. — Нет, действительно, он многое будет знать о нас, и не только благодаря вещам, которые останутся после нас, хотя они помогут ему помнить.

— Как?

— Ну… — он почувствовал, как ее плечи расслабились, и острый край лопатки уперся в его руку. «Она слишком похудела», — подумал он. — Ты ведь изучала историю, не так ли? Ты знаешь, как много можно сказать, изучая даже такие простые домашние вещи, как посуда и игрушки.

— Ммм, — она, казалось, сомневалась, но он подумал, что она просто хотела, чтобы ее убедили.

— И Джем многое узнает о тебе из твоих рисунков, — указал он. «И чертовски много, если прочитает твой сонник», — подумал он. Внезапный импульс признаться, что он читал дневник с ее снами, едва не заставил его проговориться, но он сглотнул слова, уже висевшие на кончике языка. За страхом, что она скажет, когда узнает о его вторжении в ее скрытый мир, существовал больший страх, что она перестанет писать, и ее маленькие секреты будут потеряны для него.

— Думаю, ты прав, — медленно произнесла она. — Интересно, будет ли Джемми рисовать или играть на музыкальных инструментах?

«Если, конечно, Стивен Боннет играет на флейте», — язвительно подумал Роджер, но отмел эту неприятную мысль.

— Таким образом, он будет многое знать о нас, — сказал он, возобновляя свой нежный массаж. — Кроме того, он будет видеть себя.

— Ммм?

— Посмотри на себя, — указал он. — Все, кто видят тебя, сразу же говорят, что ты дочь Джейми Фрейзера. И не только из-за рыжих волос. А как насчет меткости в стрельбе? А как вы с матерью любите помидоры…

Она невольно почмокала губами и хихикнула в ответ на его смех.

— Да, я понимаю, — сказала она. — И зачем ты только напомнил о помидорах? Я съела последний на прошлой неделе, а до новых еще шесть месяцев.

— Извини, — сказал он и поцеловал ее в шею сзади.

— Интересно, — произнес он мгновение спустя, — когда ты узнала о Джейми… когда мы начали его искать, ты ведь задавалась вопросом, каким он был? А когда ты встретила его, как он соответствовал твоим представлениям? Был ли он таким, как ты себе воображала?

Она засмеялась несколько суховато.

— Я не знаю, — сказала она. — Я не знала тогда, и все еще не знаю сейчас.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, когда встречаешь живого человека, обнаруживаешь, что он отличается от того, что вы слышали о нем или вообразили. Но все равно ваше представление остается, и оба образа сливаются в один. И наоборот… — она задумалась, — когда вы знали кого-то, а потом слышите что-то о нем, это влияет на то, как вы представляете его, не так ли?

— Да? Может быть. Ты имеешь в виду… твоего второго отца? Фрэнка?

— Может быть, — она пожала плечом, сбрасывая его руку. Ей не хотелось говорить о Фрэнке Рэндалле, не сейчас.

— А твои родители, Роджер? Ты не думаешь, что священник хранил все эти старые коробки, чтобы ты мог позже посмотреть их вещи и узнать о них больше, чтобы эти вещи добавили что-то к твоим реальным воспоминаниям о них?

— Я… да, думаю, это так, — ответил он неуверенно. — Вряд ли у меня есть реальные воспоминания о моем отце. Он видел меня только один раз, и тогда мне было меньше года.

— Но ты ведь помнишь свою мать?

Она, казалось, очень хотела, чтобы он помнил. Он задумался, и его потрясла внезапная мысль. Он никогда сознательно не пытался вспомнить свою мать. Осознание этого принесло ему непривычное чувство стыда.

— Она умерла во время войны, да? — Бри протянула руку и мягко сжала его напрягшееся бедро.

— Да. Во время блица. [316]Бомба.

— В Шотландии? Но я думала…

— Нет. В Лондоне.

Он не хотел говорить об этом. Он никогда не говорил об этом. В редких случаях, когда память вела его к тем дням, он отворачивался прочь. Эта территория была за закрытой дверью, на которой висел знак «Хода нет», и он никогда не пытался войти туда. Но сегодня… он понимал горечь Бри, когда она думала, что сын не будет помнить ее. Отголосок этой горечи звучал за закрытой дверью в его памяти тихим голосом женщины. Но была ли дверь заперта?

С чувством пустоты в груди, которое, возможно, было страхом, он протянул руку и положил ладонь на ручку этой двери. Как много он вспомнит?

— Моя бабушка, мать моей мамы, была англичанкой, — медленно начал он. — Вдовой. И когда отец погиб, мы приехали жить к ней.

Он вспоминал о бабушке не больше, чем о матери все эти годы. Но говоря о ней сейчас, он мог чувствовать аромат розовой воды и глицерина, который она использовала для рук, немного плесневелый запах квартиры в Тоттенхэм-Корт-Роуд, переполненной мебелью из конского волоса, слишком большой для квартиры, оставшейся от прежней жизни, где были муж и дети.

Он глубоко вздохнул. Бри почувствовала это и ободряюще прижалась спиной к его груди. Он поцеловал ее в шею. И дверь открылась; не намного, всего лишь маленькая щель, но сквозь нее засиял свет зимнего лондонского дня, освещая старые деревянные кубики на изношенном ковре. Рука женщины, строящая башню из кубиков; солнечные лучи, сверкающие радугой на бриллианте на ее пальце.

— Мама, она была маленькой, как бабушка. Они обе казались мне большими, но я помню, что она вставала на цыпочки, чтобы достать что-нибудь полки.

Банку, хрустальную сахарницу, старый чайник, три разномастные чашки. На его чашке была нарисована панда. Пакет с бисквитами, красный, с попугаем на нем. Делают ли сейчас такие? Нет, конечно…

Он решительно отбросил эти отвлекающие воспоминания.

— Я знаю, какая она была, но, в основном, по фотографиям, а не по своим впечатлениям.

И все-таки у него были воспоминания, понял он с ноющим ощущением в желудке. Он подумал: «Мама» и видел уже не фотографии, а цепочку ее очков, маленькие металлические бусинки на мягком изгибе ее груди и ощущал приятную теплую гладкость, пахнущую мылом, против своей щеки. Хлопчатобумажную ткань ее домашнего платья с синими цветами, колокольчиками. Он видел их ясно.

— Какая она была? Вы похожи хоть немного?

Он пожал плечами; Бри повернулась, чтобы смотреть на него, положив голову на вытянутую руку. Ее глаза, освещенные интересом, сияли в полумраке.

— Немного, — медленно проговорил он. — Ее волосы были такими же черными, как мои.

Блестящие и вьющиеся, они развевались на ветру, и в них застряли белые песчинки. Он насыпал ей песок на голову, и она, смеясь, отряхивала его с волос. Пляж?

— Преподобный держал в кабинете несколько ее фотографий. На одной она держала меня на коленях. Я не знаю, на что мы смотрели, но мы оба выглядели так, словно еле удерживались от смеха. Мы смотрелись очень похожими на ней. У меня ее рот, я думаю, и… возможно, форма бровей.

В течение долгого времени он чувствовал стеснение в груди, когда видел фотографии матери. Но потом они потеряли свое значение и стали не больше, чем предметами, в переполненном доме священника. Теперь он снова ясно увидел их, и стеснение в его груди возвратилось. Он сильно откашлялся, надеясь ослабить его.

— Хочешь воды? — она приподнялась и потянулась к кувшину с водой, который она всегда держала на табурете возле кровати, но он покачал головой, положив ладонь на ее руку, чтобы остановить ее.

— Все в порядке, — немного хрипло произнес он и откашлялся снова. Горло сжалось и болело так же, как в дни после повешения, и его рука в невольном поиске шрама коснулась пальцем неровного рубца под челюстью.

— Ты знаешь, — сказал он, пытаясь хотя бы на мгновение отвлечься, — тебе следует нарисовать свой автопортрет в следующий раз, когда ты поедешь к тете в Речной поток.

— Что, мой портрет? — ее голос прозвучал удивленно, но ему показалось, что идея ей понравилась.

— Конечно. Ты можешь, я знаю. И тогда будет… постоянная память.

Для Джема, чтобы помнить, если что-нибудь с ней случится. Невысказанные слова повисли над ними в темноте, заставив их на мгновение замолчать. Черт, а он хотел утешить ее.

— Мне хотелось бы иметь твой портрет, — сказал он мягко и провел пальцем по ее щеке. — И когда мы состаримся, я посмотрю на него и скажу, что ты совсем не изменилась.

Она коротко фыркнула, но повернула голову и поцеловала его пальцы, потом перекатилась на спину.

— Я подумаю об этом, — сказала она.

В комнате было тихо, только негромко потрескивал огонь, и изредка на поленьях шипела смола. Ночь была холодной и спокойной, но утро будет туманным. Когда он выходил на улицу, то ощутил, как над землей собирается влага. Однако в доме было тепло и сухо. Брианна снова вздохнула, и он почувствовал, что она погружается в сон. Роджером также овладело сонное состояние.

Искушение, сдаться и погрузиться в забвение, было велико, но хотя страхи Брианны немного рассеялись, он продолжал слышать ее шепот: «Он не будет помнить меня вообще». Но сейчас шепот звучал с той стороны двери.

«Нет, мама, я вспомню», — подумал он и распахнул дверь.

— Я был с нею, — произнес он тихо, глядя вверх на соединяющиеся где-то в темноте стропила.

— Что? С кем? — в ее сонном голосе прозвучало любопытство.

— С моей матерью. И бабушкой. Когда… бомба…

Он услышал, как она резко повернула к нему голову, но он продолжал смотреть вверх на темные балки.

— Ты хочешь рассказать мне? — рука Брианны сжала его руку. Он не был уверен в этом, но кивнул и сжал ее ладонь в ответ.

— Да, думаю, я должен, — сказал он тихо и глубоко вздохнул, ощущая запах кукурузной каши и лука, висевшего по углам хижины. Где-то в глубине памяти он мог чуять воображаемые запахи горячего воздуха от нагревательных регистров, овсянки и бензиновых паров от грузовиков на улице.

— Это был ночной налет. Выли сирены. Я не впервые попадал в бомбежку, но каждый раз пугался до смерти. Не было времени одеться. Мама вытащила меня из кроватки, натянула пальто прямо на пижаму, и мы побежали вниз по лестнице с тридцатью шестью ступеньками. Я пересчитал их днем, когда возвращался домой из магазина.

Самым близким убежищем была станция метро через дорогу; грязно-белые плитки и вспышки люминесцентных ламп, движение теплого воздуха откуда-то снизу, словно дыхание дракона из пещеры.

— Это было невероятно, — он видел, как люди давились, слышал крики дежурных, перекрывающие шум толпы. — Все вибрировало: лестница, стены, сам воздух.

Ноги стучали по деревянным ступенькам, когда толпа втекала в недра земли; вниз, один пролет, платформа, еще вниз и еще, в безопасность. Была паника, но паника упорядоченная.

— Бомбы могли пробить пятьдесят футов земли, но самые нижние уровни были безопасны.

Они достигли основания первой лестницы и вместе с толпой побежали к другой через короткий туннель с белой плиткой. На площадке перед второй лестницей образовался затор, поскольку из туннеля люди все пребывали и пребывали, а спускаться по ней одновременно могло ограниченное количество.

— Вход на вторую лестницу был огорожен невысокой стенкой, и я слышал, как бабушка беспокоилась, что меня раздавят.

Он стоял на цыпочках с грудью, прижатой к бетону, и мог видеть через стенку пунктир аварийных ламп и движущуюся внизу толпу. Была поздняя ночь, и большинство людей были одеты во что попало. В свете тут и там вспыхивали обнаженные участки тела и самые необычные предметы одежды. Одна женщина вместе со старым изношенным пальто надела экстравагантную шляпу, украшенную перьями и фруктами.

Он зачаровано наблюдал за толпой внизу и пытался разглядеть, действительно ли на шляпе был настоящий фазан. Дежурный в белом шлеме с большой черной буквой «Д» на ней яростно кричал, пытаясь заставить людей быстрее пройти к дальнему концу платформы, освобождая место для спускающихся с лестницы.

— Плакали дети, но не я. На самом деле я даже не боялся, — он не боялся потому, что мама держала его за руку. Если она была рядом, ничего плохого произойти не могло.

— Было большое сотрясение. Я видел, как задрожали огни. Потом вверху раздался звук, словно там что-то треснуло. Все поглядели наверх и стали кричать.

На наклонном потолке образовалась трещина, которая сначала не выглядела пугающей, только тонкий черный зигзаг среди белой плитки. Но потом она внезапно расширилась зияющей утробой, как пасть дракона, и вниз посыпались грязь и плитки.

Роджер давно согрелся, но теперь каждый волосок на его гусиной коже дрожал. Его сердце колотилось в груди, и ему казалось, что петля снова затянулась на его шее.

— Она отпустила, — сказал он задушенным шепотом. — Она отпустила мою руку.

Руки Брианны схватили его руку и крепко сжали, пытаясь спасти того маленького мальчика.

— Она должна была, — сказала она настойчивым шепотом. — Роджер, она не отпустила бы, если бы не было необходимости.

— Нет, — яростно покачал он головой. — Это не то… я имею в виду… подожди. Подожди минутку, хорошо?

Он сильно моргнул, пытаясь замедлить дыхание, собрать разбитые части той ночи. Хаос, безумство, боль… но что произошло на самом деле? Он не запомнил ничего, кроме ощущения хаоса. Но он был там, и он должен знать, что произошло. Если только он сможет заставить себя пережить это снова.

Он закрыл глаза и позволил памяти вернуться.

— Я ничего не помнил сначала, — сказал он, наконец, спокойно, — или точнее, я знал, что произошло со слов других людей.

Он не помнил, как его без сознания несли по туннелю, как после своего спасения он провел несколько недель в детских приютах и сиротских домах, немой от потрясения.

— Я, конечно, знал свое имя и свой адрес, но это мало помогло. Мой отец уже погиб, и когда люди из Красного креста нашли брата моей бабушки, и он приехал забрать меня, они выработали свою версию того, что произошло в убежище.

— Чудо, что я не погиб со всеми на площадке, сказали они мне. Они сказали, что мать каким-то образом среди паники выпустила мою руку, и меня, должно быть, унесло от нее людским потоком, и таким образом я оказался на нижнем уровне, где крыша не обвалилась.

Рука Брианны, которая все еще держала его ладонь, сжала ее сильнее.

— Но сейчас ты помнишь, что произошло? — спросила она тихо.

— Я помню, как она отпустила мою руку, — произнес он. — И потому я думал, что остальное тоже правда. Но это не так.

— Она отпустила мою руку, — сказал он. Слова теперь давались ему легче; тяжесть в его груди и сжатие в горле прошли. — Она отпустила мою руку… а потом взяла меня. Эта маленькая женщина… она подняла меня и перебросила через стенку. Вниз в толпу на нижнюю платформу. Я был оглушен падением, но я помню грохот обвалившейся крыши. Никто на той площадке не выжил.

Брианна прижалась лицом к его груди и испустила длинный дрожащий вздох. Он погладил ее волосы, и его сердце, наконец, замедлило свой сумасшедший бег.

— Все в порядке, — прошептал он ей. Голос его был хриплым и резким, и огонь в камине вспыхнул расплывчатыми звездами сквозь влагу в его глазах. — Мы не забудем. Ни Джем, ни я. Независимо ни от чего, мы не забудем.

Он видел лицо своей матери, сияющее среди звезд.

«Умница», — сказала она и улыбнулась.

Глава 99 Брат

Снег начал таять, и меня волновали противоположные чувства: радость от того, что наступает весна, и в мир приходит тепло, и тревога от того, что тает барьер холода, который ограждал нас, пусть и временно, от внешнего мира.

Джейми не отказался от своего намерения. Он потратил вечер и, тщательно подбирая слова, составил письмо Милфорду Лайону. Он готов, написал он, рассмотреть вопрос Лайона о продаже своего товара — то есть незаконного виски — и рад сообщить, что имеет на данный момент достаточное его количество. Однако он беспокоится о сохранности товара во время доставки — не исключена возможность его перехвата таможенниками или грабежа в пути — и желал бы иметь гарантию, что доставкой будет заниматься джентльмен, известный своей способностью в таких делах: другими словами контрабандист, которому известно все побережье сверху донизу.

Он написал, что получил уверения от своего друга мистера Пристли из Эдентона (который о Джейми и не слышал) и от мистера Сэмюеля Корнелла, с которым имел честь быть в военном совете губернатора, что некий Стивен Боннет как нельзя лучше подходит для такого рода дел. Если бы мистер Лаойн устроил ему встречу с мистером Боннетом, чтобы Джейми мог составить свое мнение и убедиться в надежности предприятия, то…

— Ты думаешь, он сделает это? — спросила я.

— Если он знает Стивена Боннета и сможет найти его, то, да, сделает, — Джейми прижал кабошон перстня к воску, запечатывая письмо. — Пристли и Корнелл — это имена, способные творить чудеса.

— А если он действительно найдет Боннета…

— Тогда я поеду и встречусь с ним, — он убрал кольцо с затвердевшего воска, оставив на нем гладкую выемку, окруженную маленькими земляничными листьями герба Фрейзеров. Листья означали постоянство. В некоторые моменты мне казалось, что это лишь другое слово для обозначения упрямства.

Письмо было отправлено с Фергюсом, и я попыталась забыть о нем. Все еще длилась зима, и при удаче судно Боннета могло попасть в шторм и затонуть, избавив нас от больших неприятностей.

Однако мысль о нем постоянно присутствовала в тайном уголке моего ума, и потому, когда я вернулась после приема родов и обнаружила пачку писем в кабинете Джейми, мое сердце подпрыгнуло к самому горлу.

Слава Богу, я не нашла среди них письма от Милфорда Лайона. Но даже если бы оно пришло, оно в тот же момент было бы забыто, потому что среди корреспонденции находился конверт с именем Джейми, написанным твердым почерком его сестры.

Я едва подавила желание тут же вскрыть его и, если в нем были несправедливые упреки, бросить письмо в огонь, пока Джейми не увидел его. Однако воспитание возобладало, и я смогла сдержать себя до тех пор, пока Джейми не прибыл из Салема, залепленный грязью с головы до ног по причине раскисших дорог. Узнав о письме, он торопливо сполоснул руки и лицо водой и вошел в кабинет, тщательно закрыв за собой дверь, прежде чем сломать печать.

На его лице не отражалось никаких эмоций, но я видела, что он глубоко вздохнул, как бы готовясь к худшему. Я тихо подошла к нему и положила руку на плечо в молчаливой поддержке.

Дженни Фрейзер Мюррей писала уверенной рукой округлыми изящными буквами с четкими линиями.

«16 сентября 1771.

Брат,

Взяв перо и написав это слово, я сидела и смотрела на него, пока свеча не сгорела на целый дюйм, а в голове так и не появилось ни одной мысли: что я могу тебе сказать. Однако продолжать сидеть, ничего не делая — бесполезная трата воска, но с другой стороны, если я погашу свечу и пойду спать, то лист бумаги будет испорчен. Значит, я должна продолжить.

Я могла бы упрекать и ругать тебя. Таким образом я заполнила бы часть листа теми словами, которые, по словам моего мужа, были самыми грязными и отвратительными ругательствами, которые он когда-либо слышал в своей жизни. Не пропадать же им зря, в свое время я приложила много усилий, придумывая их. Однако думаю, что мне не хватит бумаги, чтобы записать их все.

И еще я думаю, что не хочу бранить и обвинять тебя, поскольку ты можешь воспринять это как справедливое наказание и потому решишь, что искупил свою вину, и совесть твоя успокоится. Это было бы слишком легкое наказание; мне хочется, чтобы вина терзала твою душу, как потеря сына терзает мою.

Несмотря на это, я хотела бы простить тебя, и хотя в настоящее время это кажется мне весьма сомнительным, может быть со временем, эта мысль станет для меня более приемлемой».

Брови Джейми поднялись чуть ли не до линии роста волос, но он продолжал читать дальше.

«Однако сейчас я взяла перо с определенной целью. Тебе будет интересно, что подвигло меня на это действие.

Я ездила проведать Мэгги в прошлой понедельник; у нее родилась малышка, так что ты в очередной раз стал дядей. Это красивая девочка; ее назвали Анжеликой. Я полагаю, что имя глупое, но она очень миленькая и родилась с пятном в виде земляничного листа на груди, что является хорошей приметой. Домой я отправилась уже вечером; по дорогое мой мул наступил ногой в кротовую нору и упал. В результате мы с ним оба охромели, и я не могла ни ехать на нем, не идти пешком.

Это произошло на Олдернской дороге, как раз через холм от Барлиггана. Обычно я не ищу общества Лаогеры МакКензи (она вернула себе прежнее имя, а я дала всем понять, что не желаю, чтобы она использовала имя Фрейзеров, так как не имеет на него прав), но это было единственное место, где я могла получить еду и убежище, ибо надвигалась ночь, и собирался дождь.

Расседлав мула, я оставила его щипать траву возле дороги, а сама похромала добывать еду и кров для себя.

Я подошла к дому со стороны огорода и натолкнулась на беседку, которую ты построил. Теперь она вся увита плющом, так что я ничего не видела, но поняла, что в ней находятся люди, так как слышала голоса.

Начался дождь, не очень сильный, но, вероятно, из-за стука капель, они не услышали, как я кричала. Я подошла ближе, еле передвигаясь, поскольку ушиблась, падая с мула, и моя правая лодыжка болела, и только хотела позвать снова, как услышала из беседки звуки самого непристойного hochmagandy».

— Hochmagandy? — я вопросительно посмотрела на Джейми.

— Блуд, — ответил он кратко.

— О, — сказала я и пододвинулась, чтобы заглянуть ему через плечо.

«Я тихо стояла и думала, что делать. По голосу я узнала в женщине Лаогеру, которая пустилась во все тяжкие, но я понятия не имела, кто был ее партнером. Моя лодыжка вздулась, и я не могла уйти, так что мне пришлось слушать все это непотребство.

Если бы это был человек из наших, я знала бы об этом, но я не слышала, чтобы она кого-нибудь привечала, хотя некоторые пробовали за ней ухаживать. В конце концов, у нее есть Барлигган, и она живет как лэрд на деньги, которые ты ей присылаешь.

Я была вне себя от гнева и еще больше потрясена, когда поняла его причину. Я была в ярости из-за тебя, как бы это ни было глупо в данных обстоятельствах. Однако, обнаружив в себе такие эмоции, я должна была неохотно признать, что не все мои чувства к тебе умерли».

Здесь текст прерывался; возможно, Дженни отвлеклась по каким-то домашним делам. Письмо продолжалось с новой датой на следующей странице.

«18 сентября 1771.

Я иногда вижу во сне маленького Иэна…»

— Что? — воскликнула я. — При чем тут маленький Иэн, кто был с Лаогерой?

— Хотел бы я знать, — пробормотал Джейми. Кончики его ушей побагровели от прилива крови, но он не оторвал глаз от страницы.

«Я иногда вижу во сне маленького Иэна. Обычно я вижу его здесь в Лаллиброхе среди повседневной жизни, но иногда мне сниться его жизнь среди дикарей. Если он все еще жив. Я пытаюсь убедить себя, что сердце поведало бы мне, если бы это было не так.

Я опять возвращаюсь к тому слову, с которого начала — „брат“. Ты мой брат, также как маленький Иэн — мой сын; вы оба моя плоть и кровь. Если потеря Иэна тревожит мои сны, то потеря тебя не дает мне покоя днем, Джейми».

Он на мгновение перестал читать и сглотнул, потом продолжил спокойным голосом.

«Я занималась бумажными делами все утро, споря сама с собой, закончить ли письмо к тебе или бросить его в огонь. Но теперь все счета приведены в порядок, письма написаны всем, кого я могла вспомнить; облака ушли, и солнце светит в окно сквозь шпалеры роз, посаженных матерью.

Очень часто в моей жизни мне казалось, что мама говорит со мной. Но теперь я и так знаю, что она могла сказать мне, поэтому я не брошу это письмо в огонь.

Ты помнишь, не так ли, когда я разбила кувшин со сливками, запустив его в тебя, потому что ты меня разозлил? Я знаю, ты помнишь этот случай, потому что рассказывал о нем Клэр. Ты взял вину на себя, но отец узнал правду и наказал нас обоих.

Сейчас я бабушка уже десять раз; мои волосы стали седыми, и тем не менее мои щеки горят от стыда, а желудок сжимается в кулак, когда я вспоминаю, как отец поставил нас на колени возле скамейки.

Ты орал и визжал, как щенок, когда он порол тебя, а я едва могла дышать и не смела посмотреть на тебя. Потом настала моя очередь, но я была так переполнена эмоциями, что не чувствовала ударов. Без сомнения, читая эти строки, ты с негодованием заявляешь, что отец просто пожалел меня, потому что я была девочкой. Может быть, это так или нет, но я скажу, что Иэн очень мягок со своими дочерями».

Джейми в этом месте фыркнул.

— Да, ты угадала, — пробормотал он, потер нос пальцем и возобновил чтение, постукивая пальцами по столу.

«Но потом отец сказал, что ты получишь еще одну порку за ложь, потому что правда есть правда. Мне хотелось вскочить и убежать далеко-далеко, но он приказал мне остаться. Он сказал, что если ты заплатишь за мою трусость, будет справедливо, если я разделю эту плату.

Ты знаешь, что ты не издал ни звука во второй раз? Я надеюсь, ты не чувствовал удары на своей заднице, потому что я чувствовала их все до одного.

В тот день я поклялась, что никогда снова не буду трусихой.

И теперь я понимаю, что было трусостью с моей стороны обвинять тебя из-за маленького Иэна. Я всегда знала, что означает любить мужчину, будь он мужем, братом или сыном. Опасное дело — вот что это такое.

Мужчины идут, куда нужно, и делают то, что необходимо, и не дело женщин просить их остаться или упрекать их за то, что они такие, какие есть, или за то, что они не вернулись.

Я знала это, когда провожала Иэна во Францию с березовым крестиком и локоном моих волос, завязанных в узелок любви, молясь, чтобы он вернулся ко мне душой и телом. Я знала это, когда дала тебе четки и отправила в Леох, надеясь, что ты не забудешь ни меня, ни Лаллиброх. Я знала это, когда молодой Джейми плавал к Тюленьему острову, когда Майкл сел на корабль и уплыл в Париж, и я должна была это знать, когда маленький Иэн отправился с тобой.

Но я была благословенна в этой жизни: мои мужчины всегда возвращались ко мне. Возможно, немного покалеченные, немного побитые временем, хромые, израненные, но они возвращались. И я привыкла к этому, считая, что так и должно быть, но я была не права.

Я видела много вдов после Восстания. Я не могу сказать, почему я решила, что меня не коснутся подобные страдания, что я не потеряю никого из моих родных, кроме моей крошки Кейтлин. Потеряв ее, я стала больше бояться за Иэна, поскольку понимала, что он последний ребенок, которого я могу родить.

Я думала о нем, как о своем малыше, а мне следовало видеть в нем мужчину. И я хорошо знаю, что независимо от того, мог ли ты остановить его или нет, ты не сделал бы этого, потому что ты тоже один из этих проклятых существ.

Теперь я дописала этот лист, и считаю расточительством использовать еще один.

Мама всегда любила тебя, Джейми, и когда она умирала, она позвала меня к себе и приказала заботиться о тебе. Как если бы я могла перестать.

Твоя любящая сестра,

Джанет Флора Арабелла Фрейзер Мюррей».

Джейми мгновение держал письмо, потом очень тихо положил его на стол. Он сидел, склонив голову и уткнувшись лбом в ладони, чтобы я не могла видеть его лица. Его пальцы двигались в его волосах, когда он медленно качал головой взад и вперед. Я могла слышать его дыхание, время от времени прерываемое легкими всхлипами.

Наконец, он опустил руки и взглянул на меня. Он сильно раскраснелся, в глазах стояли слезы, а на лице в удивительной гамме смешались смущение, ярость и смех, при этом смех преобладал.

— О, Боже, — произнес он. Он фыркнул и вытер слезы ладонью. — О, Христос. Как, черт побери, она делает это?

— Что? — я вытянула чистый носовой платок из лифа и подала ему.

— Заставляет меня чувствовать так, словно мне восемь лет, — сказал он грустно. — И идиотом, к тому же.

Он высморкался и нежно погладил сплющенные лепестки роз, выпавшие из письма.

Я была взволнована посланием Дженни и знала, что на сердце Джейми стало гораздо легче после ее письма. В то же время меня страшно заинтересовал инцидент, который она начала описывать в начале письма, и я знала, что Джейми был заинтересован еще больше, хотя тщательно скрывал это.

Примерно через неделю пришло письмо от его шурина; в нем содержались обычные новости о Лаллиброхе и Брох Мордхе и ни слова о приключении Дженни в Балриггане.

— Ты мог бы спросить у кого-нибудь из них, — тактично предложила я, взгромоздясь на забор, откуда наблюдала, как он готовился кастрировать поросят, — у Иэна или Дженни?

— Я не могу, — твердо ответил Джейми. — В конце концов, это не мое дело. Даже если эта женщина когда-то была моей женой, теперь она мне чужая. Если она хочет взять себе любовника, то это только ее дело, — он нажал ногой на меха, раздувая огонь, в котором калилась железка для прижигания, и вытащил из-за пояса нож для кастрации. — Какой конец предпочитаешь, сассенах?

Это был выбор между большой вероятностью быть укушенной, зажимая зубы поросенка, или вымазаться в дерьме, работая с его задней частью. И хотя Джейми был гораздо сильнее меня и, конечно, мог кастрировать поросенка без труда, надо было учесть, что я обладала профессиональными навыками. Поэтому мой выбор был продиктован практическими соображениями; к тому же я подготовилась к нему, надев плотный холстяной фартук, деревянные башмаки и рванную экс-рубашку Фергюса, которую после кастрации ждал огонь.

— Ты держишь, я кастрирую, — я соскользнула с забора и взяла нож.

Потом последовал короткая, но шумная интерлюдия, после которой поросята отправились утешаться едой из кухонных отходов, выставив задницы, обильно смазанные смесью смолы и скипидара для предотвращения инфекции.

— Послушай, — спросила я, убедившись, что они практически успокоились, — если бы ты был поросенком, ты отказался бы от еды, сохранив свои яйца, или отказался бы от яиц ради роскошных помоев?

Эти пятеро поросят содержались в загоне, и их кормили остатками пищи для получения нежного мяса, тогда как другие свиньи обычно выгонялись в лес, где они должны были сами себя кормить.

Джейми покачал головой.

— Думаю, они не могут скучать по тому, что никогда не имели, — ответил он. — И, в конце концов, их кормят, — он оперся на забор, некоторое время наблюдая, как поросята весело крутили завитыми хвостами, очевидно, забыв о своих ранах.

— Кроме того, — добавил он цинично, — пара яиц может доставить человеку больше горя, чем радости, хотя я мало встречал мужчин, которые согласились бы лишиться их, ради чего бы то ни было.

— Ну, полагаю, священники посчитал бы их излишним бременем, — я оттянула испачканную рубашку от тела и осторожно сняла через голову. — Фу, ничто не пахнет хуже экскрементов свиньи, ничто.

— Даже трюм работорговца или разлагающийся труп? — спросил он, смеясь. — Гниющие раны? Козел?

— Дерьмо свиньи, — ответила я твердо. — На, держи.

Джейми взял рубашку и порвал ее на куски, оставив чистые для хозяйственных нужд, а остатки выбросив в огонь.

— В общем-то был один, некто Нарсес. [317]Говорят, он был великим полководцем, несмотря на то, что был евнухом.

— Возможно, ум мужчины работает лучше, когда его не отвлекают, — предположила я, смеясь.

Джейми коротко, но весело фыркнул в ответ. Он нагреб грязи на горячий пепел костра; я забрала железку для прижигания и горшок со смолой, и мы пошли домой, разговаривая о других вещах.

Однако в голове у меня засело его замечание о том, что пара яиц может доставить человеку больше горя, чем радости. Он сказал это вообще? Или здесь подразумевалось что-то личное?

Во всем, что он рассказывал о своем коротком браке с Лаогерой МакКензи — как бы мало он не говорил об этом — не было ни малейшего намека на то, что он испытывал к ней физическое влечение. Он женился на ней из-за одиночества и чувства долга, желая обрести якорь в пустоте, которой стала его жизнь после возвращения из Англии. Или так он говорил мне.

Я верила этому. Он был человеком чести и долга, и я понимала, каким было его одиночество, потому что сама испытала его. С другой стороны, я знала его тело, как свое собственное. Если оно обладало большими способностями терпеть всяческие лишения, оно также могло испытывать огромное наслаждение от плотских удовольствий. Джейми мог быть аскетом по необходимости, но никак из-за причин естественного характера.

Большую часть времени я благополучно забывала о том, что он разделял постель с Лаогерой — хотя и короткое время и, как он говорил, неудовлетворительно. Но я не забывала, что она была и продолжала быть весьма привлекательной женщиной.

И от этого, мне хотелось бы, чтобы Дженни Мюррей нашла другую причину, чтобы поменять свое отношение к брату.

Джейми был молчалив и сосредоточен весь оставшийся день, хотя пытался быть общительным, когда Фергюс и Марсали вместе с детьми пришли на ужин. Он учил играть Германа в шашки, пока Фергюс вспоминал для Роджера слова баллады, которую он слышал в парижских переулках. Женщины возле очага шили детские распашонки, вязали пинетки и, очевидно, в связи с беременностью Марсали и помолвкой Лиззи, развлекались, рассказывая ужасные истории о беременности и родах.

— Малыш лежал поперек и был размером с шестимесячного поросенка…

— Ха, у Германа голова была с пушечное ядро, и повитуха говорила, что он лежал лицом к моей спине…

— У Джемми была большая голова, но главной проблемой были плечи…

— …le bourse… кошелек леди…

— Ага, ее способ зарабатывать на жизнь. И когда клиент сует пальцы в ее кошелек…

— Нет, ты не должен ходить, сейчас мой ход. И я иду сюда…

— Merde! [318]

— Герман! — завопила Марсали, впившись взглядом в своего отпрыска, который, выпятив нижнюю губу, хмуро смотрел на доску.

— Не расстраивайся, парень. Теперь твой ход, и ты можешь сходить вот так, так и так…

— «Avez-vous ête la selle aujourd’hui?» — спрашивает он шлюху…

— Был ли у вас сегодня стул? — Фергюс рассмеялся; кончик его длинного носа порозовел от смеха. — Это только один перевод, конечно.

Роджер приподнял бровь, с полуулыбкой глядя на него.

— Да?

— Это выражение, которой используют французские врачи, — вставила я, видя его непонимание. — Проще говоря, это означает: вы сегодня испражнялись?

— Эта леди, вероятно, была une specialiste, [319]— весело пояснил Фергюс. — Я когда-то знал такую…

— Фергюс! — лицо Марсали стало розовым, хотя она была скорее смущена, чем рассержена.

— Понятно, — пробормотал Роджер, все еще держа брови приподнятыми, а я задалась вопросом, как можно было положить на музыку такие непристойности.

— Comment sont vos selles, grandpere? [320]— весело спросил Герман, очевидно услышав разговор.

— Свободно и легко, — уверил его дедушка. — Ешь овсянку каждое утро и у тебя никогда не будет геморроя

— Па!

— Но это правда, — запротестовал Джейми.

Покрасневшая Брианна негромко фыркнула, и Джемми у нее на коленях зашевелился.

— Le petit rouge [321]ест овсянку, — заметил Герман, кинув хмурый взгляд на Джемми, который с довольным видом сосал материнскую грудь. — Он срал ею.

— Герман! — закричали обе женщины в унисон.

— Но это правда, — заявил он, в совершенстве имитируя дедушку. Он с гордым видом повернулся спиной к женщинам и принялся строить башню из шашек.

— Он, кажется, не собирается бросать титьку, — заметила Марсали, кивнув головой на Джемми. — Так же было с Германом, но у него не был выбора, так же как и у малышки Джоан, — она грустно посмотрела на свой огромный живот с третьим ребенком.

Я уловила мгновенный обмен взглядами между Роджером и Брианной, сопровождаемый улыбкой Моны Лизы, появившейся на лице Брианны. Она устроилась удобнее и погладила голову Джемми. «Наслаждайся, пока есть возможность, милый», — сказали ее действия более красноречиво, чем слова.

Я почувствовала, что мои брови приподнимаются, и поглядела на Джейми. Он тоже видел эту небольшую сцену и ответил мне мужским эквивалентом улыбки Брианны, прежде чем вернуться к шашкам.

— Мне нравится овсянка, — застенчиво вставила Лиззи, делая робкую попытку изменить предмет разговора. — Особенно с медом и молоком.

— А, — сказал Фергюс, которому напомнили о его первоначальном занятии. Он повернулся к Роджеру, подняв палец. — Ульи. Припев, понимаешь, куда летят les abeilles. [322]

— Да, да, — миссис Баг вернула беседу к прежней теме, когда он остановился, чтобы вдохнуть воздух. — Овсянка с медом — лучшее средство для живота, хотя иногда даже она не помогает. Я знала человека, который не мог сходить по-большому целый месяц.

— Да? А он пробовал шарики из воска в гусином жиру? Или отвар из виноградный листьев? — немедленно откликнулся Фергюс. Француз до мозга костей, он был великим знатоком очистительных и слабительных средств и свечей.

— Все, — уверила его миссис Баг. — Овсянка, сушеные яблоки, вино с желчью вола, вода, которую он пил в новолуние в середине ночи… ничего ему не помогало. Бедный человек весь посерел лицом. Это были нервные судороги; его кишки просто завязались узлами, как…

— Он взорвался? — заинтересованно спросил Герман.

Миссис Баг коротко задрожала от смеха.

— Нет, малец. Хотя он был близок к этому.

— Что же тогда ему помогло? — спросил Джейми.

— Она, наконец, заявила, что выходит замуж за меня, а не за кого-то другого, — мистер Баг, который дремал в углу на протяжении всего вечера, встал и потянулся, потом положил руку на плечо жены, нежно улыбнувшись ей. — Это стало большим облегчением.

Спать мы легли поздно после веселого вечера, который закончился балладой о проститутке, исполненной Фергюсом на французском языке под всеобщие аплодисменты. Джейми и Герман отбивали такт ладонями по столу.

Джейми лежал, заложив руки за голову, и время от времени хихикал, вспоминая строки песни. Было довольно холодно, и стекла запотели от нашего дыхания, но он был абсолютно голый. Я расчесывала волосы перед сном и восхищалась этим зрелищем.

Он оправился от укуса змеи, но был худее, чем обычно. От того изящные арки его ключиц были хорошо видны, и длинные мускулы рук четко выделялись под кожей. На груди, где ворот рубашки был обычно открыт, кожа имела бронзовый оттенок, но нежная кожа на внутренней стороне его рук была молочно-белой с синеватым узором вен. Тени смягчали резкие черты его лица, и свет мерцал в волосах, окрашивая их в свет корицы и янтаря там, где они лежали на его плечах, и делая их темно- рыжими и красно-золотыми на обнаженном теле.

— Свет свечи подходит тебе, сассенах, — произнес он, улыбаясь, и я увидела, что он наблюдает за мной синими, как безграничный океан, глазами.

— Я только что думала то же самое о тебе — сказала я, откладывая щетку. Мои волосы, чистые и блестящие, пушистым облаком падали на плечи. Они пахли ноготками и подсолнечником, и моя кожа — тоже. Купание и мытье головы зимой было не самым простым делом, но я не намеревалась ложиться спать, благоухая поросячьим дерьмом.

— Пусть горит, — остановил он меня, когда я наклонилась, чтобы задуть свечу, и взял меня за запястье.

— Ложись в кровать и позволь мне посмотреть на тебя. Мне нравится, как огоньки играют в твоих глазах, словно виски, который вылили на хаггис и подожгли.

— Как поэтично, — пробормотала я, но не возражала, когда он, уложив меня, развязал ленту моей рубашки и спустил ее с плеч. Комнатный воздух был холоден, и мои соски сжались, наморщив кожу вокруг них, но его грудь была восхитительно горяча, когда он прижал меня к себе, вздохнув от удовольствия.

— Полагаю, песня Фергюса вдохновила меня, — произнес он, обхватывая мою грудь и с восхищением взвешивая ее в своей ладони. — Боже, у тебя такие прекрасные груди. Ты помнишь куплет, где он пел, что у леди были такие большие сиськи, что мужчина мог зарыться в них по самые уши? Твои груди, конечно, не такие большие, но ты можешь спрятать в них мой…

— Не думаю, чтобы они должны быть такими огромными для этого, — заверила я его. — Поднимись выше. Если их сжать, то они держат довольно хорошо. Видишь?

— О, — выдохнул он с глубоким удовольствием. — Ты права. Это выглядит так красиво, по крайней мере, отсюда.

— И отсюда тоже выглядит интересно, — согласилась я, пытаясь не рассмеяться и не косить глаза. — Кто из нас будет двигаться?

— Пока я. Я не сильно натираю, сассенах? — забеспокоился он.

— Нет, совсем немного. Хотя подожди… — я протянула руку, вслепую шаря на столе возле кровати, взяла баночку с миндальным кремом и погрузила в нее палец.

— Да, так гораздо лучше, — сказала я. — Не так ли?

— О. О. Да.

— И там был один куплет, помнишь? — задумчиво произнесла я, проводя скользким от крема пальцем по его ягодице. — О том, что проститутка делала с церковным певчим.

— О, Христос!

— Да, именно так он и кричал, если верить песне.

Намного позже уже в темной комнате я проснулась от того, что снова почувствовала на себе его руки. Все еще находясь в приятной дремоте, я лежала, не шевелясь, позволяя ему делать все, что он захочет.

Мой ум был не совсем привязан к реальности, и потому только через некоторое время я начала медленно осознавать какую-то неправильность. Мне понадобилось еще больше времени, чтобы сосредоточиться и вынырнуть из глубины сна на поверхность. Я открыла глаза и моргнула, прогоняя сон.

Он навис надо мной; на его лице, полуосвещенном тусклым жаром от очага, застыло хмурое выражение, глаза были закрыты, и дыхание вылетало толчками сквозь полуоткрытые губы. Его движения были почти механическими, и я с удивлением подумала, неужели он делал это во сне.

Тонкая пленка пота мерцала на его скулах, на переносице длинного прямого носа, на плоскостях и выпуклостях его голого тела.

Он поглаживал меня странными монотонными движениями, как человек, занятый однообразной работой. Прикосновения были очень интимными, но какими-то безличными; я даже подумала, что с таким же успехом на моем месте мог быть кто-то другой, или что-то другое.

Потом он откинул с меня одеяло и, все еще не открывая глаз и сильно нахмурив брови, навалился, бесцеремонно раздвигая мои ноги. Это было так не похоже на него, что я инстинктивно свела их и попыталась отодвинуться, но его руки зажали мои плечи, его колено раздвинуло мои бедра, и он жестко вошел в меня.

Я протестующее вскрикнула, и его глаза резко открылись. Он уставился на меня расфокусированным взглядом, потом в его глазах вспыхнуло понимание, и он замер.

— Черт побери, за кого ты меня принимаешь? — произнесла я разъяренно.

Он рывком скатился с меня и слетел с кровати, оставив одеяла свисать до пола. Схватив свою одежду с колышка, он в два шага достиг двери и исчез, захлопнув ее за собой.

Я в полном замешательстве села в кровати. Подтянув одеяла, я обмоталась ими, чувствуя себя ошеломленной и сердитой. Мне же это не во сне приснилось?

Нет. А вот он спал или почти спал, и он считал, что я была проклятой Лаогерой! Ни что иное не могло объяснить того, как он трогал меня — с чувством болезненного нетерпения, окрашенного гневом. Он никогда в жизни не трогал меня так.

Я снова легла, но уснуть было совершенно невозможно. Я лежала несколько минут, уставившись на темные балки, потом решительно поднялась и оделась.

Двор стыл холодом под высокой и яркой луной. Я вышла, тихо закрыв за собой кухонную дверь, и вслушалась, кутаясь в плащ. Ничего не двигалось, лишь ветер вздыхал в соснах. Однако на некотором расстоянии слышался слабый повторяющийся звук, и я пошла на него.

Двери сенника были открыты.

Я прислонилась к косяку и сложила руки, наблюдая, как он топал туда и сюда, перекладывая сено, пытаясь восстановить самообладание. У меня все еще пульсировало в висках, но я уже стала успокаиваться.

Проблема заключалась в том, что я все понимала, и даже очень хорошо. Я почти не сталкивалась с женщинами Фрэнка — он был очень осторожен. Но время от времени я ловила обмен взглядами на факультетских вечеринках, и меня затапливала черная ярость, которая сменялась удивлением — от чего это происходит.

Однако ревность не имеет никакого отношения к логике.

Лаогера МакКензи находилась на расстоянии четырех тысяч миль, и, вероятно, никто из нас ее больше не увидит. Фрэнк был еще дальше, и совершенно точно, что никто из нас не встретится с ним по эту сторону могилы.

Нет, ревность не подчиняется логике.

Я замерзла, но продолжала стоять на месте. Он знал, что я здесь; я это видела по тому, как он старательно не поднимал головы от своей работы. Он вспотел, несмотря на холод; тонкая рубашка прилипла к его телу, образовав темное пятно на спине. Наконец, он воткнул вилы в охапку сена и сел на скамью, сделанную из половины бревна. Он обхватил голову руками, яростно теребя волосы.

Потом он взглянул на меня со смесью тревоги и невольного смеха.

— Я не понимаю.

— Что? — я подошла и села рядом, подогнув под себя ноги. Я могла чувствовать на его коже запах пота и миндального крема и едва уловимый запах прошедшего желания.

Он искоса взглянул на меня и хмуро ответил:

— Все, сассенах.

— Неужели, так плохо? — я осторожно провела рукой по его спине.

Он сделал глубокий вдох и выдохнул через вытянутые губы.

— Когда мне было двадцать три года, я не мог понять, как вид женщины мог превратить мои кости в воду, и в то же время заставить чувствовать себя так, словно я мог руками гнуть подковы. Когда мне было двадцать пять, я не понимал, как я мог обожать женщину и в тоже время испытывать желание взять ее силой.

— Женщину? — спросила я и получила желанный ответ — короткую улыбку и взгляд, который проник в мое сердце.

— Одну женщину, — сказал он и взял мою руку, которую я положила ему на колено, крепко держа ее, словно боялся, что я выдерну. — Тольку одну, — повторил он хриплым голосом.

В сеннике было тихо, только доски потрескивали от холода. Я подвинулась к нему. Совсем немного. Лунный свет втекал через открытые двери, неярко мерцая на сложенном сене.

— И вот, — сказал он, сжимая мои пальцы сильнее, — что я не могу понять теперь. Я люблю тебя, nighean donn. Я влюбился в тебя с самого первого взгляда, и буду любить до скончания времен. И пока ты рядом со мной, я счастлив в этом мире.

Прилив теплоты прошел по моему телу, но прежде чем я смогла ответить, он продолжил, посмотрев на меня с таким интенсивным выражением непонимания, что это казалось почти смешным.

— И при всем этом, Клэр, почему, по имя Христа и всех его святых, почему мне хочется сесть на корабль и плыть в Шотландию, чтобы найти мужчину, которого я вообще не знаю, и убить его за то, что он трахает женщину, которая для меня никто, и в комнате с которой я не смогу находиться больше трех минут.

Он ударил свободной кулаком по бревну, которое завибрировало под моими ягодицами.

— Я не понимаю!

Я подавила желание сказать: «Ты думаешь, я понимаю?» Вместо этого я некоторое время сидела неподвижно, потом слегка погладила его суставы большим пальцем. Это была не ласка, просто успокоительный жест, и он это понял.

Он глубоко вздохнул, сжал мою руку и встал.

— Я дурак, — сказал он.

Я сидела молча, но он, казалось, ждал моего подтверждения, и я любезно кивнула.

— Ну, возможно, — сказала я. — Но ты же не едешь в Шотландию, не так ли?

Вместо ответа он стал ходить взад и вперед, сердито пиная комки сухой грязи, и те взрывались, как маленькие бомбочки. Конечно, он не рассматривал всерьез… он не мог. Я с трудом держала рот закрытым и терпеливо ждала, пока он не подошел и не встал предо мной.

— Хорошо, — начал он тоном человека, декларирующего принципы. — Я не знаю, почему меня так раздражает то, что Лаогера может искать любви другого мужчины… Нет, неправда. Я знаю очень хорошо почему. И это не ревность. Или… ревность, но это не главное, — он стрельнул в меня взглядом, словно ожидая, что я буду оспаривать это утверждение, но я не открыла рта. Он сильно выдохнул через нос и уставился вниз.

— Ну, тогда, если быть честным, — он на мгновении сжал губы. — Почему? — выпалил он, взглянув на меня. — Что есть такого в нем?

— В ком? В мужчине, с которым она…?

— Она ненавидела это, ненавидела постель! — прервал он меня. — Возможно, я льщу себе, или ты льстишь мне… — он кинул на меня взгляд, который должен был выражать твердость, но выразил только замешательство. — Я… я…?

Я не была уверена, что он хочет услышать: «Да!» или «Нет!», и ответила улыбкой, которая выразила и то, и другое.

— Ладно, — произнес он неохотно. — Я не считал, что это было из-за меня. В конце концов, пока мы не поженились, я нравился Лаогере.

Должно быть, я тихо фыркнула, потому что он посмотрел на меня, но я покачала головой, отказываясь что-нибудь объяснять.

— Я думал, что она вообще не любит мужчин, или только сам акт. И если это так…ну… Это не так уж и плохо, если это не моя вина. Хотя я чувствовал, что должен был как-то это исправить, — он замолчал, хмуря брови, потом продолжил со вздохом. — Но, возможно, я был не прав. Возможно, это из-за меня. И эта мысль раздражает меня до чертиков.

У меня не было никакой идеи, что ответить ему, но я должна была что-нибудь сказать.

— Я думаю, это было из-за нее, — сказала я твердо. — Не из-за тебя. Хотя я могу быть пристрастной, ведь она пыталась убить меня.

— Что? — он развернулся с удивленным видом.

— Ты не знал? О, — я попыталась вспомнить, рассказывала ли я ему о том случае. По-видимому, нет. Сначала было некогда и не казалось важным; я не ожидала, что встречусь с ней когда-либо еще. А позже… это действительно стало неважно. Я коротко рассказала ему о том, как Лаогера обманом отправила меня к Джейлис Дункан в Крейнсмуир в тот день, когда ее собирались арестовать за колдовство, в надежде, что меня арестуют вместе с ней. Что и случилось на самом деле.

— Злобная сучка! — выругался он, скорее удивленно, чем как-то еще. — Нет, я ничего не знал… Христос, сассенах, ты же не думаешь, что я женился бы на женщине, которая сделала с тобой такое!

— Ну, тогда ей было только шестнадцать, — ответила я, найдя в себе силы быть толерантной, — Возможно, она не предполагала, что суд приговорит нас, как ведьм, к сожжению. Может быть, она считала, что если меня объявят ведьмой, ты потеряешь ко мне интерес.

Открытие ее махинаций отвлекло внимание Джейми, что было хорошо.

Его единственным ответом на мое заступничество стало короткое фырканье. Он некоторое время шагал туда-сюда, шурша соломой. Он был бос, но, казалось, холод не беспокоил его.

Наконец, он остановился, глубоко вздохнул и нагнулся, упершись рукой в бревно и положив голову на мое плечо.

— Я сожалею, — прошептал он.

Я обхватила его руками и сильно притянула к себе, держа его так, пока он снова не вздохнул, и напряжение в его плечах не ослабло. Я отпустила его, и он выпрямился, протянув мне руку, чтобы помочь подняться.

Мы закрыли дверь сенника и пошли назад в тишине, взявшись за руки.

— Клэр? — внезапно произнес он с несколько застенчивым видом.

— Да?

— Это не в свое оправдание… просто мне интересно… ты когда-нибудь думала… о Фрэнке? Когда мы… — он остановился и откашлялся. — Возможно, в некоторые моменты тень англичанина лежала на моем лице?

И что же я могла ответить? Я не могла солгать, но как я могла сказать правду таким образом, чтобы он понял, и чтобы это не причинило ему боль.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, наблюдая за струйками тумана.

— Я не хочу заниматься любовью с призраком, — наконец, твердо произнесла я. — И думаю, ты тоже. Но иногда у призрака могут быть другие идеи.

Он произвел небольшой шум, в котором преобладал смешок.

— Да, — сказал он, — они могут. Интересно, спать с англичанином Лаогере понравилось бы больше, чем со мной.

— Будет ей поделом, если понравится, — ответила я. — Но если тебе нравится спать со мной, предлагаю вернуться в постель. На улице чертовски холодно.

Глава 100 Мертвый кит

К концу марта тропы, ведущие вниз с гор, стали проходимы. Ответа от Милфорда Лайона все еще не было, и после некоторых дебатов было решено, что Джейми и я вместе с Брианной, Роджером и Марсали едем в Уилмингтон, а Фергюс отправляется в Нью-Берн с землемерными результатами, чтобы официально их зарегистрировать.

В городе женщины займутся пополнением истощившихся за зиму припасов, таких как соль, сахар, кофе, чай и опий, в то время как Роджер и Джейми будут наводить справки о Милфорде Лайоне и Стивене Боннете. Фергюс присоединится к нам, как только разберется с отчетами, а по дороге проведет аналогичные расспросы, если таковая возможность появится.

После того, как местонахождение мистера Боннета станет известным, Джейми и Роджер орлами налетят на него и пристрелят, или проткнут мечами, а потом отправятся назад в горы, поздравляя себя с хорошо сделанной работой. Или, как я понимала, таков был их план.

— «А мыши, люди, все без проку, изобретают планы», [323]— процитировала я во время одного из обсуждений. Джейми, приподняв одну бровь, посмотрел на меня.

— Какие планы могут изобретать мыши?

— Ну, вряд ли они могут, — ответила я. — Однако принцип остается: вы понятия не имеете, что может произойти.

— Это правда, — согласился он, — но чтобы не произошло, я буду готов к этому.

Он похлопал по дирку, лежащему на столе, и продолжил составлять список необходимых закупок для хозяйственных нужд.

По мере того, как мы спускались с гор, погода заметно теплела, и когда мы приблизились к побережью, стаи чаек и ворон уже кружили над свежевспаханными полями, с исступлением крича в ярком весеннем свете.

Деревья в горах только начали покрываться листвой, а в уилмингтонских садах уже ярко пылали цветы; верхушки желтого водосбора и синего шпорника кивали из-за опрятных заборов на Бьюфорт-стрит. Мы сняли номера в небольшой чистой гостинице неподалеку от причала. Она была относительно дешевой и довольно удобной, хотя несколько переполненной и темной.

— Почему здесь так мало окон? — ворчала Брианна, потирая ушибленный палец на ноге, после того как споткнулась в темноте об упавшего Германа. — Кто-нибудь сожжет гостиницу, разыскивая дорогу с горящими свечами. Вставить стекла будет дешевле.

— Налог на окна, — пояснил Роджер, поднимая Германа и подвешивая его вниз головой через перила к огромному восторгу последнего.

— Что? Корона облагает налогом окна?

— Да. Хотя не думаю, что этот налог волнует людей больше, чем чай или гербовый сбор. По- видимому, люди привыкли к нему.

— Неудивительно, что они готовы к рево…. О, доброе утро, миссис Бернс! Завтрак пахнет замечательно.

Мы с женщинами и детьми провели несколько дней, совершая многочисленные покупки, а Роджер и Джейми совмещали дело с удовольствием, посещая различные пивные и таверны. Джейми получил небольшой, но очень нужный доход от игры в карты и ставок на лошадей, однако единственный слух, касающийся Стивена Боннета, заключался в том, что его не видели в Уилмингтоне в течение последних нескольких месяцев. Втайне я была рада услышать это известие.

В конце недели погода значительно испортилась, и мы не выходили из гостиницы в течение двух дней. Бушевал настоящий шторм с таким сильным ветром, что пальметто гнулись чуть ли не параллельно земле, а улицы были засыпаны листьями и обломанными ветками. Марсали сидела до поздней ночи, то перебирая четки, то играя с Джейми в карты, чтобы отвлечься.

— Фергюс вроде говорил, что приплывет из Нью-Берна на большом корабле? «Осьминог»? Это хороший корабль, па?

— О, да. Хотя думаю, и пакетбот будет вполне безопасным. Нет, не эту карту, милая, лучше сбрось тройку пик.

— Как вы узнали, что у меня есть тройка пик? — спросила она, глядя на него с хмурой подозрительностью. — И насчет пакетботов неправда. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Мы позавчера видели кораблекрушение.

— Я знаю, что у тебя есть тройка пик, потому что у меня ее нет — ответил Джейми, прижимая руку с картами к своей груди, — а все другие пики уже на столе. Кроме того, Фергюс может приехать по суше, а не по морю.

Порыв ветра ударил в дом, заставив ставни затрещать.

— Еще одна причина не иметь окон, — заметил Роджер, заглядывая в карты Марсали через ее плечо. — Он прав, сбрось тройку пик.

— Вот, доиграй за меня. Мне нужно посмотреть Джоан, — она внезапно встала и, толкнув карты Роджеру, ушла в соседнюю комнату, которую она занимала с детьми. Однако я не слышала плача Джоан.

Сверху раздался громкий стук и скрежет, когда обломанная ветвь дерева упала на крышу. Все посмотрели вверх. За пронзительным воем ветра мы могли слышать низкий грохот прибоя, бросающегося со всей силы на берег.

— «Отправляющиеся на кораблях в море, — негромко процитировал Роджер, — производящие дела на больших водах, видят дела Господа и чудеса Его в пучине. Он речет, и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его». [324]

— О, от тебя большое утешение, — с раздражением произнесла Брианна. Ее настроение, и так плохое, совсем не улучшилось от вынужденного затворничества. Джемми, напуганный шумом, все два дня лип к ней, как припарка, и оба они были горячими, влажными и чрезвычайно раздраженными.

Это замечание, казалось, совсем не испортило настроение Роджера. Он наклонился и с некоторым трудом оторвал Джемми от матери. Потом поставил его на пол, держа за руки.

— «Они кружатся и шатаются, как пьяные, — провозгласил он театральным голосом, покачивая Джемми за руки, — и вся мудрость их исчезает». [325]

Джемми хихикал, и даже Брианна начала неохотно улыбаться.

— «Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он вывел их из бедствия их…» — на слове «вывел» он внезапно подбросил Джемми в воздух и, поймав, закружил, от чего тот восхищенно завопил.

— «Он превращают бурю в тишину, и волны умолкают. И веселятся, что они утихли, — Роджер поцеловал Джемми в голову, — и Он приводит их к желанной пристани». [326]

Бри наградила его саркастическими аплодисментами, но тем не менее улыбнулась. Джейми собрал карты и перетасовал их. Неожиданно он замер, приподняв голову. Уловив его неподвижность, я повернула к нему голову. Он поглядел на меня и улыбнулся.

— Ветер утих, — сказал он. — Слышите? Завтра мы выходим.

К утру небо очистилось, и с моря потянуло свежим бризом, который принес с собой сильный запах лимониума, сосен и гниения морских водорослей. Возле причала было совсем мало мачт; никаких больших кораблей, и даже кетчи и пакетботы не стояли здесь на якоре. Но уилимнгтонская гавань кишела шлюпками, каноэ, плотами и пиреттами, небольшими четырехвесельными лодками, которые, словно стрекозы, носились по воде, и с их весел слетали искрящиеся капельки.

С одной из пиррет заметили на причале нашу одинокую группу и быстро подплыли к причалу. Гребцы обратились к нам с вопросом, не нуждаемся ли мы в транспорте? Когда Роджер наклонился, чтобы прокричать вежливый отказ, бриз снес его шляпу, которая упала в коричневую воду и закружилась в пене, как упавший лист.

Лодка развернулась бортом к плавающей шляпе; один из гребцов ловко подцепил ее веслом и с триумфом поднял вверх. Когда пиретта причалила, выражение лица лодочника превратилось из торжествующего в удивленный.

— МакКензи! — закричал он. — Проткни меня серебряной зубочисткой, если это не так!

— Дафф! Дафф, дружище! — Роджер наклонился и схватил свою шляпу, потом протянул руку своему старому знакомому. Дафф, маленький седой шотландец с длинным носом и припорошенными сединой бакенбардами — из-за этого он выглядел так, словно его обваляли в сахарной пудре — выскочил на причал и стал обнимать Роджера, сопровождая объятия сильными ударами по его спине. Роджер отвечал таким же образом. Остальные стояли, вежливо наблюдая за их воссоединением, и только Марсали пыталась помешать Герману прыгнуть в воду.

— Ты его знаешь? — спросила я Брианну, которая со скептическим видом рассматривала товарища своего мужа.

— Думаю, он плавал с ним на одном судне, — ответила она, удерживая Джемми, которого дико волновал вид чаек.

— Вы только посмотрите на него! — воскликнул Дафф, наконец, отступив и со счастливым видом, утирая под носом. — Пальто, как у лорда, и пуговицы хоть куда. И шляпа! Христос, парень, ты весь такой прилизанный, что даже говно к тебе не прилипнет, а?

Роджер рассмеялся и наклонился, чтобы подобрать свою мокрую шляпу. Он охлопал ее о бедро и рассеянно вручил Брианне, которая рассматривала мистера Даффа сузившимися глазами.

— Моя жена, — представил ее Роджер и махнул рукой на остальных. — Ее семья. Мистер Джеймс Фрейзер, миссис Фрейзер… и сводная сестра моей жены, тоже миссис МакКензи.

— Ваш слуга, сэр, леди, — Дафф поклонился Джейми и в знак уважения прикоснулся пальцами к совершенно невообразимому сооружению на своей голове. Потом он посмотрел на Брианну, и широкая ухмылка растянула его губы.

— О, значит, ты женился на ней. Я вижу, она вылезла из своих брюк, — он ткнул Роджера в ребра, понизив голос до хриплого шепота. — Ты заплатил его отцу, или он заплатил тебе, чтобы ты взял ее? — он издал скрипящий шум, который, как я поняла, должен был изображать смех.

Джейми и Брианна одарили его одинаково холодными взглядами, но прежде чем Роджер смог ответить, другой гребец с лодки прокричал что-то непонятное.

— О, да-да, не гони волну, человек, — мистер Дафф махнул рукой партнеру. — Это такая шутка, — пояснил он, обращаясь ко мне. — Кто был моряком, ее понимает. Не гони волну, да? Потому что если вы гоните волну, то вы на дне залива, да? — он задрожал от смеха, произведя тот же скрипящий звук.

— Как забавно, — согласилась я с ним. — Он говорил о ките?

— О, разумеется! Разве вы не потому пришли сегодня на причал?

Все выглядели удивленными.

— Нет, — сказала Марсали, слишком увлеченная наблюдением за сыном, чтобы обращать внимание еще на что-нибудь, включая кита. — Герман, иди сюда! Нет, сэр, мы пришли, чтобы узнать об «Осьминоге». Вы ничего о нем не слышали?

Дафф покачал головой.

— Нет, миссус. Но на Отмелях весь последний месяц погода была опасной… — он увидел, как лицо Марсали побледнело, и быстро добавил, — Многие суда ушли в другие порты или легли в дрейф в открытом море, чтобы при хорошей погоде войти в гавань. Ты помнишь, МакКензи, мы так поступали на «Глориане».

— Да, — кивнул Роджер, хотя его глаза насторожились при упоминании о «Глориане». Он бросил короткий взгляд на Брианну, потом перевел его на Даффа и понизил голос. — Ты разошелся с капитаном Боннетом, я вижу.

Маленький удар пронзил мои ноги, как если бы причал был наэлектризован. Джейми и Брианна тоже среагировали, но по-разному. Первый сделал шаг вперед, вторая — назад.

— Стивен Боннет? — произнес Джейми, уставившись на Даффа. — Вы знакомы с этим джентльменом?

— Был знаком, сэр, — ответил тот и перекрестился.

Джейми медленно кивнул.

— Да, понятно. Не знаете ли вы случайно о нынешнем местонахождении Боннета?

— О, ну,…

Шотландец задумчиво рассматривал Джейми, оценивая одежду и вид и, очевидно, задаваясь вопросом, как дорого может стоить ответ. Его партнер внизу становился все раздраженнее и нетерпеливее.

Марсали тоже не хотела ждать.

— Куда они могли уйти? В какой порт? Герман, стой! Ты сейчас свалишься! — она нагнулась, чтобы подхватить своего отпрыска, который опасно свесился с причала, и посадила его к себе на бедро.

— Боннет? — Джейми приподнял брови, ухитряясь выглядеть одновременно и доброжелательным, и угрожающим.

— Они собираются смотреть кита или нет? — завопил джентльмен в лодке, жаждущий отправиться на поиски других пассажиров.

Дафф выглядел слегка растерянным, переводя взгляд между Джейми, Марсали и крикливым партнером. Я вмешалась, чтобы прервать неловкий момент.

— А что с китом?

От этого простого вопроса лицо Даффа выразило облегчение.

— Так мертвый кит, миссус. Большой такой, выбросило на мель на острове. Я был уверен, что вы пришли посмотреть на него.

Я посмотрела на залив и впервые поняла, что лодки двигались совсем не хаотично. В то время как несколько больших каноэ и барж направлялись к устью Кейп-Фир, большинство маленьких лодок с пассажирами двигались или возвращались с одного направления. Льняные зонтики росли, как грибы над лодками, и группы горожан рядом с нами смотрели туда же.

— Два шиллинга за лодку, — предложил Дафф соблазнительно. — И назад.

Роджер, Брианна и Марсали выглядели заинтересованными, Джейми сомневался.

— В этом? — спросил он, кидая скептический взгляд на покачивающуюся пиретту. Партнер Даффа, мужчина неизвестной расы и национальности, казалось, собрался обидеться за свое плавсредство, но Дафф стал с жаром заверять Джейми.

— Так сегодня полный штиль, сэр, полный штиль. Это все равно, что сидеть на скамейке в таверне. Приятно, да? Очень подходит для разговора, — он моргнул с невинным видом.

Джейми потянул воздух через нос и еще раз поглядел на пиретту. Он ненавидел лодки. С другой стороны, он был готов сделать нечто более отчаянное, чем сесть в лодку, чтобы узнать о Стивене Боннете. Единственный вопрос заключался в том, имел ли мистер Дафф нужную информацию, или просто заманивал пассажиров. Джейми сильно сглотнул и расправил плечи.

Дафф укрепил свое положение, обернувшись к Марсали с хитрым видом.

— Мэм, на острове есть маяк. С него можно видеть далеко в море. Можно увидеть суда, лежащие в дрейфе.

Рука Марсали тут же потянулась к карману за деньгами. Я заметила, что Герман за ее спиной увлечено тыкал мидией в широко открытый рот Джемми, словно заботливая птица, кормящая свое потомство вкусным жирным червяком. Я тактично вмешалась, взяв Джемми на руки.

— Нет, милый, — сказала я, выбрасывая мидию в воду. — Ты не хочешь кушать эту гадость. Хочешь посмотреть красивого мертвого кита вместо этого?

Джейми вздохнул, сдаваясь, и полез в свой спорран.

— Вы лучше подзовите еще одну лодку, чтобы мы не утонули все вместе.

На воде было прекрасно; солнце пряталось за слоями тумана, а прохладный бриз заставил меня снять шляпу, чтобы почувствовать удовольствие от ветерка в моих волосах. И хотя полного штиля не было, прибой поднимал и опускал лодку в приятном мирном ритме — конечно, для тех из нас, кто не страдал морской болезнью.

Я посмотрела на спину Джейми, который греб, наклонив голову, его плечи двигались сильно и размеренно.

Подчинившись необходимости, он взял ситуацию в свои руки, подозвав вторую лодку и загнав в нее Бри, Марсли и мальчиков. Вслед за этим он расстегнул брошь, скрепляющую плед, и заявил, что пиреттой будут грести он и Роджер, а Дафф должен сосредоточиться и вспомнить интересные факты относительно Стивена Боннета.

— Если будет чем заняться, меньше возможности, что меня стошнит, — пояснил он мне вполголоса, снимая свой плед и сюртук.

Роджер весело фыркнул, но согласно кивнул головой и тоже снял сюртук и рубашку. Таким образом, Дафф со своим компаньоном Питером, весьма довольные тем, что им заплатили, чтобы кто- то греб за них, уселись на одном конце лодки. Мне же было сказано сесть на противоположный конец пиретты лицом к ним.

— Только чтобы присматривать за ними, сассенах, — прошептал Джейми и под прикрытием переданной одежды сунул мне в руку пистолет, мягко стиснув на нем мои пальцы. Он помог мне сесть в лодку, потом осторожно спустился сам, лишь слегка побледнев, когда пиретта качнулась под его весом.

К счастью, день был спокойным. Слабый туман нависал над водой, затеняя вдалеке очертания острова Смита. Моевки и крачки вились кругами высоко в небе, а большая чайка, казалось, неподвижно висела в воздухе, планирую на крыльях ветра, пока мы плыли к выходу из гавани.

Роджер, сидящий передо мной, греб легко и размашисто; его широкие голые плечи двигались в неустанном ритме. Очевидно, он был привычен к такой работе. Джейми, который сидел впереди Роджера, греб тоже хорошо, но не так уверено. Он не был моряком. Однако гребля, кажется, на самом деле отвлекла его от проблем с желудком. Пока.

— О, еще привыкнем к этому, что скажешь, Питер, а? — Дафф поднял длинный нос навстречу бризу и прикрыл глаза, смакуя возможность быть пассажиром.

Питер, который казался экзотической смесью индейца и африканца, что-то неразборчиво проворчал, но было видно, что он тоже радовался возможности отдохнуть. На нем были только бриджи, подвязанные длинной просмоленной веревкой, и он загорел до такой черноты, что казался бы негром, если бы не прямые и длинные черные волосы, которые падали через одно плечо и были украшены небольшими раковинами и маленькими морскими звездами.

— Стивен Боннет? — вежливо поинтересовался Джейми, налегая на весла.

— Ах, он, — Дафф выглядел так, словно хотел отложить разговор до следующего раза, но лицо Джейми заставило его передумать.

— Что вы бы хотели знать, — маленький человечек настороженно сгорбился.

— Для начала, где он? — произнес Джейми, с небольшим кряхтением вытягивая весла из воды.

— Понятия не имею, — быстро ответил Дафф с радостным облегчением.

— Где в последний раз вы видели этого негодяя? — терпеливо продолжил Джейми.

Дафф и Питер обменялись взглядами.

— Ну, — осторожно начал Дафф, — вы имеете в виду, где в последний раз я встречал капитана?

— Что он еще мог иметь в виду, идиот? — проворчал Роджер, делая гребок.

Питер кивнул, очевидно, присуждая очко нашей стороне, и ткнул Даффа под ребра.

— Он сидел в кабаке в Роаноке, — начал Дафф, сдаваясь, — ел пирог с устрицами, посыпанный хлебной крошкой, и запивал темным пивом. Ел также мелассовый пудинг.

— Вы очень наблюдательны, мистер Дафф, — сказал Джейми. — А как с вашим чувством времени?

— А? О, да, я понял вас. Это было… около двух месяцев назад.

— Если вы находились достаточно близко к нему, чтобы видеть, что он ел, — заметил Джейми, — то я полагаю, что вы были с ним за одним столом, да? О чем он говорил?

Дафф выглядел немного смущенным. Он посмотрел на меня, потом на кружащихся над нами чаек.

— Ну, в основном, о заднице буфетчицы.

— Я не думаю, что эта тема могла занять весь обед, даже если девица была очень фигуристой, — вставил свое замечание Роджер.

— Эй, ты будешь удивлен, как много можно сказать о женской заднице, парень, — уверил его Дафф. — Она была круглой, как яблоко и тяжелой, как пудинг, приготовленный на пару. В кабаке было холодно, и при мысли о том, чтобы схватиться руками за эту пухлую, горячую… О, простите, я не хочу оскорбить вас, мэм, — добавил он поспешно, приподнимая шляпу в моем направлении.

— Я не оскорблена, — милостиво заверила я его.

— Вы умеете плавать, мистер Дафф? — спросил Джейми, все еще сохраняя тон умеренного любопытства.

— Что? — мужчина непонимающе моргнул.

— Нет, он не умеет, — заявил Роджер. — Он говорил мне.

Дафф кинул на Роджера взгляд человека, потрясенного предательством.

— И это твоя верность дружбе! — вскричал он. — Ну и хороший же ты товарищ! Предал меня, тебе должно быть стыдно!

Джейми поднял весла в воздух, и Роджер последовал его примеру. Мы находились примерно в четверти мили от берега, и вода за бортом была темно-зеленого цвета, показывая, что глубина в этом месте составляла несколько морских саженей. Лодка лениво покачивалась на медленных волнах.

— Боннет, — произнес Джейми все еще вежливым голосом, но с определенной резкостью в нем. Питер сложил руки и закрыл глаза, показывая, что он не имеет к этому никакого отношения. Дафф вздохнул и настороженно посмотрел на Джейми.

— Ага. Это правда, я не имею понятия, где этот человек. Когда я видел его на Роаноке, он договаривался о товарах, которые он должен был… выгрузить. Какой толк вам от этой информации? — добавил он довольно нелюбезно.

— Какие товары? Откуда выгрузить? И куда отвезти? — Джейми непринужденно оперся на сложенные весла. Тем не менее, я заметила некоторую напряженность в его теле, и мне пришло в голову, что, хотя его внимание было сосредоточено на лице Даффа, ему поневоле приходилось смотреть на горизонт позади мужчины, поднимающийся и падающий в гипнотическом ритме при качке пиретты. Вверх и вниз…

— Я перевозил от него ящики с чаем, — осторожно ответил Дафф. — Про остальных я не знаю.

— Остальных?

— Христос, человек, каждая лодка в этих водах перевозит немного того, немного сего. Уверен, ты знаешь об этом.

Глаза Питера слегка приоткрылись, и я увидела, что он посмотрел на Джейми с какой-то заинтересованностью. Ветер сместился на несколько пунктов и запах от мертвого кита значительно усилился. Джейми глубоко потянул воздух и торопливо выдохнул.

— Значит, вы перевозили чай. Откуда? Судно?

— Ух-ты, — Дафф зачаровано уставился на Джейми. Я тревожно пошевелилась на узкой скамеечке. Я не могла сказать точно, так как Джейми сидел ко мне спиной, но, скорее всего, его лицо пошло зеленым цветом.

— «Воробей», — сказал Дафф, не отрывая глаз от Джейми. — Корабль бросил якорь на Отмели; лодки подошли к нему, загрузились и через залив Джоуд подплыли к пристани Уайли, там и сдали груз одному человеку.

— Какому… человеку?

Ветер веял прохладой, но я видела, как пот стекал по шее Джейми; воротник его рубашки потемнел от влаги, а полотно прилипло к спине.

Дафф задержался с ответом. В его маленьких глубоко посаженных глазах мелькнула какая-то мысль.

— Даже не думай, Дафф, — произнес Роджер спокойно, но уверенно. — Я могу достать тебя веслом отсюда.

— Да? — Дафф задумчиво перевел взгляд с Джейми на Роджера, потом на меня. — Да, думаю, ты можешь. Но позволь заметить, если ты умеешь плавать, и даже мистер Фрейзер как-нибудь удержится на плаву, я не думаю, что леди сможет. Все эти юбки… — он покачал головой, кривя тонкие губы при взгляде на меня. — Пойдет ко дну, как камень.

Питер тихонько шевельнулся, подбирая под себя ноги.

— Клэр? — произнес Джейми. Я видела, как его пальцы крепко сжались на весле, и услышала напряжение в его голосе. Я вздохнула и вытянула пистолет из-под сюртука на моих коленях.

— Ладно, — сказала я. — В кого мне стрелять?

Питер раскрыл глаза так широко, что я увидела белые кольца вокруг черных радужек. Он посмотрел на пистолет, потом на Даффа и, наконец, на Джейми.

— Чай принял человек по имени Бутлах, — сказал он. — Работает на мистера Лайона, — он указал на меня, потом на Даффа. — Стреляйте в него, — предложил он.

Таким образом лед был сломан, и потребовалось совсем немного времени, чтобы оба наших пассажира выложили все, что они знали, остановившись только один раз, когда Джейми вырвало за борт.

Контрабанда, как и говорил Дафф, была настолько распространена в этой области, что являлась обычной практикой деловых отношений и помогала избегать грабительских сборов за официально импортируемые товары. Большинство торговцев и все владельцы маленьких лодок в Уилмингтоне принимали в ней участие. Стивен Боннет, однако, был не просто успешным контрабандистом, а поставщиком по специальным заказам.

— Завозит товары по заказу, — сказал Дафф, изогнувшись, чтобы почесать между лопатками. — И в больших количествах.

— Каких? — Джейми упер локти в колени и обхватил голову руками. Это, казалось, помогло ему; голос его стал более уверенным.

Дафф скривил губы и прищурился, оценивая.

— В таверне в Роаноке нас было шесть человек. Шесть маленьких лодок, я имею в виду, которые могли войти в узкий залив. И если каждый нагрузился под завязку… тогда скажем, пятьдесят ящиков чая.

— И как часто он привозит груз, каждые два месяца? — Роджер расслабился, опершись на свои весла. Я оставалась настороже и поверх пистолета послала Даффу угрожающий взгляд, чтобы показать ему это.

— О, чаще, — ответил Дафф, кидая на меня опасливый взгляд. — Не могу сказать точно, но из разговоров с другими, думаю, что в сезон он каждые две недели разгружается на берегу между Вирджинией и Чарльстоном.

Роджер издал короткий удивленный звук, а Джейми на мгновение приподнял голову со своих сложенных рук.

— А как с королевским флотом? — спросил он. — Кому он платит?

Это был хороший вопрос. Маленькие лодки могли избежать внимания флота, но операции Боннета с большим количеством контрабанды требовали вовлечения больших судов, а деятельность такого масштаба скрыть трудно. Очевидным ответом могло быть только то, что он и не скрывал ее.

Дафф пожал плечами.

— Не могу сказать, человек.

— Вы не работаете на Боннета с самого февраля? — спросила я. — Почему?

Дафф и Питер переглянулись.

— Вы кушаете морского ерша, когда голодный, — ответил мне Питер. — Но вы не кушаете его, когда у вас есть еда получше.

— Что?

— Опасный человек, сассенах, — перевел для меня Джейми. — Им не нравится иметь с ним дело, если нет острой необходимости.

— Ну, так сказать, Боннет, — начал Дафф. — С ним вообще-то можно иметь дело, пока твои интересы совпадают с его. Только все будет плохо, если они не совпадут…

Питер торжественно провел пальцем по жилистой шее и кивнул в подтверждение слов напарника.

— И без всякого предупреждения, — добавил Дафф, тоже кивнув головой. — Только что пьешь виски и куришь сигары, а в следующий момент лежишь на спине, глотая кровь, и счастлив, что еще можешь дышать.

— Горячий, не так ли? — Джейми отнял руки от лица и обтер потную ладонь о рубашку. Ткань рубашки прилипла к его плечам, но я знала, что он не снимет ее.

Дафф, Питер и Роджер в унисон покачали головами.

— Хладнокровный, как лед, — сказал Роджер, и я услышала нотку напряжения в его голосе.

— Убьет вас, не моргнув глазом, — уверил Дафф Джейми.

— Вспорет вам живот, как тому киту, — услужливо вставил Питер, указав на остров. Поток принес нас близко к острову, и я могла видеть кита и ощущать его запах. Морские птицы большим крикливым облаком кружили над тушей, падая вниз, чтобы вырвать кусок плоти. Небольшая группа людей располагалась поблизости, держа руки у лиц, очевидно прижимая к своим носам платки и саше.

В этот момент ветер изменился, и зловонный запах гниения накрыл нас с головой, как гигантская волна. Я прижала рубашку Роджера к своему лицу, и даже Питер, казалось, побледнел.

— Матерь Божья, пощади меня, — шепотом произнес Джейми. — О, Христос! — он наклонился над бортом и его несколько раз вырвало.

Я ткнула Роджера в ягодицу большим пальцем ноги.

— Греби, — предложила я.

Роджер с готовностью повиновался, и через несколько минут киль пиретты коснулся песка. Дафф и Питер выпрыгнули, чтобы вытащить лодку на пляж, потом галантно помогли мне сойти на берег, очевидно, не держа на меня зла за пистолет.

Джейми заплатил им, прошел, шатаясь, подальше от воды и уселся в песок под ладанной пальмой. Он был примерно такого же оттенка, что и мертвый кит — грязно-серый с белыми пятнами.

— Подождать вас, сэр, чтобы увезти назад? — Дафф с растолстевшим кошельком услужливо навис над Джейми.

— Нет, — сказал Джейми. — Возьмете их, — он слабо махнул на меня и Роджера, потом закрыл глаза и сильно сглотнул. — Что касается меня, я… я поплыву назад сам.

Глава 101 Монстры и герои

Мальчики, словно бумажных змеев на ниточке, с восторгом потащили за собой не выказывающих энтузиазма матерей ближе к мертвому киту. Я подошла к огромной туше на безопасное расстояние, оставив Джейми на берегу приходить в себя. Роджер отвел Даффа в сторону для какого-то разговора, а Питер задремал, улегшись на дно лодки.

Кита выбросило на остров только сегодня, хотя мертв он был уже давно; такое сильное разложение могло проявиться только через несколько дней. Несмотря на зловоние, некоторые наиболее смелые зеваки стояли на туше, радостно махая товарищам, оставшимся внизу, а один джентльмен, вооружившись топором, отрубал куски мяса и складывал их в пару больших ведер. Я признала в нем владельца небольшой столовой на Хоторн-стрит и сделала себе заметку — исключить это учреждение из списка возможных мест для обеда.

Множество ракообразных, не отличающихся привередливостью в еде, весело роились в плоти кита, и я увидела нескольких человек, которые собирали больших крабов и речных раков в ведра, как спелые фрукты с дерева. Миллионы песчаных блох также присоединились к пиршеству, и я отступила подальше, потирая мои лодыжки.

Оглянувшись на берег, я увидела, что Джейми поднялся и присоединился к разговору. Дафф становился все беспокойнее и часто поглядывал то на кита, то на лодку. Ясно, что он стремился вернуться к своему делу, пока интерес к мертвому киту не угас.

Наконец, он преуспел в своих попытках к побегу и рванул к пиретте так резво, словно за ним гнались. Джейми и Роджер подошли ко мне, но мальчики еще не были готовы оставить увлекательное зрелище. Брианна благородно предложила Марсали присмотреть за обоими сорванцами, чтобы та могла подняться на маяк, посмотреть — нет ли каких-либо признаков «Осьминога».

— Что вы сказали бедняге Даффу? — спросила я Джейми. — Он выглядел довольно взволнованным.

— Да? Ничего особенного, — ответил он, взглянув на берег, откуда быстро отплывала пиретта Даффа. — Я просто дал ему небольшое задание.

— Он знает, где Лайон, — вмешался Роджер с несколько возбужденным видом.

— А мистер Лайон знает, где Боннет, или, по крайней мере, знает, как с ним связаться. Давай поднимемся выше, — все еще бледный Джейми указал подбородком на ступеньки башни и вытер пот с шеи.

Воздух наверху башни был более свежим, но я не обращала внимания на прекрасный вид, открывающийся отсюда на океан.

— Итак…? — произнесла я, не совсем уверенная, что хотела бы услышать ответ.

— Итак, я уполномочил Даффа передать сообщение Лайону. Мы встретимся с мистером Боннетом на причале Уайли через неделю.

Я сглотнула, ощутив головокружение, которое не имело никакого отношения к высоте. Закрыв глаза, я сжала планку деревянных перил, ограждающих маленькую платформу, на которой мы стояли. Дул сильный ветер, и ее доски скрипели и стонали, создавая пугающее ощущение непрочности.

Я услышала, что Джейми пошевелился, сдвинувшись к Роджеру.

— Он человек, ты знаешь это? — произнес он спокойно. — Не монстр.

Нет? «Он монстр, — подумала я, — монстр, который не дает покоя Брианне… и возможно, ее отцу. Сможет ли убийство, превратить его в обычного человека?»

— Я знаю, — голос Роджера был таким же спокойным, но в нем ощущался недостаток уверенности.

Я открыла глаза и увидела океан, простирающийся передо мной далеко в туманную мглу. Он был обширен, красив и пуст. «Можно упасть и падать до самого конца мира», — подумала я.

— Ты ведь плавал с нашим Стивеном, да? Два или три месяца?

— Около трех, — ответил Роджер.

«Наш Стивен, вот как? И что скрывается под этой фамильярностью?»

Джейми кивнул, не поворачивая головы. Он смотрел на прибой, который накатывался на берег; бриз развевал его незакрепленные волосы, заставляя их плясать, как языки пламени.

— Значит, ты узнал человека достаточно хорошо?

Роджер оперся на перила. Они были крепкими, но предательски мокрыми в тех местах, куда долетала пена от разбивающихся о скалы волн.

— Достаточно хорошо, — отозвался он эхом. — Достаточно хорошо для чего?

Джейми развернулся и поглядел ему в лицо. Его глаза были прищурены от ветра, но взгляд бы яркий и острый, как бритва.

— Достаточно хорошо, чтобы знать: он человек, и не более.

— Кем он еще может быть? — Роджер почувствовал раздражение в своем голосе.

Джейми повернулся обратно к морю и, прикрывшись рукой, посмотрел на снижающееся солнце.

— Монстром, — произнес он тихо. — Нечто меньшее, чем человек, или нечто большее.

Роджер открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов и замолчал. Потому что Боннет был монстром, затенившим его сердце страхом.

— Как моряки относились к нему? — раздался голос Клэр с другой стороны Джейми; она наклонилась над перилами, чтобы увидеть его, и ветер, вцепившись в ее волосы, разметал их летящим грозовым облаком.

— На «Глориане»? — Роджер глубоко вздохнул; дуновение от мертвого кита смешалось с запахом соленого болота за их спинами. — Они… уважали его. Некоторые боялись его. — «Как я». — У него была репутация сурового капитана, но хорошего. Знающего. Мужчины охотно шли за ним, потому что он всегда благополучно прибывал в порт, и его рейсы были всегда выгодны.

— Он был жестоким? — спросила Клэр, слегка нахмурив брови.

— Все капитаны иногда жестоки, сассенах, — сказал Джейми с еле заметным оттенком нетерпения. — Они должны быть.

Она взглянула на него, и Роджер увидел, как изменилось выражение ее лица — память смягчила ее взгляд, и какая-то мысль заставила ее рот сжаться. Она взяла руку Джейми, и Роджер увидел, что ее суставы побелели, когда она сжала его пальцы.

— Ты никогда не делал этого, если не было необходимости, — произнесла она настолько тихо, что Роджер едва расслышал ее, да и слова, явно, предназначались не для него. Потом она немного повысила голос. — Есть различие между жестокостью и необходимостью.

— Да, — сказал Джейми вполголоса. — И между монстром и героем, вероятно, очень тонкая грань.

Глава 102 Сражение на пристани Уайли

В проливе был тихо; поверхность воды едва морщилась мелкими волнами, поднятыми ветерком. «И это чертовски хорошо», — подумал Роджер, глядя на своего тестя. По крайней мере, глаза Джейми открыты, хотя и устремлены в сторону берега с отчаянной напряженностью, как если бы вид твердой земли, пусть и недостижимой, мог дать ему некоторое утешение. Капельки пота мерцали над его верхней губой, и лицо было такого же перламутрового цвета, как рассветное небо, но его еще не вырвало.

Роджер не страдал морской болезнью, но чувствовал себя таким же больным, как Джейми. Они не завтракали, но у него было ощущение, словно он съел огромную порцию овсянки, обильно сдобренную ковровыми гвоздиками.

— Вот она, — Дафф перестал грести и кивнул на причал. В этот час было довольно прохладно, но воздух был густой от влаги, и пот бежал по его лицу. Питер молча сидел на веслах; его черное лицо показывало, что он не желает иметь с этим предприятием ничего общего, и чем скорее их нежелательные пассажиры будут высажены, тем лучше.

Пристань Уайли казалась миражом, плавающим в слоях тумана среди ситника и спартины. Ее окружали болото, островки чахлого прибрежного леса и широкие участки открытой воды, а сверху нависало бледно-серое небо. По сравнению с окружающими зелеными горами место казалось неуютно открытым, и в то же время совершенно изолированным: вряд ли в пределах нескольких миль наблюдались какие-либо признаки человеческого жилья.

Роджер понимал, что уединенность была лишь иллюзией, и что плантаторский дом находится не более чем в миле от пристани. Просто он скрыт растущим на болотистой почве лесом с густым подлеском и тощими деревьями, обильно увитыми лианами. Этакий ущербный Шервуд.

Сама пристань состояла из короткой деревянной платформы на сваях и ряда ветхих сараев, бледно-серых от непогоды, которые, казалось, сливались с небом. Рядом с ней была вытянута на берег и перевернута маленькая лодка. Зубчатый частокол загона, сделанный из расщепленных бревен, виднелся за сараями. Уайли время от времени нужно было перевозить по воде домашний скот.

Джейми потрогал коробку с патронами, которая висела на его поясе, или для уверенности, или для того, чтобы убедиться, что она не намокла. Потом он поднял голову, всматриваясь в небо, и Роджер с внезапным приступом тревоги осознал, что если пойдет дождь, то от пистолетов будет мало проку. Порох от влажности, пусть даже самой маленькой, слипался, и стрелять становилось невозможно. Ему бы не хотелось стоять перед Стивеном Боннетом с бесполезным оружием в руках.

«Он человек, не более», — повторил он про себя. Если он позволит Боннету приобрести в своем воображении сверхъестественные черты, то он обречен. Он нашел некоторую надежду в воспоминании о Стивене Боннете, который сидел на досках на носу «Глорианы» со спущенными бриджами с отвисшей нижней челюстью, на которой была видна утренняя щетина, и, полуприкрыв глаза от удовольствия, испражнялся.

«Дерьмо, — подумал он. — Вообрази Боннета монстром, и дело станет невозможным; подумай о нем, как о человеке, и станет еще хуже. Однако это нужно сделать».

Его пальцы потели, и он вытер их о брюки, даже не пытаясь скрыть жест. На его поясе висел кинжал с парой пистолетов; на дне лодки в ножнах лежал меч. Он подумал о письме Джона Грея и глазах капитана Марсдена и ощутил горький металлический привкус во рту.

Пиретта медленно приближалась к пристани, и ее пассажиры внимательно всматривались туда, ища признаки какой-либо жизни.

— Здесь никто не живет? — спросил Джейми тихо, пытаясь через плечо Даффа разглядеть сараи. — Никаких рабов?

— Нет, — ответил Дафф, с кряхтением ворочая веслом. — Уайли не часто использует пристань в эти дни, поскольку построил дорогу от дома до большой дороги на Эдентон.

Джейми скептически взглянул на Даффа.

— Если Уайли не использует ее, значит, ею пользуются другие?

Роджер видел, что пристань была весьма удобно расположена для контрабанды, скрытая с материка и легко доступная с залива. То, что он сначала принял за землю справа от них, было на самом деле лабиринтом островков из наносной земли и песка, которые образовывали каналы, отделенные от основной протоки. Он мог видеть, по крайней мере, четыре таких канала, два из которых были достаточно большими, чтобы укрыть кеч хорошего размера.

Дафф тихонько хихикнул.

— От дома сюда идет маленькая дорога, покрытая ракушечником, — сказал он. — Если кто-нибудь придет по ней, то вы сразу заметите.

Питер обеспокоенно шевельнулся, дергая головой в направлении наносных островков.

— Прилив, — пробормотал он.

— О, да. Вам не придется долго ждать или, наоборот, придется, — Дафф осклабился, очевидно, посчитав это забавным.

— Почему? — резко спросил Джейми, не разделяя его веселье. Теперь, когда плавание заканчивалось, он выглядел лучше, но не был расположен к шуткам.

— Прилив наступает, — Дафф прекратил грести и оперся на весла, сняв свою безобразную шляпу и вытирая лоб. Он махнул ею в направлении наносной гряды, где беспорядочно носились стаи маленьких ржанок.

— В отлив канал слишком мелок, чтобы по нему мог пройти кеч. Часа через два, — он, прищурившись, посмотрел на восток, где появились признаки восходящего солнца, и кивнул своим мыслям, — или чуть больше они смогут войти. Если их там ждут, то они сразу же разгрузятся и уйдут, пока прилив не закончился. Но если там никого нет, то им придется ждать вечернего прилива. Рискованно плавать по этим каналам ночью, но Боннет — не тот парень, который отложит свои дела из-за темноты. Однако если он не торопится, то может задержаться до утра. Да, вам придется немного подождать.

Роджер понял, что задерживал дыхание. Он выдохнул и медленно втянул воздух, пахнущий солью и соснами, и слабой вонью гниющих моллюсков. Таким образом, это случится скоро или вечером, или только на рассвете следующего дня. Он надеялся, что это случится скорее, и в тоже время позже.

Пиретта приблизилась к причалу; Дафф зацепился веслом за одну их свай, покрытых моллюсками, и Джейми быстро взобрался наверх, горя нетерпением оказаться на твердой земле. Роджер передал наверх мечи и небольшой сверток, в котором были их фляги и запасной порох, потом поднялся сам. Оказавшись на причале, он приготовился услышать звуки человеческого движения, но услышал только трели черных дроздов на болоте и крик чаек над заливом.

Джейми порылся в своем спорране и вытащил маленький кошелек, который бросил вниз Даффу, кивнув головой. Слова были не нужны, это был задаток. Остальное Дафф получит, когда через два дня вернется за ними. Если встреча — засада — пройдет успешно, он заплатит оставшуюся часть оговоренной суммы, если нет — заплатит Клэр.

Он вспомнил лицо Клэр, бледное и осунувшееся, когда она кивнула со строго сжатыми губами в ответ на пояснения Джейми о договоре с Даффом. Потом ее взгляд переместился на Даффа с жестким выражением в желтых глазах, как у ястреба, собирающегося схватить мышь, и Роджер увидел, что мужчина вздрогнул от этой скрытой угрозы. Он скрыл улыбку. Если дружбы и денег будет недостаточно, чтобы держать рот Даффа закрытым, то, возможно, страх перед Белой леди сделает это.

Они молча стояли на причале, наблюдая, как пиретта медленно уплывала прочь. В животе Роджера образовался тугой комок. Он помолился бы, но не мог. Он не мог просить помощи в таком деле, ни у Бога, ни у архангела Михаила, ни у преподобного, ни у своих родителей. Только у Джейми Фрейзера.

Иногда он задавался вопросом: сколько человек убил Фрейзер… если тот подсчитывал. Если знал. Конечно, одно дело убить человека в битве или в порядке самозащиты, и совсем другое — лежать в засаде на человека и хладнокровно планировать его убийство. И все-таки для Фрейзера совершить то, что они задумали, будет гораздо легче.

Он взглянул на Фрейзера, который наблюдал за отплывающей лодкой. Он был неподвижен, как камень, и его немигающие глаза были устремлены куда-то вдаль — дальше лодки, неба и моря. Нет, для него легче не будет.

Каким-то образом, эта мысль показалась ему утешительной.

Они быстро обследовали все сараи, найдя только мусор: сломанные деревянные ящики, корзины, кучки заплесневелой соломы, несколько обгрызенных костей, оставленных или собаками, или рабами. Один или два сарая, казалось, использовались как жилые помещения, но довольно давно. Какое-то животное построило большое неряшливое гнездо возле одной из стен, и когда Джейми потыкал в него палкой, оттуда выскочил серый упитанный грызун, пробежал между ног Роджера и с плеском упал с платформы в воду.

Наконец, они расположились в большом сарае, который находился на самом причале, и приготовились ждать. Сколько бы ни пришлось.

План был очень прост: стрелять в Боннета, как только тот появится. Если не будет дождя. В противном случае придется использовать мечи и кинжалы. Поставленная таким образом, задача казалась простой. Однако воображение Роджера не могло относиться к этому с легкостью.

— Пройдись немного, если хочешь, — сказал Джейми после того, как четверть часа наблюдал за метаниями Роджера. — Мы услышим заранее, когда он появится.

Сам он сидел спокойно, как лягушка на листе водяной лилии, периодически проверяя оружие, разложенное перед ним.

— Ммфм. Что если он придет не один?

Джейми пожал плечами, не спуская глаз с пистолетного кремня в руках. Он пошевелил его, чтобы убедиться, что оно насажено прочно, потом положил оружие на землю.

— Тогда значит, он придет не один. Если с ним будут люди, мы должны будем отделить его от них. Я приглашу его в один из маленьких сараев под предлогом частного разговора, а твоя задача — не пускать туда никого. Мне будет нужно не больше минуты.

— О, да? И вы спокойно выйдите и сообщите людям о том, что сделали с их капитаном, а что потом? — спросил Роджер.

Джейми потер переносицу и снова пожал плечами.

— Он будет мертв. Ты же не думаешь, что он вызывает в людях такую любовь и лояльность, что они начнут мстить за него.

— Ну,… нет, — медленно начал Роджер. — Возможно, нет.

Боннет мог вдохновить своих людей на тяжелый труд, но эта работа основывалась на страхе и надежде на прибыль, но не на любви.

— Я многое узнал о мистере Боннете, — заметил Джейми. — У него есть постоянные партнеры, но нет хороших друзей. Он не плавает постоянно с одним и тем же помощником, одной и той же командой, как часто делают морские капитаны, когда находят подходящих людей. Боннет набирает команду, как придется, и выбирает сильных людей с навыками работы, а не тех, кто ему нравится. Так что не думаю, что он пользуется большой симпатией среди них.

Роджер кивнул, признавая правоту этого замечания. Боннет хорошо управлял «Глорианой», но даже к своему помощнику и боцману он не испытывал дружеских чувств. Также верно, что Боннет подбирал себе помощников по мере необходимости. И если с ним явятся люди, то они не будут преданными членами его команды, а скорее случайными моряками, набранными наугад в доках.

— Ладно. Но если… когда мы убьем его, эти люди…

— Будут нуждаться в новой работе, — прервал его Джейми. — И пока мы не станем стрелять в них или не дадим повода думать, что мы им угрожаем, не думаю, что они станут сильно беспокоиться о судьбе Боннета. Однако… — он взял свой меч и, немного нахмурившись, вытащил и снова вложил его в ножны, убеждаясь, что он легко движется.

— Когда я отведу Боннета подальше, как я говорил, дай мне минуту, чтобы разобраться с ним, потом извинись и иди ко мне, как будто хочешь что-то сказать. Однако не останавливайся, пройди мимо сараев и скройся в лесу. Я найду тебя там.

Роджер с сомнением посмотрел на Джейми. Христос, он говорит так, словно это пикник у речки. «Встречаемся в парке; я принесу бутерброды с ветчиной, а ты — чай».

Он откашлялся, раз и еще раз, потом взял один из своих пистолетов. Оружие прохладной твердой тяжестью легло в руку, даря чувство уверенности.

— Ладно. Только одно уточнение: Боннетом займусь я.

Фрейзер остро взглянул на него. Роджер, не моргая, смотрел в ответ, слыша пульс, который шумно стучал в его ушах.

Он видел, что Фрейзер собирался что-то сказать, но промолчал. Мужчина смотрел на него с задумчивым видом, и он слышал его возражения за пульсацией крови также ясно, как если бы он произнес их вслух.

«Ты никогда не убивал человека, даже не участвовал в настоящей битве. Ты плохо стреляешь и не очень хорошо владеешь мечом. Хуже того, ты боишься этого человека. И если ты потерпишь неудачу…»

— Я знаю, — сказал он в ответ на взгляд ярко-синих глаз Фрейзера. — Но он мой. Я убью его. Брианна — ваша дочь, но она моя жена.

Фрейзер моргнул и отвел взгляд. Он мгновение барабанил пальцами по своим коленам, потом прекратил и глубоко потянул воздух. Он медленно выпрямился и повернулся к Роджеру, глядя ему прямо в глаза.

— Это твое право, — произнес он формальным тоном. — Пусть будет так. Не мешкай, не бросай ему вызов. Убей его, как только появится малейшая возможность, — он сделал паузу, не спуская глаз с Роджера. — Если ты погибнешь, знай, я отомщу за тебя.

Казалось, ком, набитый гвоздями, застрял у Роджера в горле. Он кашлянул, чтобы сдвинуть его, и сглотнул.

— Великолепно, — произнес он. — А если погибнете вы, я отомщу за вас. Заключим сделку, да?

Фрейзер не рассмеялся, и Роджер понял, почему мужчины последуют за ним куда угодно и сделают, что угодно. Он просто смотрел на Роджера некоторое время, потом кивнул головой.

— Хорошая сделка, — произнес он мягко. — Спасибо, — и сняв дирк с пояса, принялся точить его.

У них не было часов, да они и не нуждались в них. Даже с покрытым низкими облаками небом и невидимым солнцем можно было ощущать течение минут и вращение земли, сопровождаемое изменениями дневного ритма. Птицы, распевающие на рассвете, замолкли, и запели птицы, начинающие дневную охоту. Удары воды о сваи изменили тональность, когда приливные волны проникли в пространство под пристанью.

Высокий прилив пришел и ушел; эхо от волн под пристанью стало глуше, когда уровень воды понизился. Биение пульса в ушах Роджера замедлилось, узлы в животе расслабились.

Потом что-то ударилось о платформу, и сильная вибрация прошла по полу сарая.

Джейми немедленно был на ногах с пистолетом в руке и еще двумя за поясом. Он дернул головой в сторону Роджера и исчез за дверью.

Роджер запихал за пояс два своих пистолета, коснулся рукоятки кинжала для уверенности и подошел к двери. Он мельком уловил верхушку темного борта над платформой. Джейми нигде не было видно; Роджер сдвинулся влево и встал, прижавшись спиной к стене, всматриваясь в щель между дверью и колодой. Он мог видеть только участок кормы, остальное находилось вне поля зрения. Да он и не мог стрелять, пока на причале не появится Боннет.

Он вытер ладонь о брюки и вытащил лучший из двух пистолетов, удостоверяясь в который раз, что запал и кремень были в порядке. Металл в его руке отдавал острым маслянистым запахом.

Воздух был влажен, и одежда прилипла к его телу. Порох не отсырел? Он потрогал дирк, в сотый раз повторив советы Фрейзера, как убивать кинжалом. Руку на плечо врага; воткнуть дирк под грудину снизу вверх, очень сильно. Сзади в почку снизу вверх. Боже, сможет ли он сделать это лицом к лицу? Да. Он надеялся, что это случится лицом к лицу. Он хотел увидеть…

Кольцо веревки упало на платформу; он услышал тяжелый удар, потом карабканье и глухой стук, когда кто-то спрыгнул на платформу, чтобы привязать лодку. Шорох, тяжелое дыхание, пауза… Он прикрыл глаза, пытаясь вслушаться сквозь грохот сердца. Шаги. Медленные, но не крадущиеся. Приближаются к нему.

Дверь было полуоткрыта. Он бесшумно подступил к ней, вслушиваясь. Тусклая тень упала через дверной проем. Вошел человек.

Он выскочил из-за двери и бросился на вошедшего, впечатав его в стену с полым глухим звуком. Человек испуганно вскрикнул, и этот звук остановил его как раз в тот момент, когда его руки сомкнулись на явно немужском горле.

— Дерьмо! — выругался он. — Я… э-э… я прошу вашего прощения, мэм.

Он прижал ее к стене всем весом своего тела и хорошо ощущал, что остальная часть ее фигуры тоже не была мужской. Кровь бросилась ему в лицо, и он отпустил ее, отстранившись с тяжелым дыханием.

Она встряхнулась, как собака, оправляя свою одежду, и осторожно коснулась затылка, которым ударилась о стену.

— Мне жаль, — произнес он, чувствуя себя полным идиотом. — Я не хотел… Вам не больно?

Девушка была почти такой же высокой, как Брианна, но более солидной комплекции с темно- каштановыми волосами, широкоскулым симпатичным лицом и большими глазами. Она усмехнулась Роджеру и произнесла что-то непонятное, сильно дохнув на него луком. Потом пробежала взглядом по нему сверху донизу и, видимо, одобрив увиденное, недвусмысленным жестом приподняла руками свои груди и дернула головой в угол сарая, где куча соломы издавала жирный запах гниения.

— Ох… — сказал Роджер. — Нет. Боюсь, что вы ошибаетесь… нет, не трогайте его. Нет. Нет! Nein! [327]

Он схватил ее руки, которые, казалось, были полны решимости расстегнуть его ремень. Она что-то произнесла на незнакомом языке. Он не понял ни слова, но смысл был ему хорошо ясен.

— Нет, я женатый человек. Пожалуйста, остановитесь!

Она рассмеялась, кинула на него вспыхнувший взгляд из-под черных ресниц и возобновила свои настойчивые попытки.

Он решил бы, что все это галлюцинация, если бы не этот запах. Притянутый ближе к ней, он понял, что запах лука был лишь составной частью аромата. Она не была отвратительной на вид, но из- за долгого морского путешествия имела сильный тяжелый запах, который он узнал сразу. Кроме того, от ее юбок доносилась безошибочная вонь свиней.

— Excusez-moi, mademoiselle, [328]— раздался позади него удивленный голос Джейми. Девушка дернулась от неожиданности, но не испугалась. Тем не менее, она отпустила яйца Роджера, позволив ему отстраниться.

В руках Джейми был пистолет, который, однако, он держал дулом вниз. Он приподнял одну бровь, глядя на Роджера.

— И кто же она?

— Как, черт побери, я могу знать? — Роджер, наконец, смог восстановить порядок в голове. — Я решил, что это Боннет или один из его людей, но, очевидно, это не так.

— Очевидно, — Фрейзер, казалось, находил ситуацию забавной; мускул в уголке его рта отчаянно дергался. — Qui êtes-vous, mademoiselle? [329]— спросил он девушку.

Она, нахмурившись, глядела на него, явно не понимая, и снова что-то произнесла на странном языке. Обе брови Джейми приподнялись.

— Что она говорит? — спросил Роджер.

— Понятия не имею, — Джейми с усмешкой, окрашенной осторожностью, повернулся к двери, поднимая свой пистолет. — Наблюдай за ней. Она не одна.

Да, на причале раздавались голоса. Мужчина и еще одна женщина. Роджер с Джейми обменялись озадаченными взглядами. Нет, голос мужчины не принадлежал ни Боннету, ни Лайону, и, ради Бога, что делают здесь эти женщины?

Голоса приблизились, и девушка внезапно крикнула что-то призывное на своем языке. Это не походило на предупреждение, но Джейми быстро прижался к стене возле двери, держа пистолет наготове.

Проем узкой двери почти полностью закрыла тень, и в него просунулась темная косматая голова. Джейми вышел вперед и сунул дуло пистолета под подбородок огромного и страшно удивленного мужчины. Схватив его за воротник, Джейми отступил назад, затаскивая человека в сарай.

Сразу же за мужчиной следовала женщина, чья солидная комплекция и красивое лицо выдавали в ней мать девушки. Женщина была, однако, белокурой, тогда как мужчина — отец девушки? — был темным, как медведь, которого он сильно напоминал. Он был ростом почти с Джейми, но чуть ли не в два раза шире, с массивными плечами, широкой грудью и густой бородой.

Казалось, ни один из них не был испуган. Мужчина выглядел удивленным, а женщина — оскорбленной. Девушка весело рассмеялась и указала на Джейми, потом на Роджера.

— Я начинаю чувствовать себя довольно глупо, — признался Джейми Роджеру. Убирая пистолет, он сделал шаг назад. — Wer seid Ihr? [330]

— Я не думаю, что они немцы, — сказал Роджер. — Она, — он ткнул большим пальцем в направлении девушки, которая теперь оценивающе смотрела на Джейми, словно прикидывала его возможности для забав на соломе, — не понимает ни французский, ни немецкий, хотя, быть может, она притворяется.

Мужчина хмурился, переводя взгляд с Джейми на Роджера в попытке понять, о чем они говорят. При слове «французский» его лицо слегка прояснилось.

— Comment ça va? [331]— произнес он с самым ужасным акцентом, который Роджер когда-либо слышал.

— Parlez-vous Francais? [332]- спросил Джейми, все еще настороженно наблюдая за мужчиной.

Гигант улыбнулся и показал большим и указательным пальцами расстояние не больше дюйма.

— Un peu. [333]

Совсем немного, как они быстро обнаружили. Мужчина знал около дюжины французских слов, которых ему оказалось достаточно, чтобы представить себя, как Михаила Чемодурова, свою жену Иву и дочь Карину.

— Русский — произнес Чемодуров, хлопая себя по обширной груди.

— Русские? — Роджер изумленно уставился на них; Джейми же смотрел на них с восхищением.

— Я никогда не встречал русских, — сказал он. — Но что, по имя Христа, они здесь делают?

С некоторыми затруднениями этот вопрос был растолкован мистеру Чемодурову, который, засияв, указал рукой на причал.

— Les cochons, — сказал он. — Pour le Monsieur Wylie, [334]— он с надеждой поглядел на Джейми. — Месье Уайли?

Учитывая вызывающий слезы аромат, исходящий от всей троицы, упоминание о свиньях не вызвало никакого удивления. Связь между русскими свинарями и мистером Уайли была не так очевидна. Однако прежде чем вопрос был задан, раздался тяжелый удар потом громкий скрипящий звук, как если бы о причал ударился большой деревянный предмет. Следом последовал пронзительный хор из воплей и визга, в основном, свиного, но были и мужские голоса и один женский.

Чемодуров, двигаясь с поразительной для его комплекции скоростью, выскочил из сарая; Джейми и Роджер последовали за ним.

Роджер мельком заметил две лодки, привязанные к причалу, одной из которых являлся небольшой русский барк. Из другой лодки на причал лезли несколько мужчин, вооруженные пистолетами и ножами.

Увидев это, Джейми нырнул вбок и скрылся за маленьким сараем. Роджер схватился за пистолет, но колебался — бежать ему или стрелять. Колебание было слишком долгим. В ребра ему ткнулось дуло мушкета, выбивая дыхание, и чужие руки выхватили из-за его пояса пистолеты и кинжал.

— Не двигайся, парень, — произнес человек, держащий мушкет. — Дернешься, и я прострелю твою печень.

Он говорил без особой враждебности, но с достаточной убедительностью, так что Роджер решил не проверять его терпение. Он стоял тихо, подняв руки, и наблюдал.

Чемодуров без колебаний бросился на захватчиков, размахивая толстыми, как окорока, руками. Один человек оказался в воде, очевидно, сброшенный с причала; другого русский сжимал в своих смертоносных объятиях. Он игнорировал крики, угрозы и удары, сконцентрировавшись на человеке, которого убивал.

Крики и визг пронзили воздух; Ива и Карина помчались к лодке, где на палубе появились двое нападающих, каждый из которых держал меньшую версию Карины. Один из мужчин нацелил пистолет на женщин. Кажется, он нажал спусковой крючок; Роджер увидел искру и небольшую струйку дыма, но оружие не выстрелило. Женщины, не колеблясь ни минуты, с воплями набросились на него. Запаниковав, он бросил пистолет, отпустил девочку и прыгнул в воду.

Отвратительный глухой звук, оторвал Роджера от этой сцены. Один из мужчин с приземистой фигурой ударил Чемодурова по голове прикладом. Русский моргнул, затряс головой, и его хватка на жертве ослабла. Его противник оскалился и, покрепче ухватив оружие, нанес еще один удар. Глаза русского закатились, и он с грохотом свалился на причал, сотрясая доски.

Роджер переводил взгляд от человека к человеку, отчаянно ища Стивен Боннета. Однако не увидел и следа бывшего капитана «Глорианы».

Что пошло не так? Боннет не был трусом; он был прирожденным бойцом. Немыслимо, что он отправит людей вперед, а сам будет скрываться сзади. Роджер снова огляделся, стараясь найти его, но только укрепился в своем заключении, когда хаос вскоре прекратился. Стивена Боннета здесь не было.

Роджер не успел решить: был ли он разочарован этим или почувствовал облегчение. Мужчина, отправивший в нокдаун Чемодурова, повернулся к нему, и он узнал в нем Дэвида Анструтера, шерифа округа Оранж. Анструтер тоже узнал его — Роджер увидел, что тот сузил глаза — но не казался удивленным.

Сопротивление быстро прекратилось. Четыре русские женщины были окружены и с воплями и руганью препровождены в небольшой сарай; туда же поволокли Чемодурова, за которым на причале тянулся кровавый след.

В этот момент на краю платформы появилась пара ухоженных рук, и на нее из лодки вылез худощавый мужчина. Роджер без труда признал в нем мистера Лилливайта, одного из судей округа Оранж, даже при том, что тот был без парика и обычного темно-зеленого сюртука.

Для такого случая Лилливайт оделся в платье из простого черного сукна, хотя и прекрасного качества; на боку у него висел изящный меч. Он, не спеша, шел по причалу, оглядывая диспозицию. Роджер увидел, как его рот недовольно сжался, когда он увидел следы крови.

Лилливайт сделал жест мужчине, который держал Роджера, и он смог свободно вздохнуть, когда давление дула на его ребра исчезло.

— Мистер МакКензи, не так ли? — вежливо произнес судья. — А где же мистер Фрейзер?

Роджер ожидал этого вопроса, и у него было время подготовить ответ.

— В Уилмингтоне, — произнес он таким же вежливым тоном. — Однако вы далеко забрались, сэр.

Ноздри Лилливайта на мгновение сжались, словно почуяли неприятный запах.

— Не шутите со мной, сэр, — коротко произнес он.

— Я и не мечтал об этом, — уверил его Роджер, следя за парнем с мушкетом, который, казалось, собрался ткнуть его еще раз. — Хотя, если мы начали задавать подобные вопросы, тогда — где Стивен Боннет?

Лилливайт хохотнул, и даже в его бледных серых глазах появился намек на смех.

— В Уилмингтоне.

Возле локтя судьи появился потный Анструтер. Он кивнул Роджеру и мерзко усмехнулся.

— МакКензи. Рад видеть вас снова. Где ваш тесть, и что более важно — где виски?

Лилливайт нахмурился, глядя на шерифа.

— Вы не нашли его? Вы обыскали сараи?

— Да, обыскали. Ничего, кроме мусора, — он угрожающе приподнялся на носках. — Итак, МакКензи. Где вы его спрятали?

— Я ничего не прятал, — ответил Роджер ровным голосом. — Нет никакого виски, — он начал немного расслабляться. Где бы ни был Стивен Боннет, здесь его не было. Он не ожидал, что их уловка насчет виски так сработает, но…

Шериф ударил его в живот. Он согнулся, в глазах у него потемнело, и он изо всех сил пытался вдохнуть воздух, борясь с приливом паники, заново переживая повешение — темнота, нехватка воздуха…

Яркие плавающие пятна появились по краю поля зрения, и он сделал вдох. Он сидел на причале, раскинув перед собой ноги. Шериф держал его за волосы.

— Попробуйте еще раз, — посоветовал ему Анструтер, больно дергая за волосы. Боль сильно раздражала, и он со всей силы ударил шерифа кулаком по бедру. Мужчина взвизгнул, отпустил его и отскочил назад.

— Вы нашли вторую лодку? — сердито спросил Лилливайт, игнорируя состояние шерифа. Анструтер со злобой взглянул на Роджера, потер свое бедро и отрицательно покачал головой.

— Ничего, кроме свиней и девчонок. И откуда, мать твою, они здесь появились?

— Из России, — Роджер кашлянул, сжав зубы от взрыва боли, и медленно поднялся на ноги, держа руки на животе. Шериф нацелил кулак, но Лилливайт остановил его жестом, недоверчиво глядя на Роджера.

— Из России? Какое отношение они имеют к этому делу?

— Никакого, насколько я знаю. Они прибыли сразу после меня.

Судья что-то промычал с рассерженным видом. Он мгновение хмурился, размышляя, потом попробовал другой шаг.

— У Фрейзера была договоренность с Милфордом Лайоном. Теперь я взял на себя часть соглашения, принадлежащую Лайону. И будет лучше, если вы передадите виски мне, — сказал он, пытаясь выразить голосом деловитую вежливость.

— Мистер Фрейзер имеет другое соглашение, — ответил Роджер с такой же вежливостью. — Он послал меня сообщить об этом мистеру Лайону.

Это, казалось, озадачило Лилливайта. Он поджал губы, вытянул их трубочкой и вновь втянул, при этом пристально глядел на Роджера, словно пытался понять, правду ли тот говорит. Роджер ответил вежливым взглядом, надеясь, что Джейми вдруг не появится и не положит конец его истории.

— Как вы добрались сюда? — резко спросил Лилливайт. — Если вы не прибыли на той лодке?

— Я пришел по суше из Эдентона, — благословляя Даффа за информацию, Роджер небрежно махнул через плечо. — Здесь есть дорога из ракушечника.

Оба мужчины уставились на него, но он ответил им недрогнувшим взглядом.

— Что-то подозрительно попахивает, и это не из болота, — Анструтер принюхался и громко фыркнул. — Фу, ну и вонь!

Лилливайт проигнорировал его замечание, но продолжил смотреть на Роджера суженными глазами.

— Думаю, я должен задержать вас на некоторое время, мистер МакКензи, — сказал он и повернулся к шерифу. — Поместите его вместе с русскими, если они таковыми являются.

Анструтер с готовностью ткнул Роджера мушкетом, направляя его к сараю, где были заперты русские. Роджер сжал зубы, задаваясь вопросом, как высоко подпрыгнет шериф, если поднять его и швырнуть на доски причала.

Русские собрались в углу сарая; женщины хлопотали вокруг раненного отца и мужа, но обратили внимание на вошедшего Роджера и завалили его градом непонятных восклицаний и вопросов. Он улыбнулся им и, махнув рукой с просьбой замолчать, прижался ухом в стенке, пытаясь расслышать, что собираются делать Лилливайт и его шайка.

Он надеялся, что они поверят в его историю и отправятся восвояси; они могут сделать это, как только убедятся, что виски здесь нет. Однако ему пришла в голову другая возможность, которая заставила его почувствовать себя неуютно.

Из их поведения было совершенно ясно, что они собирались захватить виски любой ценой. И Лилливайту, как окружному судье, не понравится, если его имя свяжут с контрабандистами и пиратами.

Вряд ли Роджер мог значительно повредить его репутации, такие дела были широко распространены по побережью. Однако он был здесь один, или, по крайней мере, Лилливайт так думал.

Ясно, что между Лилливайтом и Стивеном Боннетом существует какая-то связь, и если Роджер с Джейми Фрейзером станут делать расспросы, об этой связи могут пойти слухи. Был ли Лилливайт замешан в чем-то достаточно опасном, чтобы посчитать необходимым убрать Роджера для предотвращения таких слухов? У него было нехорошее чувство, что судья и Анструтер могут прийти к такому заключению.

Они могли увести его в болота, там убить и утопить тело в трясине, а потом вернуться к своим компаньонам и заявить, что он вернулся в Эдентон. Даже если кого-нибудь из банды Лилливайта смогут выследить и заставят его говорить — хотя оба случая представляются маловероятным — ничего нельзя будет доказать.

Снаружи раздавались громкий стук и грохот, потом отдаленные выкрики, когда после обыска сараев бандиты переместились к ближайшему болоту.

Роджеру пришло в голову, что Лилливайт и Анструтер, вероятнее всего, намеревались убить его и Джейми после захвата виски. А теперь им просто не оставалось ничего другого. Что касается русских — они расправятся и с ними? Он надеялся, что нет, но ничего нельзя было сказать наверняка.

По жестяной крыше сарая негромко застучал начавшийся дождь. Великолепно, если порох отсыреет, они не смогут его застрелить. Им придется перерезать ему горло. Его надежда, что Джейми объявится не слишком рано, сменилась на упование, что он явится не слишком поздно. А что касается того, что он станет делать, если и когда он действительно появится…

Мечи. Остались ли они в углу сарая, где они их положили? Дождь стал стучать громче, чтобы можно было слышать, что происходит снаружи; он оставил свой пост и пошел искать их.

Русские все еще смотрели на него с опаской и тревогой. Он улыбнулся и кивнул им, делая отстраняющие жесты, чтобы убрать их с дороги. Да, мечи были на месте, и это дало ему маленькую надежду.

Чемодуров уже пришел в сознание; он произнес что-то нечленораздельным голосом; Карина встала и подошла к Роджеру. Она мягко похлопала его по руке и взяла один из мечей. Вытащив его из ножен со свистящим звуком, который заставил всех подскочить, а потом нервно рассмеяться, она закинула его на плечо, как бейсбольную биту, и подошла к двери, заняв возле нее позицию.

— Великолепно, — сказал Роджер и одобрительно улыбнулся ей. — Если кто-нибудь сунет голову, ты ее снесешь, да? — он показал рубящий жест, и русские издали громкие звуки поддержки. Одна из младших девочек подошла и потянулась за другим мечом, но он улыбнулся и показал, что он оставит его себе, но, все равно, спасибо.

К его удивлению, она покачала головой, говоря что-то по-русски. Он приподнял брови и беспомощно покачал головой. Тогда она схватила его за руку и заставила пойти с собой в угол.

Русские не теряли времени даром. Они собрали из досок удобную лежанку для раненного мужчины и открыли небольшой люк в полу, который использовался во время отлива, чтобы приплывшие в это время лодки разгружались прямо в сарае.

Прилив сейчас отступил, и до темной поверхности воды было более шести футов. Он разделся до брюк и повис на руках, держась за край люка и вглядываясь вниз — не было ли там опасной отмели.

Однако он погрузился в воду с головой, образовав струю серебристых пузырей, потом ноги его коснулись дна, и он со свистящим звуком выскочил на поверхность. Помахав рукой лицам, склонившимся над люком, он направился к дальнему концу причала.

С его позиции на крыше сарая Джейми оценивал манеру судьи двигаться и то, как он прикасался к оружию. Рука Лилливайта нервно поглаживала рукоятку меча. Длинный замах, хорошая хватка, быстрота, хотя и несколько дерганная. Носить меч при данных обстоятельствах означает и привычку к оружию, и любовь к нему.

Он не мог видеть Анструтера, который прижался спиной к стене под нависающей крышей, но шериф его мало беспокоил. Хотя и драчун, но руки коротки.

— Мы убьем их всех. Только так будет безопасно.

Лилливайт согласился, однако с долей сомнения в голосе.

— Может быть. Мы не должны оставлять свидетелей, которые могут заговорить. Вероятно, мы сможем убрать Фрейзера и МакКензи без лишнего шума, но так много… Эти русские, они иностранцы и, кажется, вообще не говорят по-английски…

— Да, а как они прибыли сюда, хотел бы я знать? Я уверен, они появились здесь не случайно. Кто-то знает о них, кто-то придет сюда, разыскивая их, и кто бы это ни был, он станет с ними разговаривать. И я попаду в неприятную ситуацию. Они и так слишком много видели, а если вы хотите и дальше использовать это место…

Дождь еще не разошелся, но лил непрерывно. Джейми повернул голову, чтобы убрать влагу с глаз, потершись лицом о плечо. Он лежал, распластавшись на жестяной крыше, раскинув руки и ноги, как лягушка, чтобы не скатиться вниз. Он пока не смел пошевелиться. Однако дождь шелестел по воде и звонко стучал по крыше, и если он еще немного разойдется, то покроет любой шум, который он может произвести.

Он слегка переместил свой вес, ощущая давление кинжала под тазовой костью. Пистолеты лежали рядом с ним, вероятно, уже бесполезные из-за дождя. В настоящий момент его единственным оружием оставался кинжал, и он больше подходил для нападения из засады, чем для прямой атаки.

— …отправим людей на лодке. А мы пойдем дорогой…

Они продолжали негромко разговаривать, но он был уверен, что решение уже принято. Лилливайту нужно было только убедить себя, что убийство является необходимостью, и что оно не займет много времени. Но сначала они отошлют людей; судья совершенно правильно опасался свидетелей.

Он мигнул, смаргивая влагу из глаз, и поглядел на большой сарай, где были заперты Роджер Мак и русские. Сараи располагались почти вплотную друг к другу; расстояние между жестяными крышами было не больше трех, четырех футов. Между сооружением, на крыше которого он лежал, и местом заключения находился всего лишь один сарай. Ладно, тогда.

Он обманет их, двигаясь по крышам, и доверится дождю и удаче, надеясь, что Лилливайт и Анструтер не посмотрят вверх. Он спрячется над дверью, и когда они, приступая к своему черному делу, откроют ее, он бросится сверху на судью и при удаче сломает ему шею или покалечит. Без сомнения, Роджер Мак выбежит и поможет ему справиться с шерифом.

Это был лучший план, который он мог придумать при данных обстоятельствах — и довольно хороший, решил он. Если он не поскользнется и не сломает себе шею. Или ногу. Он согнул левую ногу, чувствуя небольшое онемение в икре. Нога зажила, но некоторая слабость в ней оставалась. Он хорошо справлялся с ней во время ходьбы, но прыжки по крышам…

— А, ладно, нужда заставит, — пробормотал он. Если случится, что он снова покалечит ногу, то ему остается надеяться, что шериф убьет его, потому что Клэр точно это сделает.

Эта мысль заставила его улыбнуться, но он не мог думать о ней сейчас. Позже, когда все будет закончено. Мокрая рубашка прилипла к плечам, и дождь звенел по жестяной крыше, как волшебные колокольчики. Осторожно пятясь назад, он встал на колени и заглянул вниз, готовый в любой момент распластаться по крыше.

На пристани никого не было. Четверо мужчин, не считая Лилливайта и шерифа, по пояс в траве бродили по размякшей земле к югу от него. Он глубоко вздохнул и подобрал под себя ноги, готовясь к прыжку, но когда он поворачивался, то уголком глаза уловил какое-то движение и замер.

Благой Христос! Из леса выходили люди. Но мгновение он подумал, что это пополнение для Лилливайта, но потом понял, что все люди, кроме одного, были черными.

«Les Cochons, — сказал русский. — Pour le Monsieur Wylie». А вот и сам месье Уайли идет с рабами, чтобы забрать своих свиней.

Он снова лег на живот и пополз по мокрой жести к коньку крыши. «Это еще вопрос, — подумал он, — будет ли Уайли расположен помочь ему». Но он совершенно был уверен, что человек имел резон спасти русских.

Вода была холодной, но не ледяной, и приливной поток был еще слабым. Однако повреждения в горле из-за повешения и иссушающего огня в тростниках, сделали его дыхание не таким легким, как раньше, и Роджеру приходилось подниматься на поверхность глотнуть воздуха каждые три-четыре шага.

— «С алых губок, как у вишни, — иронически пропел он про себя, выныривая в очередной раз, — пузыри пошли струей». [335]Он сделал длинный глоток воздуха и побрел в воде, прислушиваясь. Сначала он направился к южной оконечности пристани, но, услышав над собой голоса, изменил направление. Сейчас он скрывался в тени русской лодки на северном конце пристани.

Запах свиней был подавляющим, и борт лодки глухо стучал о сваи. Христос, они пересекли на ней океан? По крайней мере, деревянный борт суденышка так и выглядел, весь разбитый и потрескавшийся.

Никаких голосов поблизости не было слышно. Шел довольно сильный дождь, и его стук по дереву и воде канала покроет любой шум от него самого. Тогда, вперед. Он наполнил воздухом легкие и шагнул из-под платформы в дождливый день.

Он плыл изо всех сил, стараясь сильно не плескать, и каждый момент ожидая мушкетную пулю между лопатками. Он наткнулся на растения, почувствовал, как меч-трава располосовала его руки и ноги, и морская вода, попавшая в раны, вызвала острую боль, потом встал на четвереньки и пополз к берегу сквозь болотную растительность.

Наконец, он остановился, тяжело дыша, и задался вопросом, что, черт побери, ему делать дальше. Выбраться из заточения — это хорошо, но сейчас у него не было никакого плана. «Найти Джейми», — предположил он. Если он сможет сделать это и не попасть в лапы бандитов.

Эта мысль словно материализовалась, он услышал хлюпанье и шелест; кто-то медленно шел по болоту недалеко от него. Ищут. Он замер, надеясь, что шум дождя скроет его громкое и хриплое дыхание.

Ближе. Проклятие, они подходили ближе. Он стал ощупывать пояс, но кинжал был утерян где- то в воде. Он приготовился вскочить и бежать.

Тут трава над его головой внезапно раздвинулась, и он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы избежать копья, которое воткнулось в место, где он только что лежал.

Кончик копья дрожал в шести дюймах от его лица. С другой стороны копья на него, широко открыв рот, уставился негр с глазами-блюдцами от удивления. Негр закрыл рот, моргнул и произнес обвиняющим тоном:

— Вы не опоссум!

— Нет, — ответил Роджер. Он провел дрожащей рукой по груди, уверяясь, что сердце все еще находится там. — Я сожалею.

«Филипп Уайли выглядит дома совсем не так, как в обществе», — подумал Роджер. Одетый для ловли свиней в свободные брюки и фермерскую рубаху, промокшую от дождя, без всякого парика, пудры и мушек, он продолжал оставаться изящным и стройным, но выглядел уже нормальным и довольно адекватным мужчиной. Он также выглядел более умным, хотя постоянно разевал рот и часто прерывал Джейми своими вопросами и замечаниями.

— Лилливайт? Рэндалл Лилливайт? Но что он может…

— Внимательнее, человек, — нетерпеливо прервал его Джейми. — Я говорю вам сейчас и скажу больше позднее, но он и этот шериф собираются разделать ваших русских, как рождественскую ветчину, если мы не предпримем что-либо в ближайшую минуту.

Уайли впился взглядом в Джейми, потом подозрительно посмотрел на полуголого Роджера, промокшего и покрытого кровью и грязью.

— Он прав, — каркнул Роджер, откашлялся и повторил снова более твердо. — Он прав; времени нет.

Уайли сжал губы в тонкую ниточку и сильно выдохнул через нос. Он оглянулся на своих рабов, как если бы пересчитывая их. Полдюжины мужчин, вооруженных крепкими палками. Один или два имели за поясами тростниковые ножи. Уайли кивнул, приняв решение.

— Идем, тогда.

Опасаясь предательского хруста ракушечной дороги, они медленно двинулись через болото.

— Почему свиньи? — услышал Роджер вопрос Джейми; он и Уайли шли впереди.

— Не свиньи, — ответил Уайли. — Русские кабаны. Для охоты, — он говорил довольно гордо, сбивая траву своей палкой. — Говорят, что из всей дичи, русский кабан самый опасный и коварный противник. Я предполагаю выпустить их в своих лесах и дать им размножиться.

— Вы хотите охотиться на них? — Джейми казался немного недоверчивым. — Вы когда-либо охотились на кабана?

Роджер видел, как плечи Уайли слегка напряглись под мокрой рубахой. Дождь стал слабее, но все еще продолжался.

— Нет, — ответил он. — Еще нет. А вы?

— Да, — сказал Джейми, но мудро не стал вдаваться в подробности.

Когда они приблизились к причалу, Роджер заметил движение; маленькая лодка уплывала.

— Они прекратили искать меня или виски и отослали своих людей, — Джейми провел рукой по лицу, сгоняя влагу. — Что скажите, Уайли? Нельзя терять ни секунды. Русские находятся на причале в самом большом сарае.

Приняв решение, Уайли стал решительным.

— Штурмовать крепость, — коротко произнес он.

Он махнул рукой, приказывая рабам следовать за ним, и бегом направился к причалу. Вся компания свернула на дорогу из ракушечника и понеслась по ней с грохотом, как лавина. «Это должно помешать Лилливайту и Анструтеру убить русских», — подумал Роджер.

Босой Роджер бежал по болоту и в результате отставал от остальных. Он увидел, как из сарая высунулось удивленное лицо и тут же скрылось внутри.

Джейми тоже увидел его и издал один из своих диких горских криков. Уайли от неожиданности дернулся, но присоединился к нему с ревом: «Выходите оттуда вы, ублюдки!» Поощренные таким примером, негры тоже начали кричать, с энтузиазмом размахивая палками.

Они были разочарованы, когда, ворвавшись на пристань, не обнаружили здесь никого, кроме русских, которые едва не снесли голову Филиппу Уайли, без предупреждения ворвавшемуся в сарай.

Быстрый поиск в лодке русских и ближайшем болоте не показал и следа Лилливайта с Анструтером.

— Скорее всего, они спрятались там, — сказал один из рабов, кивая головой в сторону наносных островов. — Мы идем охотиться на них?

Это был мужчина, который обнаружил Роджера, и, очевидно, он все еще надеялся на удачную охоту.

— Они уплыли, — коротко произнес Уайли. Он указала на небольшой заливчик рядом с пристанью. — Проклятие, они взяли мою лодку.

Он рассержено отвернулся и начал отдавать распоряжения относительно разгрузки и помещения в загон кабанов. Чемодуров и его семья собрались идти к плантаторскому дому; при этом девушки то бросали изумленные взгляды на черных рабов, то исподтишка посматривали на Роджера. Последний уже надел рубашку и башмаки, однако его мокрые брюки все еще прилипали к телу.

Один из рабов появился из сарая с охапкой брошенного оружия и напомнил таким образом Уайли его обязанности хозяина.

— Я очень обязан вам за спасение моей собственности, сэр, — сказал он Джейми и сделал официальный поклон. — Позвольте мне предложить вам и мистеру МакКензи свое гостеприимство.

Он казался не в восторге от этой мысли, заметил Роджер, но, тем не менее, он предложил.

— Я обязан вам, сэр, за сохранение наших жизней, — произнес Джейми с равной чопорностью и возвратил поклон. — Я благодарю вас, но…

— Мы были бы рады, — прервал его Роджер. — Спасибо. — Он решительно потряс руку Уайли, несказанно удивив того, и, схватив Джейми за руку, потащил его в сторону дороги из ракушечника прежде, чем тот смог возразить. «Есть место и время быть высокомерным, — подумал он, — но это не тот случай».

— Послушайте, вам не обязательно целовать человеку задницу, — сказал он в ответ на возмущенное бормотание Джейми, когда они брели к лесу. — Пусть его дворецкий даст нам сухие полотенца и обед, и мы тут же уйдем. А Уайли пусть занимается своими свиньями. Я не завтракал, и вы тоже. И если нам придется идти пешком в Эдентон, я не намерен шагать с пустым желудком.

Упоминание о еде, казалось, смирило Джейми, и когда они достигли леса, ими овладела легкомысленная жизнерадостность. Роджер задался вопросом, такое ли чувство испытываешь после боя — огромное облегчение от того, что ты жив и не ранен, и от этого хочется смеяться и валять дурака.

Не сговариваясь, они решили оставить обсуждение недавних событий — и предположения относительно местонахождения Стивена Боннета — на потом.

— Русские кабаны, ради Христа, — сказал Джейми, встряхиваясь, как собака. — И я сомневаюсь, что этот человек видел кабанов когда-нибудь в своей жизни. Он сможет убить себя, не прибегая к таким дорогостоящим расходам.

— Как вы думаете, во сколько это ему обошлось? Похоже, больше денег, чем мы сможем наскрести за десять лет? Представьте себе, везти свиней за шесть тысяч миль. — Роджер покачал головой, пораженный этим.

— Ну, если быть справедливым, это не просто свиньи, — сказал Джейми терпимо. — Разве ты не видел их?

Роджер видел, только очень коротко. Рабы гнали одного из них через причал, когда он вышел из сарая со своей одеждой. Животное было огромное и волосатое с длинными желтыми клыками, которые выглядели довольно зловеще.

Однако оно было изморено длительным морским путешествием, ребра выделялись под шкурой, щетина на которой была наполовину вытерта. Кабан еще не привык к суше, и его походка была шатающейся, как у пьяного. Он вращал глазами и панически визжал, когда рабы кричали и тыкали его своими палками. Роджер почувствовал жалость к нему.

— О, они довольно большие, — сказал он. — И я полагаю, что как только они поправятся, будет на что посмотреть. Интересно, как им здесь понравится после России? — Он махнул рукой на чахлый лес вокруг. Воздух был влажен от дождя, но под деревьями упавшие желуди оставались почти сухими и приятно хрустели под их башмаками.

— Ну, здесь много желудей и корешков, — заметил Джейми, — и время от времени случайный негр для развлечения. Думаю, они будут здесь процветать.

Роджер рассмеялся, а Джейми весело хмыкнул.

— Ты думаешь, я шучу, да? Ты тоже никогда не охотился на кабанов, как я предполагаю?

— Ммфм. Возможно, мистер Уайли пригласит нас приехать и…

Затылок его взорвался, и все исчезло.

Через некоторое время он начал осознавать себя. Главным образом боль, настолько сильную, что казалось предпочтительнее находиться без сознания. Но он также ощущал камешки и листья, к которым он прижимался лицом, и какие-то звуки поблизости. Стук, звон и выкрики дерущихся мужчин.

Он собрался с силами и поднял голову, хотя усилие вызвало разноцветный фейерверк в его глазах и страшную головную боль. Он, стиснув зубы, приподнялся на руках, через мгновение его зрение прояснилось, хотя все вокруг выглядело расплывчатым.

Они были футах в десяти от него, а деревья и кусты частично закрывали их драку. Он уловил «Dhia!» среди возни и кряхтения и почувствовал острое облегчение. Значит, Джейми жив.

Роджер встал на колени, шатаясь, и оставался так некоторое время с пропадающим и появляющимся зрением. Когда оно стабилизировалось, он увидел невдалеке от себя меч, полузасыпанный песком и листьями. Один из его пистолетов был при нем, но он не смог бы удержать его, даже если бы порох был сухой.

Он долго возился, но когда его рука втиснулась в чашу меча, он почувствовал себя лучше; теперь он не уронит его. Что-то влажное текло по шее — кровь, дождь? Неважно. Он ухватился рукой за дерево и, пошатываясь, сделал шаг.

Он чувствовал себя, как тот кабан, с незнакомой предательской почвой под ногами. Потом он на что-то наступил и упал, сильно приложившись локтем. С трудом приподнявшись, он увидел, что наступил на ногу Анструтера. Шериф лежал на спине с открытым ртом и выглядел очень удивленным. Его шею пересекал большой разрез, и вокруг было много крови, ржавой и зловонной.

От шока он тут же оказался на ногах, не помня каким образом. Перед ним маячила спина Лилливайта в мокрой прилипшей к телу рубахе. Судья сделал выпад с выкриком, отступил, ударил, парировал…

Роджер потряс головой, пытаясь избавиться от этих идиотских фехтовальных терминов, потом остановился, задыхаясь от боли. На лице Джейми застыла улыбка маньяка; он, оскалившись, следил за оружием противника. Но он все же увидел Роджера.

— Роджер! — крикнул он задыхающимся голосом. — Роджер, charaid!

Лилливайт, однако, не обернулся, а бросился вперед.

— Я не… глупый… — выдохнул он.

Роджер понял: Лилливайт решил, что Джейми обманывал его, чтобы заставить обернуться. Его зрение снова замерцало по краям, и он ухватился за дерево, чтобы остаться на ногах.

— Эй… — хрипло позвал он, не имея сил придумать другие слова. Он поднял меч, конец которого задрожал. — Эй!

Лилливайт отступил, развернулся и уставился на него круглыми от удивления глазами. Роджер вслепую сделал выпад, не целясь, но со всей силы, какая еще осталась в его теле.

Меч вошел в глаз Лилливайта, и дрожь пробежала по руке Роджера, когда лезвие проскребло по кости и вошло во что-то мягкое, где и завязло. Он хотел бросить меч, но его рука застряла в чаше гарды. Лилливайт замер, и Роджеру показалось, что жизнь мужчины стекла по лезвию меча в его ладонь и вверх по руке, сотрясая ее, как электрический ток.

Запаниковав, он стал дергать и крутить меч, безуспешно пытаясь вытащить его. Лилливайт дернулся и безвольно упал на спину, шлепнувшись, как огромная мертвая рыба.

Потом Джейми схватил его, испуганного и слепого от боли, за запястье и освободил от меча. Обхватив Роджера рукой, отвел его в сторону и поддерживал его голову, и похлопывал по спине, бормоча успокоительные гэльские слова, пока того рвало. Отер его лицо и шею пригоршней мокрых листьев, утер сопли из его носа рукавом своей рубашки.

— С вами все в порядке? — пробормотал Роджер.

— Да, прекрасно, — ответил Джейми и снова похлопал его. — С тобой тоже все в порядке, да?

Наконец, он снова был на ногах. Его голова все еще болела, но теперь эта боль казалась отделенной, находясь где-то рядом, но не трогая его.

Лилливайт лежал на листьях, слепо уставившись вверх. Роджер закрыл глаза и сглотнул. Он услышал, как Джейми, что-то проворчал себе под нос, потом кряхтение и шорох листьев с глухим стуком. Когда он открыл глаза, Лилливайт лежал лицом вниз; к его мокрой спине прилипли скорлупки желудей и песок.

— Идем, — Джейми обнял его за плечи. Роджер махнул свободной рукой в сторону тел.

— Они. Что делать с… ними?

— Оставим их свиньям.

Роджер уже мог идти сам, когда они вышли из леса, хотя его временами заносило то в одну, то в другую сторону. Перед ними появился дом Уайли, красивое строение из красного кирпича. Они прошли через лужайку, не обращая внимания на нескольких слуг, которые собрались возле одного окна наверху и указывали на них пальцами, переговариваясь между собой.

— Почему? — спросил Роджер, останавливаясь на минутку, чтобы отряхнуть листья. — Они сказали?

— Нет, — Джейми вытянул из рукава мокрый кусочек ткани, который был когда-то носовым платком и прополоскал его в декоративном фонтане. Вытерев им лицо, он критически осмотрел его и снова прополоскал в фонтане.

— Сначала я услышал глухой стук, когда Анструтер ударил тебя… вот, возьми, твоя голова все еще кровоточит. Я обернулся и увидел, что ты лежишь на земле, и в тот же момент ниоткуда прилетел меч, черкнув меня по ребрам. Видишь, вот здесь? — он просунул пальцы в большую дыру в своей рубахе и пошевелил ими. — Я нырнул за дерево и успел вытащить клинок. Но ни один из них не произнес ни слова.

Роджер осторожно приложил предложенный платок к затылку. Он со свистом потянул воздух сквозь зубы, когда холодная вода коснулась раны.

— Дерьмо. Или моя голова ничего не соображает от удара, или здесь нет никакого смысла. Зачем, ради Христа, они так старались убить нас?

— Потому что хотели убить, — логично заметил Джейми и засучил рукава, чтобы помыть руки в фонтане. — Или кто-то еще.

Боль снова заняла место в голове Роджера. Он снова почувствовал себя разбитым.

— Стивен Боннет?

— Если бы я играл в карты, я бы сделал на это большую ставку.

Роджер прикрыл один глаз, чтобы Джейми прекратил двоиться в его глазах.

— Вы играете в карты. Я видел это.

— А вот и они.

Джейми рассеянно провел рукой по своим спутанным волосам и повернул к дому. Карина и ее сестры, появившиеся в окне, с энтузиазмом махали им руками.

— Что я очень хотел бы знать — это где сейчас Стивен Боннет?

— В Уилмингтоне.

Джейми развернулся, хмуро глядя на него.

— Что?

— В Уилмингтоне, — повторил Роджер. Он осторожно открыл глаз, но все оказалось в порядке. Джейми был в единственном экземпляре. — Это мне сказал Лилливайт, но я подумал, что он пошутил.

Джейми мгновение смотрел на него.

— Боже, я надеюсь, что он пошутил.

Глава 103 Среди миртов

Уилмингтон

По сравнению с Фрейзерс-Риджем Уилмингтон являлся настоящей метрополией. Здесь было на что посмотреть, и в других обстоятельствах мы, женщины, с удовольствием насладились бы его чудесами. Однако из-за отсутствия Роджера и Джейми, а также характера дела, из-за которого они отсутствовали, нас мало что могло заинтересовать.

Не то, что бы мы не пытались отвлечься. Ночами, проводя бесконечно тянущиеся часы, прерываемые детским плачем, мы воображали самые страшные кошмары. Я сильно сожалела, что Брианне пришлось увидеть происходившее после сражения при Аламансе: воображать ужасы, основанные на страхе, было очень плохо, но ужасы, основанные на близком знакомстве с видом искалеченной плоти, раздробленными костями и неподвижными мертвыми глазами, были гораздо хуже.

Просыпаясь утром среди спутанных простыней с усталыми глазами, мы одевали и кормили детей, а потом выходили в город и пытались отвлечься от навязчивых мыслей, посещая конные скачки, магазины или музыкальные вечера, которые каждую неделю друг за другом проводили две самые известные дамы в городе: миссис Кроуфорд и миссис Даннинг.

Вечер у миссис Даннинг имел место на следующий день, после того как уехали Джейми и Роджер. Игра на арфе, скрипке, клавесине и флейте чередовались с декламацией стихов — по крайней мере, так их объявили — и «Комическими и трагическими песнями», которые исполнял мистер Ангус МакКаскилл, известный и весьма учтивый владелец самой большой столовой в Уилимнгтоне.

Трагические песни оказались намного более забавными, чем комические, вследствие привычки МакКаскилла к закатыванию глаз во время печальных куплетов, как будто стихи были написаны на внутренней стороне его черепа. Я, однако, принимала соответствующее случаю выражение спокойного одобрения и кусала щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Брианна даже не удосуживалась принимать вежливый вид. Она сидела, уставившись на выступающих таким пристальным тяжелым взглядом, что смущала некоторых музыкантов, которые нервно посматривали на нее и перебирались на другую сторону комнаты, так чтобы их разделял клавесин. Однако ее настроение не имело никакого отношения к исполнению, а скорее к спору, который предшествовал отъезду мужчин.

Он был длительным, страстным и велся тихими голосами, когда на закате солнца мы вчетвером ходили взад и вперед по причалу. Брианна была отчаянна, красноречива и напориста. Джейми был спокоен, холоден и непреклонен. Я держала рот закрытым, но была в этом более упорна, чем они. Я не могла с чистой совестью принять сторону Брианны — я знала, что представляет собой Стивен Боннет. Но я не могла примкнуть и к Джейми — я знала, что представляет собой Стивен Боннет.

Я также хорошо представляла способности Джейми, и хотя при мысли о том, что ему придется иметь дело с этим опасным человеком, я чувствовала себя так, словно меня подвесили на истертой веревке над бездонной пропастью, я знала, что было мало мужчин, лучше подходящих для этой задачи. Кроме наличия необходимых смертельных навыков, которыми он, конечно, обладал, во всем этом был замешан вопрос чести.

Джейми был горцем. И хотя Господь заявил, что месть принадлежит Ему, ни один знакомый мне горец никогда не подумает, что в этом деле можно оставить Бога без помощи. Господь создал мужчину с определенными целями, и самой первой задачей в этом списке была защита семьи и ее чести, чего бы это не стоило.

То, что Боннет сделал с Брианной, не было тем преступлением, которое Джейми мог простить, а тем более забыть. Кроме мести и устранения угрозы, которую тот представлял для Бри и Джемми, Джейми чувствовал себя ответственным, по крайней мере, частично за тот вред, который Боннет мог причинить не только нашей семье, но другим людям. Однажды он помог преступнику избежать виселицы, и он не успокоится, пока не исправит эту ошибку. Так он сказал.

— Отлично! — прошипела в ответ Брианна, сжимая кулаки. — Ты успокоишься. Просто великолепно! И как, ты думаешь, будем спокойны мы с мамой, если ты или Роджер будете мертвы?

— Ты предпочитаешь, чтобы я был трусом? Или твой муж?

— Да!

— Нет, это неправда, — произнес он с уверенностью. — Ты думаешь сейчас так, потому что напугана.

— Конечно, я боюсь! И мама тоже, только она не скажет этого, потому что думает, что ты в любом случае отправишься драться.

— Если она так думает, то она права, — сказал Джейми, искоса кидая на меня взгляд с намеком на улыбку в нем. — Она давно знает меня, не так ли?

Я взглянула на него, покачала головой и отвернулась прочь, сжав губы и смотря на мачты кораблей в бухте, пока аргументы продолжались.

Конец спору положил Роджер.

— Брианна, — произнес он мягко, когда она сделала паузу для вдоха. Она повернула к нему лицо, искаженное мукой, и он положил руку на ее плечо. — Я не позволю, чтобы этот человек жил в одном мире с моими детьми, — сказал он, — или с моей женой. Мы идем… с твоего благословления или без него.

Она потянула воздух, закусила губу и отвернулась. Я видела, как слезы до краев наполнили ее глаза, и горло дернулось, когда она сглотнула. Больше она ничего не сказала.

Какие бы слова она ему не сказала, они были произнесены ночью в их постели. Я дала благословение Джейми и прощание в такой же темноте, не произнося ни слова. Я не могла. Он сделает это, что бы я ни говорила.

Той ночью никто из нас не спал; мы лежали в объятиях друг друга, осознавая каждое вздох и каждое движение тела, и когда в ставнях появились трещины серого цвета, мы встали. Он чтобы сделать приготовления, я — потому что не могла лежать и наблюдать, как он уходит.

Когда он уходил, я встала на цыпочки и, поцеловав его, прошептала единственно важную вещь на свете.

— Вернись, — сказала я. Он улыбнулся и заправил локон за мое ухо.

— Ты помнишь, что я сказал тебе на Аламансе? На этот раз этого тоже не случится, сассенах. Мы оба вернемся.

Музыкальный салон у миссис Кроуфорд, который проводился следующим вечером, имел тот же состав исполнителей, что и у миссис Даннинг, но с одним отличием; именно здесь я впервые учуяла запах миртовых свечей.

— Что за приятный запах? — спросила я у миссис Кроуфорд во время перерыва, принюхиваясь к свечам в канделябрах, стоящих на клавесине. Свечи были восковыми, но их аромат был тонкий и пряный, напоминая запах плодов лавра, но более легкий.

— Восковый мирт, — ответила она, польщенная моим интересом. — Я не делаю из него свечи, хотя некоторые делают. Однако для этого нужно огромное количество ягод; только вообразите, восемь фунтов ягод, чтобы получить один фунт воска! Моя рабыня собирала ягоды целую неделю, а их хватило бы только на дюжину свечей. Я просто смешиваю ягоды с обычным пчелиным воском. Должна сказать, я в восторге от полученного результата. Действительно приятный аромат, не правда ли?

Она наклонилась ко мне ближе и понизила голос до конфиденциального шепота.

— Говорят, что в доме миссис Даннинг вчера пахло так, словно у повара подгорел картофель!

На третий день, имея перед собой выбор: просидеть весь день с тремя маленькими детьми в наших тесных номерах, или отправиться смотреть значительно уменьшившиеся останки кита, я заимствовала несколько ведер у нашей хозяйки, миссис Бамс, собрала корзинку для пикника и выстроила свои войска в поход за фуражом.

Брианна и Марсали согласились с моим предложением, если не с энтузиазмом, то с готовностью.

— Любое дело лучше, чем сидеть и волноваться, — сказала Брианна. — Любое!

— Да, лучше, чем вонючие подгузники и прокисшее молоко, — добавила Марсали, которая обмахивалась книжкой и выглядела бледной. — Мне нужно немного воздуха.

Я слегка сомневалась в способности Марсали много ходить, учитывая ее живот — она была на седьмом месяце — но она уверяла, что ходьба пойдет ей только на пользу, а Брианна и я поможем ей нести Джоан.

Как обычно при путешествии с детьми, наш выход надолго затянулся. Джоан отрыгнула картофельное пюре на свое платье, Джемми совершил большой антисанитарный проступок, а Герман исчез во время беспорядка, возникшего по причине этих напастей. Он был обнаружен после получасового поиска, в который была вовлечена вся улица, за платной конюшней, где он увлеченно забрасывал конскими яблоками проезжающие кареты и повозки.

Насильно всех помыв, переодев и — это касается Германа — пригрозив смертью через расчленение, мы, наконец, спустились вниз и обнаружили что мистер Бамс выкатил старую козью тележку, которую он любезно предложил нам. Коза, однако, ела крапиву в ближайшем огороде и не желала быть пойманной. После четверти часа бесполезной погони Брианна объявила, что она сама потянет тележку.

— Миссис Фрейзер, миссис Фрейзер! — мы были уже на полпути вниз по улице с детьми, ведрами и корзинкой для пикника, погруженными в тележку, когда миссис Бамс выскочила из гостиницы с кувшином слабого пива в одной руке и древним кремниевым пистолетом в другой.

— Змеи, — пояснила она, вручая мне последний предмет. — Моя Энни говорит, что она видела, по крайней мере, дюжину змей, когда последний раз ходила за город.

— Змеи, — сказала я, с нежеланием принимая пистолет и принадлежности к нему. — Спасибо.

Учитывая то, что «змея» может означать любого представителя этого вида от мокасиновой змеи до безобидного ужа, а также замечательный талант Энни Бамс в области мелодрамы, я особенно не обеспокоилась. Я подумала бросить пистолет в тележку, но кинув взгляд на Германа и Джемми, восседающих в ней с видом ангелоподобной невинности, передумала. Оставлять рядом с ними даже незаряженное оружие было весьма опрометчиво. Вместо этого я положила его в ягодное ведро, а ведро взяла в руку.

День был пасмурным и прохладным, легкий бриз дул с океана. Воздух был влажен, и я подумала, что, вероятно, будет дождь, но в данный момент погода была хороша, и песчаная почва, плотная от предыдущих дождей, сделала ходьбу приятной.

Следуя указаниям миссис Кроуфорд, мы прошли по пляжу около мили и оказались на краю густого прибрежного леса, где сосны с редкими ветвями соседствовали с мангровыми деревьями и пальметто. Я закрыла глаза и сделала вдох; ноздри мои затрепетали от опьяняющей смеси запахов: море и мокрый песок, сосновая смола и морской воздух, последние слабые дуновения от останков кита и аромат того, что я искала — свежий, резковатый запах воскового мирта.

— Туда, — произнесла я, указывая в заросли растительности. Путь для тележки теперь был затруднен; мы оставили ее и стали медленно пробираться в лес, позволив мальчикам носиться с дикими криками в погоне за маленькими крабами и яркими птицами. Марсали несла Джоан, которая свернулась в ее руках, как соня, и заснула, убаюканная звуком ветра и океана.

Несмотря на обильную растительность, ходьба здесь была приятней, чем на берегу; согнутые ветром деревья были достаточно высоки, чтобы дать ощущение убежища, а опора для ног была более прочной на почве, усыпанной слежавшимися листьями и иглами.

Джемми устал идти и, потянув меня за юбку, поднял обе руки, чтобы я взяла его.

— Ладно, — я повесила ведро на локоть и подняла его с некоторым напряжением в позвоночнике; он был очень тяжелым ребенком. Он обхватил ножками мою талию и со вздохом облегчения опустил голову на мое плечо.

— Хорошо тебе, — сказала я, мягко поглаживая его спинку. — А кто покатает бабу?

— Деда, — ответил он и хихикнул. Потом поднял голову и огляделся. — Деда… где?

— Дедушка занят, — сказала я, стараясь держать голос веселым и легким. — Мы скоро увидим их: дедушку и папу.

— Хочу папу!

— Да, и мама тоже хочет, — пробормотала я. — Вот, милый. Видишь эти ягодки? Мы собираемся набрать их, разве это не забавно? Нет, не ешь их! Джемми, я сказала нельзя, не толкай в рот. У тебя заболит животик!

Мы обнаружили большой участок, поросший восковым миртом, и рассыпались по нему, потеряв друг друга в кустарниках, но перекликаясь каждые несколько минут, чтобы не потеряться окончательно.

Я опустила Джемми на землю и рассеянно размышляла — можно ли использовать ягодную мякоть еще для чего-нибудь, кроме добавления в воск, когда услышала негромкие шаги с другой стороны куста, с которого собирала ягоду.

— Это ты, милая? — позвала я, думая, что это была Брианна. — Вероятно, пора уже перекусить, собирается дождь.

— Да, это действительно приятное приглашение, — произнес мужской голос с усмешкой. — Я благодарю вас, мэм, но я позавтракал совсем недавно.

Он вышел из-за куста, и я застыла, парализованная и не способная говорить. Хотя мой ум продолжал работать, и мысли неслись со скоростью света.

Если Стивен Боннет здесь, то, слава Богу, Джейми и Роджер в безопасности.

Где дети?

Где Бри?

Где этот пистолет, черт его побери?

— Кто это, Grandmere? [336]— Герман появился из-за другого куста с мертвой крысой в руке; он подошел ко мне, настороженно рассматривая незнакомца.

— Герман, — произнесла я каркающим голосом, не отводя глаз от Боннета. — Найди свою мать и оставайся с ней.

— Grandmere, вот как? И кто же тогда его мать? — Боннет перевел заинтересованный взгляд от меня к Герману и назад. Он сдвинул на затылок шляпу и поцарапал свою челюсть.

— Не важно, — ответила я, как могла, твердо. — Герман, иди сейчас же! — Я украдкой взглянула вниз, но пистолета в моем ведре не было. Всего было шесть ведер, и три из них мы оставили в тележке. Несомненно, оружие было в одном из них. Какая неудача.

— О, подождите минутку, молодой сэр, — Боннет сделал шаг к Герману, но мальчик, испугавшись этого движения, бросился назад, кинув в мужчину крысу. Она стукнулась о его колено и заставила мужчину на миг растеряться, чего оказалось достаточным, чтобы Герман исчез в миртах. Я слышала шорох его ног по песку и надеялась, что он знает, где находится Марсали. Худшее, что можно придумать, это потерять его.

«Хотя, возможно, не самое худшее», — поправилась я. Самым худшим будет, если Стивен Боннет увидит Джемми, что и случилось, когда последний медленно вышел из кустов в перепачканной одежде и с грязью, сочащейся между пальцев, сжатых в кулаки.

Солнца не было, но волосы Джемми сияли, как бриллиант. Мой паралич исчез в мгновение ока, я схватила ребенка и сделала несколько шагов назад, свалив ведро с ягодами мирта.

Бледно-зеленые глаза Боннета засверкали, как у кошки, которая заметила крадущуюся мышь.

— И кто же этот милый малыш? — спросил он, делая шаг ко мне.

— Мой сын, — быстро ответила я и сильно прижала Джема к груди, несмотря на его сопротивление. С природной детской извращенностью он, казалось, был очарован ирландскими переливами в голосе Боннета и упрямо поворачивал голову, чтобы взглянуть на незнакомца.

— Делает честь своему отцу, — капли пота блестели в густых светлых бровях ирландца. Он пригладил пальцем одну бровь, потом другую, так что пот струйками побежал по лицу вниз, но бледно-зеленые глаза, не мигая, смотрели на нас. — Так же, как и его… сестра. И ваша дочь где-то поблизости, дорогая? Я с наслаждением продолжил бы с ней знакомство, такая очаровательная девушка. Брианна. — Он ухмыльнулся.

— Не сомневаюсь, — сказала я, не пытаясь скрыть резкость в голосе. — Нет, ее здесь нет. Она дома со своим мужем. — Я подчеркнула слово «муж» в надежде, что Брианна услышит меня и внемлет предупреждению, но он не обратил на это внимания.

— Значит, дома. И что вы называете домом, мэм? — он снял шляпу и вытер лицо рукавом.

— О, там… в горах. В усадьбе, — я неопределенно махнула рукой в сторону, которую посчитала западом. Что это было, вежливая беседа? Выбор у меня был существенно органичен. Я могла развернуться и побежать, но он быстро меня поймает, учитывая, что я буду с Джемми на руках. Или я могу остаться здесь, пока он не проявит свои намерения. Не думаю, что он оказался среди миртов для пикника.

— В усадьбе, — повторил он, и на его щеке дернулся мускул. — Могу я спросить, что за дело привело вас так далеко от дома?

— Нет, не можете, — сказала я. — Или… лучше спросите моего мужа. Он скоро подойдет.

Я сделала еще шаг назад, а он в то же время сделал шаг ко мне. Внезапная паника, по- видимому, отразилась на моем лице, потому что он усмехнулся и сделал другой шаг.

— Я сомневаюсь относительно этого, дорогая миссис Фрейзер. Видите ли, этот человек сейчас уже мертв.

Я прижала Джемми настолько сильно, что он издал задушенный пронзительный крик.

— Что вы имеете в виду? — хрипло спросила я. Кровь отхлынула от моей головы и собралась ледяным шаром вокруг сердца.

— Ну, понимаете ли, мы так договорились, — произнес он, развлекаясь. — Разделили обязанности, можно сказать. Мой друг Лилливайт и добрый шериф должны взять на себя мистера Фрейзера и мистера МакКензи, а лейтенант Вольф должен позаботиться о миссис Камерон. Для меня же осталась приятная задача заново познакомиться с моим сыном и его матерью. — Его острый взгляд сосредоточился на Джемми.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнесла я онемевшими губами, усаживая удобнее Джемми, который рассматривал Боннета круглыми совиными глазами.

Он коротко рассмеялся.

— Простите мое замечание, но вы, мэм, не умеете лгать. Вам никогда не стать карточным игроком. Вы очень хорошо понимаете, о чем я говорю. Вы видели меня в Речном потоке. Надо признаться, я хотел бы узнать, для чего вы расчленяли труп негритянки, которую убил Вольф. Я слышал, что изображение убийцы сохраняется в глазах жертвы, но вы, кажется, не интересовались ее глазами, как я мог видеть. Вы занимались какой-то магией?

— Вольф… значит, это был он? — в данный момент мне было совершенно все равно, убей лейтенант Вольф хоть дюжину женщин, но я хотела придерживаться этой линии разговора, чтобы отвлечь его.

— Да. Он растяпа, этот Вольф, — бесстрастно произнес он. — Но именно он узнал о золоте, так что потребовал свою долю.

Как далеко находились Марсали и Брианна? Герман нашел их? Я ничего не слышала, кроме тоненького жужжания насекомых и отдаленного плеска прибоя. Однако они должны были нас слышать.

— Золото, — сказала я, повышая немного голос. — О чем вы говорите? В Речном потоке нет никакого золота. Джокаста Камерон вам так и сказала.

Он с сомнением выдул воздух, вытянув губы.

— Я скажу лишь только то, что миссис Камерон — лучшая лгунья, чем вы, дорогая, но я ей не поверил. Видите ли, доктор видел золото.

— Какой доктор? — высокий плач ребенка слабо донесся из кустов. Джоан. Я закашляла, надеясь заглушить его, и более громко повторила. — О каком докторе вы говорите?

— Думаю, его звали Роулз, или Роулинс, — Боннет немного нахмурился, повернув голову к звуку. — Я не имел удовольствия знать его, может быть, я ошибаюсь.

— Жаль, но я все еще не понимаю, о чем вы говорите, — я пыталась одновременно держать его взгляд и осматривать землю вокруг в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. У Боннета за поясом были заткнуты пистолет и нож, но он, по-видимому, не собирался использовать их. Да, и зачем? Женщина с двухлетним ребенком на руках не представляла никакой угрозы.

Одна густая бровь взлетела вверх, но он, кажется, не торопился заканчивать разговор.

— Нет? Как я уже сказал, о золоте мне рассказал Вольф. То ли ему нужно было выдернуть больной зуб, то ли еще что-то, но он встретился с этим хирургом в Кросс-Крике. Купил ему вина в ответ на услугу и просидел с ним всю ночь за бурдюком с пойлом. Вы знаете слабость лейтенанта к спиртному, да и доктор тоже оказался алкоголиком, как я слышал, так что к утру они стали закадычными дружками. И Роулингс проболтался, что видел много золота в Речном Потоке, откуда он только что приехал.

Роулингс или вырубился, или протрезвел, но больше ничего сказал, а лейтенант решил с новой силой возобновить свои попытки получить руку — и собственность — Джокасты Камерон.

— Однако леди не принимала его предложений, а потом и вовсе заявила, что выходит замуж за однорукого парня. Это был жестокий удар по гордости лейтенанта, увы, — Боннет широко ухмыльнулся, показав недостающий коренной зуб с одной стороны.

Лейтенант Вольф, разъяренный и сбитый с толку, обратился за советом к своему хорошему другу, Рэндаллу Лилливайту.

— Да… значит, вот почему он арестовал священника на Сборе? Предотвратить женитьбу Дункана Иннеса на миссис Камерон?

Боннет кивнул головой.

— Да, это так. Вопрос задержки, так сказать, чтобы иметь возможность решить, что делать дальше.

Указанная возможность представилась во время венчания. Как мы и предполагали кто-то — а именно лейтенант Вольф — пытался вывести из строя Дункана Иннеса с помощью чашки пунша с лауданумом. План состоял в том, чтобы потерявшего сознание Инесса сбросить в реку. Во время шума, поднятого из-за несчастного случая со смертельным исходом, у Вольфа появится шанс обыскать дом в поисках золота и, вероятно, возобновить свои притязания на Джокасту.

— Но черная сука выпила пунш сама, — сказал он бесстрастно, — и не умерла, к сожалению. Потому могла рассказать, кто дал ей чашку с пойлом, вот почему Вольфу пришлось намешать битое стекло в кашу, которой ее накормили.

— Что я хочу знать, — сказала я, — это как вы оказались вовлеченным во все это. Почему вы были в Речном потоке?

— А разве лейтенант — не мой ближайший друг уже много лет, моя дорогая? Он обратился ко мне за помощью в избавлении от однорукого мужика. Сам же он должен был находиться на виду во время праздника, пока его конкуренту устраивают несчастный случай, — он немного нахмурился, постукивая пальцем по пистолету.

— Я мог бы стукнуть Инесса по голове и сбросить в реку, как только увидел, что лауданум не сработал. Но не мог поймать его, хотя он полдня провел в сортире. С ним всегда кто-то был, черт бы их побрал.

На земле возле меня не было ничего, что я могла использовать в качестве оружия. Ветки, листья, осколки раковин, мертвая крыса… она один раз уже поработала для Германа, но я сомневалась, что Боннета можно дважды удивить одним трюком. Джемми совсем потерял страх перед незнакомцем, пока мы разговаривали, и начал вертеться, чтобы я опустила его на землю.

Я немного продвинулась назад. Боннет увидел это и улыбнулся. Его это не беспокоило. Очевидно, он не думал, что я смогу убежать, и, очевидно, он чего-то ждал. Конечно, он же сам сказал. Он ждал Брианну. Я запоздало поняла, что он следовал за нами из самого города и знал, что Марсали и Брианна были поблизости. Оставалась только дождаться, когда они появятся.

Мои надежды основывались на том, что кто-то будет проходить мимо. Погода была душной и влажной, но дождь еще не шел, а этот лес, по словам миссис Бамс, было излюбленным местом для пикников. Если кто-то действительно появится, как я смогу использовать этот факт? Я знала, что Боннет, не задумываясь, застрелит любого, кто станет на его пути. А пока он продолжал разглагольствовать о своих кровожадных планах.

— Миссис Камерон, то есть миссис Иннес, стала довольно разговорчивой, когда я предложил лишить ее мужа некоторых драгоценных частей его тела, хотя, как оказалось, она лгала, старая черепаха. Но мне пришла в голову мысль, когда позднее я раздумывал об этом деле, что она станет более послушной, если дело коснется ее наследника, — он кивнул на Джемми и пощелкал языком для него. — Итак, парень, мы собираемся увидеть твою прабабку, да?

Джемми подозрительно посмотрел на него и теснее прижался ко мне.

— Кто это? — спросил он.

— О, умный ребенок знает своего папу, не так ли? Я твой папа, разве мама не говорила тебе?

— Папа? — Джемми поглядел на Боннета, потом на меня. — Это не папа!

— Нет, он не папа, — успокоила я его, перемещая мальчика. Мои руки начинали болеть от его веса. — Это плохой человек; он нам не нравится.

Боннет рассмеялся.

— И вам совсем не стыдно, дорогая? Конечно, он мой сын; это сказала мне ваша дочь.

— Ерунда, — ответила я. Между тем я подошла близко к проходу между двумя миртовыми кустами. Я попытаюсь отвлечь его разговорами, завернуть за куст, поставить Джемми на ноги и заставить его убежать. При удаче, мне удастся блокировать проход достаточно долго, чтобы он убежал подальше, где Боннет не сможет его схватить.

— Лилливайт, — продолжила я разговор. — Что вы имели в виду, когда сказала, что Лилливайт и шериф позаботятся о моем муже и мистере МакКензи?

Простое упоминание об этом заставило меня почувствовать себя больной; я вспотела, но мое лицо казалось холодным и липким.

— О, это? Как я сказал, миссис Фрейзер, ваш муж мертв, — он смотрел мимо меня, обшаривая бледно-зелеными глазами кустарник. Он явно ожидал, что Брианна может появиться в любой момент.

— Произошедшее на свадьбе показало, что лучше не оставлять миссис Камерон под такой мощной защитой. Нет, если мы намереваемся сделать еще одну попытку; нужно позаботиться, чтобы она не могла призвать своих родичей для помощи или для мести. И когда ваш муж намекнул мистеру Лайону, что он хочет со мной встретиться, я подумал, что это хорошая возможность избавиться от него и мистера МакКензи — двух птичек на бочонке виски, так сказать — но потом решил, что лучше пусть Лилливайт и его ручной шериф уладят это дело, — он улыбнулся. — А я тем временем схожу за своим сыном и его матерью, чтобы не рисковать, если что пойдет не так. Мы…

Я переместила свой вес, развернулась и почти уронила Джемми на землю по другую сторону куста.

— Беги! — крикнула я ему. — Беги, Джемми! Давай!

Он понесся, словно красная вспышка, подвывая от страха, а Боннет бросился на меня.

Он попытался оттолкнуть меня в сторону, но я была готова к этому и схватилась за пистолет на его поясе. Он дернулся, но я уцепилась за рукоятку пистолета и смогла выдернуть его. Падая, я отбросила оружие назад, и Боннет упал на меня.

Он скатился, встал на колени и замер.

— Оставайся так, или, клянусь Святой девой, я снесу тебе голову!

Задыхаясь от падения, я медленно села и увидела Марсали, бледную, как полотно, которая нацелила на него древнюю кремневку, уперев ее в свой большой живот.

— Стреляйте в него, Maman! [337]— лицо Германа, который находился позади нее, горело энтузиазмом. — Стреляйте в него, как в дикобраза!

Где-то в кустах заплакала Джоан, услышав голос своей матери, но Марсали не отвела взгляда от Боннета. Христос, она зарядила и вставила запал в пистолет? Я думаю, она смогла, так как почувствовала запах пороха.

— Ладно, — медленно произнес Боннет. Я видела, как его глаза оценили расстояние между ним и Марсали — более пятнадцати футов, слишком много, чтобы достичь ее одним прыжком. Он уперся одной ногой в землю и начал подниматься. Он мог достать ее в три шага.

— Не позволяй ему встать! — я с трудом поднялась на ноги и пихнула его в плечо. Он упал на бок на одну руку, но потом вскочил быстрее, чем я могла подумать, обхватил меня за талию и упал назад со мной сверху.

Позади меня раздались крики, но я у меня не было возможности поглядеть туда. Я ткнула пальцами в его глаза, но немного промахнулась, так как он дернул меня в сторону, и мои ногти процарапали борозды на его скуле. Мы катались по земле в вихре моих юбок и ирландских проклятий; я схватила его за причинное место, а он пытался придушить меня.

Потом он извернулся и выскользнул, как рыба, зажав рукой мою шею. Раздался шелест металла по коже, и что-то холодное коснулось моего горла. Я прекратила бороться и глубоко вздохнула.

Глаза Марсали были размером с блюдце, но ее пристальный взгляд, слава Богу, все еще был направлен на Боннета, и оружие — тоже.

— Марсали, — сказала я очень спокойно, — стреляй в него. Прямо сейчас.

— Опусти ружье, colleen, [338]— также спокойно произнес Боннет, — или я перережу ей горло на счет три. Один…

— Стреляй в него! — сказала я со всей решительностью и сделала глубокий, последний в свой жизни, глоток воздуха.

— Два.

— Стойте!

Давление лезвие на мою шею ослабло, и я ощутила струйку крови, когда глотнула воздух, на что уже не надеялась. Однако у меня не было времени порадоваться этому факту; среди миртов стояла Брианна, и Джемми цеплялся за ее юбки.

— Отпусти ее, — сказала она.

Марсали, задерживающая дыхание, с трудом выдохнула и потянула воздух.

— Он не отпустит меня, и это не имеет значения, — с отчаянием крикнула я им. — Марсали, стреляй в него. Сейчас!

Ее рука на оружие напряглась, но она не смогла выстрелить. С бледным лицом она кинула взгляд на Брианну, потом назад; руки ее дрожали.

— Стреляйте, Maman, — прошептал Герман, но без всякого энтузиазма. Он также был бледен.

— Ты идешь со мной, любимая. Ты и мальчишка, — я могла чувствовать вибрацию в груди Боннета, когда он говорил это, и чувствовала усмешку на его лице, хотя и не могла ее видеть. — Другие могут уходить.

— Не делай этого, — сказала я, пытаясь заставить Бри поглядеть на меня. — Он не отпустит нас. Ты знаешь, не отпустит. Он убьет меня и Марсали, неважно, что он говорит. Единственное, что можно сделать — это застрелить его. Если Марсали не может, сделай это сама, Бри. Ты должна.

Мои слова привлекли ее внимание, и она потрясенно посмотрела на меня. Боннет крякнул, наполовину раздраженно, наполовину забавляясь:

— Приговорить свою мать? Она не такая девочка, миссис Фрейзер.

— Марсали, он убьет тебя и ребенка вместе с тобой, — сказала я, напрягая каждый мускул на шее, чтобы заставить ее понять, чтобы вынудить ее выстрелить. — Герман и Джоан умрут здесь одни. То, что случится со мной — неважно. Верь мне, ради Бога, стреляй в него, ну же!

Она выстрелила.

Вылетела искра и струйка белого дыма; Боннет дернулся. Ее рука опустилась; дуло пистолета наклонилось вниз, и на землю выпали пуля и пыж. Осечка.

Марсали в ужасе застонала; Брианна, двигаясь, как молния, схватила упавшее ведро и швырнула его в голову Боннета. Он вскрикнул и откатился в сторону, отпустив меня. Ведро стукнуло меня в грудь, и я схватила его, заглядывая внутрь с глупым видом. Внутри находились ветки, усыпанные сине-белыми восковыми ягодами.

Потом завопили Герман с Джемми, Джоан надрывалась в лесу от плача. Я бросила ведро и отползла под защиту куста.

Боннет вскочил на ноги; лицо его пылало, в руках был нож. Он был разъярен, но сделал попытку улыбнуться Брианне.

— Ах, дорогая, — сказал он, повышая голос, чтобы перекрыть шум. — Мне нужны только ты и мой сын. Я не причиню вреда ни кому из вас.

— Он не твой сын, — произнесла Брианна низким злым голосом. — И никогда не будет твоим.

Он презрительно хмыкнул.

— О, да? Это не то, что я слышал в тюрьме в Кросс-Крике, любимая. А теперь я вижу его… — он смотрел на Джемми, медленно кивая головой. — Он мой, дорогая девочка. Он похож на меня, не так ли, парень?

Джемми, продолжая плакать, спрятал свое лицо в юбках Брианны.

Боннет вздохнул, пожал плечами и оставил все попытки подольститься.

— Ладно, тогда, — сказал он и двинулся вперед, очевидно, намереваясь взять Джемми.

Брианна выдернула руку из складок юбки и навела на него пистолет, который я сорвала с его пояса. Боннет застыл на середине шага, приоткрыв рот.

— А как тебе это? — прошептала она, смотря на него немигающими глазами. — Ты держишь свой порох сухим, Стивен?

Она, держа пистолет обеими руками, нацелила его прямо в промежность мужчины и выстрелила.

Надо отдать должное, он был очень быстр. У него не было времени бежать, но он прикрыл свое достоинство руками, как только она нажала на курок. Кровь щедро брызнула сквозь его пальцы, но я не могла сказать, куда попала пуля.

Он отшатнулся назад, все еще прижимая руки к телу. Он дико осматривался вокруг, как если бы не мог поверить в это, потом опустился на одно колено. Я слышала его тяжелое и быстрое дыхание.

Мы стояли парализованные, уставившись на него. Одна рука проскребла по песку, оставляя кровавые борозды. Потом он медленно поднялся и стоял несколько мгновений, согнувшись почти вдвое и прижав одну руку к промежности. Его лицо было мертвенно бледным, зеленые глаза потускнели, как стылая вода.

Потом он развернулся со стоном и побежал, как жук, на которого наступили, но не раздавили, истекая кровью и натыкаясь на кусты. Некоторое время слышался треск, когда он продирался сквозь кустарник, потом все стихло. Над деревом пальметто я увидела строй летящих пеликанов, фантастически изящных на фоне низкого неба.

Я все еще полулежала на земле, не способная подняться из-за шока. По щеке пробежала теплая струйка, и я поняла, что это была капля дождя.

— Он говорил правду? — Брианна опустилась рядом со мной, помогая мне сесть. — Думаешь, он не соврал? Неужели они мертвы? — Она была бледной, но не показывала истерики. На руках у нее сидел Джемми, цепляясь за ее шею.

— Нет, — сказала я. Все казалось отдаленным, словно происходило с замедленной скоростью. Я с трудом поднялась и стояла, пошатываясь, как если бы забыла, как это делается.

— Нет, — снова сказала я и не почувствовала ни страха, ни паники при воспоминании о словах Боннета, только уверенность, словно теплый, утешительный комочек в груди. — Нет, они живы.

Джейми сказал мне, что это не тот день, когда мы с ним расстанемся.

Марсали исчезла в лесу, чтобы подобрать Джоан. Герман нагнулся над пятнами крови на песке, зачаровано рассматривая их. Мне тоже пришла на ум мысль, что нужно осмотреть их и попытаться определить насколько серьезно его ранение, но я тут же выбросила ее из головы.

«Он никогда не будет твоим», — сказала она.

— Идемте, — сказала я, нежно поглаживая Джемми. — Я думаю, мы пока можем обойтись без душистых свечей.

Роджер и Джейми явились на рассвете два дня спустя, разбудив всех громоподобным стуком в двери гостиницы. Из-за возникших шума и криков испуганные люди из близлежащих домов открыли ставни и высунули головы в ночных колпаках. Я была уверена, что у Роджера было незначительное сотрясение мозга, но он отказался ложиться в постель, хотя согласился положить голову на колени Бри, которая производила потрясенные сочувственные звуки, рассматривая огромную шишку на ней. Джейми в это время сделал краткий отчет о сражении на пристани Уайли, а мы дали свои несколько запутанные описания наших приключений в миртовой роще.

— Значит, Боннет не мертв? — спросил Роджер, приоткрывая один глаз.

— Ну, мы не знаем, — пояснила я. — Он убежал, но я не знаю, как плоха его рана. Крови было не так уж много, но если он был ранен в низ живота, то это наверняка смертельно. Перитонит — очень медленный и страшный способ смерти.

— Хорошо, — мстительно произнесла Марсали.

— Хорошо! — эхом отозвался Герман, с гордостью глядя на мать. — Maman стреляла в плохого человека, Grandpere, [339]— сказал он Джейми. — И тетушка тоже. Он был весь в дырах, и всюду кровь!

— Дылы, — отозвался довольный Джемми, — дылы, дылы, много дылы!

— Ну, возможно, только одна дыра, — пробормотала Брианна. Она не подняла глаз от мокрой тряпки, которой смывала засохшую кровь с головы Роджера.

— О, да? Ну, если ты отстрелила ему только один палец или одно из его яиц, то он может выжить, — заметил Джейми, усмехнувшись ей. — Однако это не улучшит его характера, я думаю.

Фергюс прибыл в полдень на пакетботе, привезя с собой зарегистрированные, скрепленные официальной печатью бумаги на два гранта на землю, таким образом, завершив этот радостный день. Тем не менее, празднований не было, поскольку одно дело еще оставалось.

После энергичных обсуждений было решено — с учетом того, что Джейми уже принял решение и упрямо отказывался рассматривать иные мнения — что мы с ним едем на запад в Речной поток. Молодые семьи останутся в Уилмингтоне еще несколько дней, закончить дела и послушать, не говорят ли что-нибудь о раненном или умирающем мужчине. Потом они должны будут отправиться во Фрейзерс-Ридж, держась подальше от Кросс-Крика и Речного потока.

— Лейтенант не сможет, используя угрозу тебе или пареньку, повлиять на тетю, если вас не будет поблизости, — указал Джейми Брианне.

— А что касается вас, mo charadean, [340]— сказал он Роджеру и Фергюсу. — Вы не можете оставить женщин и детей одних; Бог знает, кого они подстрелят в следующий раз!

Только после того, как он закрыл дверь, оставив смех в номере, он повернулся ко мне и провел кончиком пальца по царапине на моем горле, потом прижал меня к себе так сильно, что я подумала, что мои ребра будут сломаны. Я в свою очередь вцепилась в него, не заботясь о том, что не могу дышать, и что нас могут увидеть, счастливая только оттого, что он здесь, что могу коснуться его.

— Ты все сделала правильно, Клэр, — наконец, прошептал он, уткнувшись лицом в мои волосы. — Но, ради Бога, никогда не делай так снова!

На рассвете следующего дня мы уехали. Вдвоем.

Глава 104 Хитрые, как лисы

Мы достигли Речного потока три дня спустя на закате; наши лошади покрылись потом и грязью, и мы сами выглядели не лучше. Усадьба казалась вполне мирной; последние лучи весеннего солнца сияли на зеленой лужайке и сверкали на белых мраморных статуях и камнях мавзолея Гектора среди темных тисов.

— Ну что, как ты думаешь? — спросила я Джейми, когда мы остановились у въезда на лужайку, внимательно рассматривая дом.

— Ну, усадьбу еще не сожгли, — ответил он, привставая на стременах, чтобы оценить ситуацию. — И я не вижу крови, льющейся по ступенькам. Хотя… — он опустился в седло и достал из седельной сумки пистолет, который тут же зарядил и затолкал за пояс брюк, прикрыв фалдами сюртука. Потом мы медленно двинулись к дому.

Когда мы подъехали к нему ближе, я поняла, что он выглядел странно. В доме и вокруг него ощущалась зловещая неподвижность: ни торопящихся по делам слуг, ни звуков музыки, ни запахов еды из кухни. Самое необычное заключалось в том, что нас не вышел встречать Улисс. На наш стук в дверь несколько минут никто не отвечал, потом дверь открылась и появилась горничная Джокасты, Федра.

Около год назад после смерти своей матери она выглядела ужасно, но и сейчас ее вид был не лучше. Под глазами были круги, а кожа была покрыта разноцветными пятнами, как у начавшего портиться фрукта.

Однако, когда она увидела нас, ее глаза засияли, а рот расслабился в явном облегчении.

— О, мистер Джейми! — запричитала она. — Я молилась со вчерашнего дня, чтобы кто-нибудь приехал к нам и помог, но я была уверена, что это будет мистер Фаркард, а тогда мы, возможно, попадем в еще более худшее положение. Он ведь законник и все такое прочее, даже если он друг вашей тетушки.

Джейми приподнял бровь в ответ на такое довольно запутанное заявление, но кивнул с успокаивающим видом и сжал ее руку.

— Я не думаю, что я могу быть ответом на чьи-либо молитвы, но не возражаю. С моей тетей… все хорошо?

— О, да, сэр, она чувствует себя хорошо.

Развернувшись, прежде чем мы смогли задать еще вопросы, она повела нас к лестнице.

Джокаста сидела в своем будуаре и вязала. Она подняла голову на звук шагов, спросила: «Джейми?» и встала. Даже на расстоянии я могла видеть спущенные петли в ее вязании, что было так не похоже на ее прежнее аккуратное рукоделие.

— Да, это я, тетя. И Клэр. Что здесь происходит? — в два шага он пересек комнату и взял ее за руку, поглаживая ее утешающим жестом.

Ее лицо выразило такое же интенсивное облегчение, как и у Федры, и я подумала, что она сейчас свалиться от избытка эмоций. Тем не менее, она выпрямилась и повернулась ко мне.

— Клэр? Благодарю Святую деву, что ты приехала, хотя… ладно, пока оставим это. Пойдемте. Дункан ранен.

Дункан лежал в соседней комнате под грудой одеял. Сначала я испугалась, что он мертв, но при звуках голоса Джокасты он пошевелился.

— Мак Дубх? — озадаченно произнес он, высовывая голову из-под одеял и прищуриваясь, чтобы лучше видеть в полумраке комнаты. — Что, ради Бога, привело тебя сюда?

— Лейтенант Вольф, — несколько язвительно ответил Джейми. — Возможно, это имя тебе знакомо?

— Да, можно и так сказать, — в голосе Дункана прозвучала странная нотка, но я не обратила на нее внимания, занятая разжиганием свечей и выкапыванием его из постельного белья для осмотра.

Я ожидала увидеть ножевое или огнестрельное ранение. Однако при беглом осмотре он казался невредимым, и только через некоторое время я обнаружила, что у него была сломана нога. К счастью, это был простой перелом нижней части голени, и хотя он являлся болезненным, не представлял большой угрозы для его здоровья.

Я послала Федру принести какие-нибудь материалы для накладывания шины в то время, как Джейми, узнавший, что Дункан не подвергается немедленной опасности, уселся, чтобы разобраться в происходящем.

— Он был здесь? Лейтенант Вольф?

— Да, был, — снова едва заметное колебание.

— Он уехал?

— О, да, — Дункан непроизвольно вздрогнул.

— Я причиняю вам боль? — спросила я.

— О, нет, миссис Клэр, — уверил он меня. — Я только…

— Ты можешь рассказать мне все, Дункан, — произнес Джейми несколько раздраженным тоном. — Я думаю, молчать не имеет смысла. А если твой рассказ будет коротким, у меня тоже есть что поведать вам.

Дункан сузил глаза, но потом вздохнул и откинулся на подушки.

Лейтенант явился в Речной поток два дня назад, однако в парадную дверь не вошел и не объявил о своем прибытии. Вместо этого он оставил своего коня в миле от усадьбы и украдкой пробрался в дом.

— Мы узнали об этом, когда обнаружили лошадь, — пояснил Дункан, пока я перевязывала его ногу. — Я вообще не знал о его присутствии, пока не вышел после ужина в уборную, и он не набросился на меня из темноты. Я чуть не умер от испуга, а потом чуть не умер от пули, так как он стрельнул в меня. Если бы у меня рука была с левой стороны, то он простелил бы ее. Но поскольку руки не было, он промахнулся.

Несмотря на увечье, Дункан сопротивлялся отчаянно; он боднул лейтенанта головой в лицо; тот отшатнулся, поскользнулся на камнях дорожки и упал на спину, со страшным треском стукнувшись головой о бордюр.

— Словно дыню раскололи топором, — Дункан вздрогнул, вспомнив этот звук.

— О, вот как. И что, он умер сразу? — заинтересованно спросил Джейми.

— Ээ, нет, — Дункан, который во время рассказа оживился, снова почувствовал себя неуютно. — Я тоже потерял равновесие, попал ногой в каменную канавку, которая идет от нужника, упал и сломал ногу. Я лежал там и звал на помощь. Потом, наконец, меня услышали Улисс и Джо и спустились вниз.

Дункан рассказал Джокасте о произошедшем, пока Улисс ходил за двумя конюхами, чтобы перенести его в дом. А потом отвлеченный болью и имея привычку оставлять решение всех проблем на дворецкого, он забыл про лейтенанта.

— Это была моя ошибка, Мак Дубх, — сказал он с расстроенным выражением на бледном осунувшемся лице. — Я должен был дать какие-то распоряжения. Хотя даже сейчас я не знаю, что я мог приказать, несмотря на то, что с тех пор у меня было много времени подумать.

Остальная история, которая была с некоторым трудом вытянута из него, заключалась в том, что Джокаста и Улисс, посовещавшись, решили, что лейтенант стал не просто неприятностью, а прямой угрозой. И исходя из этого…

— Улисс убил его, — открыто сказал Дункан, потом замолчал, словно заново испытывал шок. Он сглатывал воздух и имел очень несчастный вид. — Джо рассказал, что она приказала ему сделать это, и Бог знает, она это может. Она не такая женщина, с которой можно шутить, а особенно убивать ее слуг, угрожать ей самой и покушаться на жизнь ее мужа.

В его неуверенном тоне я заметила, что тень сомнения в причастности Джокасты к убийству все еще присутствует в его голове.

Джейми, как всегда, ухватил саму суть дела.

— Христос, произнес он, — Если кто-нибудь узнает, то Улисса повесят без суда и следствия. Независимо от того, приказывала ли ему Джокаста убить Вольфа или нет.

Теперь, когда правда была раскрыта, Дункан выглядел спокойнее. Он кивнул головой.

— Да, это так, — согласился он. — Я не могу позволить его повесить, но что делать с лейтенантом? Дело касается флота, не говоря уже о шерифах и судьях.

В этом и заключалась проблема. В большой степени процветание Речного потока зависело от контрактов на поставку древесины и смолы для военно-морского флота. Лейтенант Вольф как раз отвечал за эти контракты. Флот Его Величества может лишь косо посмотреть на плантатора, который убил его местного представителя; да и закон, в лице судей и шерифа, может снисходительно отнестись к убийству в зависимости от личности преступника.

Однако раб, проливший кровь белого человека, автоматически приговорен, независимо от причин, вызвавших такой поступок. Не имело значение, что произошло, пусть даже дюжина человек станут свидетельствовать, что Вольф напал на Дункана. Улисс будет обречен, если кто-нибудь узнает об этом. Я начинала понимать ту атмосферу отчаяния, которая висела над Речным потоком. Все рабы понимали, что могло произойти.

Джейми суставом пальца потер подбородок.

— А если… Я имею в виду, нельзя ли сказать, что это сделал ты, Дункан? В конце концов, это была самооборона, а у меня есть доказательства, что этот человек приехал убить тебя и жениться на моей тете, или, по крайней мере, держать ее в заложниках, чтобы выпытать сведения о золоте.

— Золото? — Дункан выглядел удивленным. — Но здесь нет никакого золота. Я думал, мы это выяснили еще в прошлом году.

— Лейтенант и его сообщники думают, что есть, — сказала я. — Джейми расскажет вам. Я хотела бы знать, что в точности произошло с лейтенантом.

— Улисс перерезал ему горло, — сказал Дункан и сглотнул. Его кадык дернулся. — Я был бы рад сказать, что это сделал я, только…

Кроме того, что перерезать горло, имея одну руку, очень трудно, было также очевидно, что это сделал левша, а у Дункана как раз левой руки и не было.

Я знала, что Джокаста Камерон, так же как и ее племянник, была левшой, но не стала об этом упоминать. Я взглянула на Джейми, который в ответ поднял брови.

«Она?» — спросила я безмолвно.

«Это МакКензи из Леоха» — ответил его скептический взгляд.

— Где Улисс? — спросила я.

— Скорее всего, в конюшне, если уже не отправился на запад.

Зная, что если кто-то узнает правду о смерти лейтенанта, то дворецкому грозит смертная казнь, Джокаста приказала ему держать оседланной лошадь и бежать в горы, как только начнутся расспросы.

Джейми глубоко вздохнул и сильно провел по голове рукой, раздумывая.

— Ладно. Я думаю, будет лучше, если лейтенант просто исчезнет. Где сейчас находится тело, Дункан?

Мускул в уголке рта мужчины дернулся в неуверенной попытке улыбнуться.

— В яме для барбекю, Мак Дубх. Закрыли мешковиной и завалили поленьями гикори, в общем, замаскировали под свиную тушу.

Брови Джейми снова приподнялись, но он просто кинул головой.

— Вот как? Ладно, оставь это мне, Дункан.

Я приказала поить Дункана водой с медом и чаем, настоянным на горечавке и вишневой коре, и вышла с Джейми на улицу, обсудить, как спрятать тело.

— Самое простое — это закопать его где-нибудь, — предложила я.

— Ммфм, — ответил Джейми. Он поднял факел, который принес с собой и с хмурым видом поглядел на мешковину в яме. Мне лейтенант нисколько не нравился, но его останки выглядели весьма печально.

— Может быть. Однако рабы знают об убийстве, и если мы закопаем его в усадьбе, они об этом тоже узнают. Они, конечно, ничего никому не скажут, но станут бояться призрака.

По моей спине пробежала холодная дрожь, порожденная как его уверенным тоном, так и словами. Я сильнее закуталась в шаль.

— Призрака?

— Да, конечно. Жертва убита и похоронена в этом месте без отмщения.

— Ты действительно думаешь, что здесь станет являться призрак? — уточнила я. — Или ты имеешь в виду, что рабы будут так думать?

Он нервно пожал плечами.

— Не думаю, что это имеет значение. Они будут бояться захоронения. Одна из женщин увидит ночью призрака, пойдут слухи, а потом об этом станут говорить рабы в Гриноуксе. Кто-нибудь из семьи Фаркарда услышит об этом, и оглянуться не успеем, как начнутся расспросы. Учитывая, что флот все-таки будет искать лейтенанта… Как ты думаешь, не сбросить ли труп в воду? Ведь он так собирался поступить с Дунканом.

— Не плохое предложение, — произнесла я, раздумывая. — Но он хотел, чтобы Дункана нашли. Кроме того, на реке очень интенсивное движение и маленькая глубина. Даже если мы утяжелим тело, все равно оно может всплыть, или кто-нибудь зацепит его багром. Что будет, если его найдут, как ты думаешь? Тело ведь не свяжут с Речным потоком?

Он медленно кивнул, отводя факел в сторону, чтобы искры не падали на его рукав. Небольшой ветерок тревожно шелестел над ямой.

— Да, это так. Но если труп обнаружат, начнется расследование. Флот отправит сюда людей, чтобы выяснить обстоятельства смерти. Как ты думаешь, что произойдет, когда они станут допрашивать рабов: видели ли они лейтенанта и так далее?

— Мм, да.

Учитывая нервное состояние рабов, я предположила, что эти расспросы могут одного или нескольких из них повергнуть в панику, и они проболтаются.

Джейми неподвижно стоял на месте, уставившись на обернутое в мешковину тело с выражением глубокой сосредоточенности. Я потянула воздух, уловила слабый запах разлагающейся крови и быстро выдохнула.

— Полагаю, мы можем сжечь его, — сказала я и почувствовала во рту внезапный вкус желчи. — В конце концов, он уже находится в яме для барбекю.

— Это мысль, — сказал Джейми, и один уголок его рта дернулся в слабой улыбке. — Но думаю, у меня есть лучшая мысль, сассенах. — Он повернулся и задумчиво посмотрел на дом. Несколько окон слабо светились, но снаружи никого не было.

— Идем, — сказал он решительно. — Думаю, в конюшне должна быть кувалда.

Передний фасад склепа покрывала декоративная решетка из черного кованого железа с огромным замком на ней. Я всегда считала, что в этом проявился некий снобизм Джокасты Камерон, поскольку вряд ли в этой сельской местности могли найтись расхитители гробниц. Шарниры едва скрипнули, когда Джейми отпер замок и открыл решетку; как и все в Речном потоке, она содержалась в отличном состоянии.

— Ты действительно считаешь, что это лучше, чем закопать или сжечь его? — спросила я. Поблизости никого не было, но я говорила шепотом.

— О. да. Старый Гектор позаботиться о нем и не даст ему вредить семье, — ответил Джейми уверенно. — И вообще это освященная земля. Его неприкаянная душа не станет бродить и доставлять людям неприятности, да?

Я неуверенно кивнула головой. Вероятно, он был прав; что касается верований рабов, Джейми понимал их гораздо лучше, чем я. Кроме того, я не была уверена, говорил ли он о психологическом эффекте, который будет иметь на них этот факт, или он сам искренне верил, что Гектор Камерон из гроба сможет справиться с угрозой для его жены и плантации.

Я подняла факел, чтобы ему было лучше видно, и прикусила нижнюю губу.

Он обернул кувалду тряпками, чтобы мрамор не крошился. Небольшие блоки за решеткой плотно прилегали друг к другу и только местами скреплялись известковым раствором. Первый удар сдвинул два блока на несколько дюймов. Еще несколько ударов, и образовалась черная дыра, ведущая в склеп.

Джейми остановился, вытер пот со лба и что-то пробормотал.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что оттуда воняет, — ответил с озадаченным видом.

— Это так удивительно? — немного раздраженно спросила я. — Как давно умер Камерон, четыре года?

— Да, но это не…

— Что вы делаете? — резкий от волнения голос Джокасты прозвучал за моей спиной. Я подпрыгнула от испуга и уронила факел.

Он замерцал, но не погас; я подхватила его и слегка помахала, чтобы разжечь огонь. Пламя разгорелось и осветило Джокасту, которая стояла на дорожке позади нас в белой ночной рубашке. Федра топталась за спиной своей хозяйки; лица ее не было видно, только глаза мерцали в темноте. Глаза выглядели испуганными, перескакивая от Джейми ко мне и к черному отверстию в склепе.

— Что я делаю? Избавляюсь от тела лейтенанта Вольфа, что еще? — Джейми, который, как и я, вздрогнул от неожиданности, казался немного сердитым. — Оставьте это дело мне, тетя. Не беспокойтесь.

— Ты не должен… не должен открывать гробницу Гектора! — длинный нос Джокасты дернулся, очевидно, учуяв запах распада, слабый, но отчетливый.

— Не беспокойтесь, тетя, — повторил Джейми. — Возвращайтесь в дом. Я справлюсь сам. Все будет хорошо.

Она, не обращая внимания на его слова, вслепую двинулась по дорожке, ощупывая воздух руками.

— Нет, Джейми! Ты не должен. Закрой его, закрой его, ради Бога!

Паника в ее голосе была безошибочна, и я увидела, как Джейми недоуменно нахмурился. Он перевел взгляд от тети к отверстию в склепе. Ветер, на время утихнувший, снова поднялся, и запах смерти вокруг нас стал сильнее. Лицо Джейми изменилось, и он, игнорируя протестующие крики своей тети, несколькими быстрыми ударами кувалды выбил еще несколько блоков.

— Принеси факел, сассенах, — сказал он, опуская молот, и я с наползающим чувством ужаса подошла к нему.

Мы стояли плечом к плечу, всматриваясь в узкий промежуток между блоками. Два гроба из полированного дерева стояли на мраморных пьедесталах, а на полу между ними…

— Кто это, тетя? — голос Джейми был тих, когда он обернулся к пожилой женщине.

Она стояла, словно парализованная; ветер прижимал к ногам подол ее рубашки и трепал выбившиеся из-под чепца седые волосы. Ее лицо застыло, но взгляд слепых глаз метался по сторонам, словно в поисках спасения.

Джейми подошел к ней и сильно схватил ее за руку, выведя из транса.

— Co a th’ann? [341]— прорычал он. — Кто он? Кто?

Ее рот двигался, пытаясь выговорить слова. Потом она остановилась и сглотнула, оглянувшись через плечо. «Она еще не потеряла зрение, когда они замуровали его здесь? — задалась я вопросом. — Она видит это в своей памяти?»

— Его звали… звали Роулингс, — произнесла она слабым голосом, и в груди моей образовался тяжелый камень.

Я, по-видимому, двинулась или издала какой-то звук, потому что Джейми обернулся ко мне. Он взял мою руку и сильно сжал, потом снова направил взор на Джокасту.

— Как? — спросил он спокойно, но таким тоном, который предупреждал, что он больше не потерпит никаких уверток.

Она закрыла глаза и вздохнула, внезапно сгорбившись.

— Гектор убил его, — сказала она.

— О, да? — Джейми бросил скептический взгляд на гробы и бесформенную груду между ними. — Ловко. Не подозревал, что дяди был способен на такое.

— Да, — она открыла глаза, но говорила глухим монотонным голосом, словно больше ничего не имело значения. — Он был доктором, этот Роулингс. Он приезжал, чтобы посмотреть мои глаза. Когда Гектор заболел, то снова вызвал его. Я не знаю точно, что случилось, но когда Гектор поймал его за подглядыванием, то разбил ему голову. Гектор был очень вспыльчивым человеком.

— Да, несомненно, — произнес Джейми, кинув взгляд на тело доктора Роулингса. — Как он оказался здесь?

— Мы… он спрятал труп здесь, чтобы потом отнести его в лес и там оставить. Но потом… Гектору стало хуже, и он не мог подняться с постели. В течение дня он умер. И вот… — она махнула длинной белой рукой в сторону дыры, из которой струился сырой воздух.

— Великие умы мыслят одинаково, — пробормотала я, и Джейми, кинув на меня недобрый взгляд, отпустил мою руку. Он стоял и напряженно всматривался в дыру в склепе, сведя густые брови.

— О, да? — снова сказал он. — И чей же второй гроб?

— Мой, — Джокаста пришла в себя; ее плечи выпрямились, подбородок приподнялся.

Джейми тихонько фыркнул и взглянул на меня. Я, конечно, знала, что Джокаста скорее оставит труп лежать на земле, чем поместит его в свой гроб… и все же. Это было довольно странно.

Никто не станет открывать гроб Джокасты, пока она не умрет, и Роулингса там никто не найдет, даже если склеп будет вскрыт. Джокаста Камерон была эгоистичной, но не глупой.

— Положите Вольфа сюда, — сказала она. — Пусть они лежат вдвоем.

— Почему бы не положить его в ваш гроб, тетя? — спросил Джейми, и я увидела, что он пристально посмотрел на нее.

— Нет! — она уже начала поворачиваться, чтобы уйти, но обернулась при этих словах, и ее слепое лицо загорелось яростью. — Он дерьмо. Пусть гниет без гроба!

Джейми сузил глаза, но не ответил. Вместо этого он повернулся к склепу и стал вынимать блоки.

— Что ты делаешь? — Джокаста услышала трение мрамора о мрамор и снова запаниковала. Она заметалась и, потеряв направление, повернулась лицом к реке. Я поняла, что она полностью потеряла зрение и даже не видит свет факела.

Однако у меня не было времени наблюдать за ней. Джейми протиснулся через образовавшуюся щель и оказался внутри склепа.

— Посвети мне, сассенах, — сказал он спокойно, и негромкое эхо среди камней повторило его голос.

Дыша часто и мелко, я последовала за ним. Позади в темноте застонала Федра, ее голос напоминал вой банши, предвещающей смерть, хотя смерть пришла уже давно.

Гробы были снабжены латунными пластинками, немного позеленевшими от влажности, но все еще с легко различимыми буквами. «Гектор Александр Роберт Камерон» гласила одна, «Джокаста Изобель МакКензи Камерон» было написано на другой. Без колебаний Джейми схватился за край крышки этого гроба и потянул.

Крышка не была прибита; хотя и тяжелая, она сдвинулась без труда.

— О, — тихо произнес Джейми, заглядывая внутрь.

Золото никогда не тускнеет, неважно в насколько влажной среде оно находится. Оно может пролежать на дне моря много столетий, а потом появится в сетях случайного рыбака, такое же яркое, как и в день, когда его выплавили.

Слитки лежали тонким слоем на дне гроба. В достаточном количестве, чтобы заполнить два небольших сундучка, каждый из которых могли унести двое мужчин, или один мужчина и одна сильная женщина. Каждый слиток имел печать в виде геральдической лилии. Одна третья часть французского золота.

Я моргнула от золотого мерцания и отвела взгляд в сторону. На полу было темно, но я смогла рассмотреть груду тряпья на фоне белого мрамора. «Совал нос куда не следует». Что же он видел, Даниэль Роулингс, что заставило его нарисовать геральдическую лилию на полях своего журнала и написать слово «Золото»?

Гектор Камерон тогда еще был жив. Склеп не был запечатан. Возможно, когда доктор поднялся, чтобы проследить за своим блуждающим пациентом, Гектор ходил проверять свои сокровища? Возможно. Но ни Гектор Камерон, ни Даниэль Роулингс не могли рассказать теперь, что произошло на самом деле.

Я почувствовала комок в горле, испытывая горечь при мысли о человеке, чьи кости лежали у моих ног, друге и коллеге, инструменты которого я унаследовала, чья тень стояла у моего локтя, даря мне смелость и уверенность, когда я лечила больных.

— Какая потеря, — произнесла я тихо, глядя вниз.

Джейми опустил крышку гроба мягко, словно там лежало тело, покой которого мы нарушили. Снаружи на дорожке стояла Джокаста, обхватив рукой подвывающую Федру. По звукам шумов Джокаста уже, должно быть, догадалась, где мы были, но все еще смотрела в сторону реки.

Я откашлялась, сжимая на груди платок свободной рукой.

— Что мы будем делать? — спросила я Джейми.

Он оглянулся назад на склеп, потом слегка пожал плечами.

— Мы оставим лейтенанта Гектору, как и запланировали. Что касается доктора… — он медленно потянул воздух, пристально глядя на тонкие кости, раскинувшиеся изящным бледным веером. Руки хирурга.

— Я думаю, — сказал он, — мы отвезем его домой… в Ридж. Пусть он лежит среди друзей.

Он прошел мимо женщин, не взглянув на них и не произнеся ни слова, и отправился за телом лейтенанта Вольфа.

Глава 105 Сны дрозда

Фрейзерс-Ридж

Май 1772

Ночной воздух был свеж и прохладен. Сейчас в самом начале весны мухи и москиты, жаждущие крови, еще не появились, и лишь случайная моль залетала в открытое окно, порхала вокруг тлеющего очага, как кусочек горящей бумаги, и мимолетом касалась их простертых конечностей.

Она лежала, как упала, на его груди; и громкий медленный стук его сердца звучал в ее ушах. Отсюда в открытом окне она могла видеть зубчатую линию деревьев на дальнем конце двора и над нею участок неба со звездами такими яркими и такими близкими, что казалось возможным ступить среди них и пойти все выше и выше к полумесяцу луны.

— Ты не сердишься на меня? — прошептал он. Теперь он говорил довольно легко, но лежа ухом на его груди, она могла слышать небольшую сдавленность в его голосе, когда он с силой проталкивал звуки сквозь деформированное горло.

— Нет. Я никогда не запрещала тебе читать его.

Он легко погладил ее плечо, и она поджала пальцы ног от удовольствия. Возражала ли она? Нет. Она предполагала, что должна была чувствовать себя неудобно от того, что ее мысли и сны стали ему доступны, но она доверяла ему. Он никогда не станет использовать это против нее.

Кроме того, записанные на бумагу, сны стали объектами, отдельными от нее самой. Как ее рисунки, они явились отражением одной грани ее души, кратким отблеском того, что она когда-то видела, о чем когда-то думала, что когда-то чувствовала. Объектами, не тождественными ее уму и сердцу, которые их породили. Не совсем.

— Хотя, око за око, — она уткнулась подбородком в ямку под его ключицей. Он великолепно пах, немного горько и мускусно от удовлетворенного желания. — Расскажи мне о своем сне.

Беззвучный смех заставил вибрировать его грудь, и она почувствовала это.

— Только об одном?

— Да, но только очень важном. Не бестолковые сны, где тебя преследуют монстры, или ты отправляешься в школу голым. Не обычные сны, которые видят все, а такой сон, какой есть только у тебя.

Одной рукой она ерошила волосы на его груди, заставляя их топорщиться, другая рука была засунута под подушку. Если бы она пошевелила пальцами, то смогла бы дотронуться до маленькой фигурки «женушки», как ее называл Роджер, и могла представить собственный живот таким же огромным и круглым. Внутри себя она все еще ощущала напряжение и легкие спазмы, последствия любовных ласк. Может быть, это случится на этот раз?

Он повернул голову на подушке, раздумывая. Длинные ресницы черной полосой лежали на его щеках, как линия деревьев снаружи. Потом он поднял их и открыл глаза цвета мха, мягкого и яркого, какой растет в затененном месте.

— Я мог бы быть романтичным, — сказал он, и его пальцы поползли вниз по ее спине. Вслед за ними по ее коже тянулась дорожка из пупырышек. — И мог бы сказать, что мой сон… это ты и я… и наши дети. — Он слегка повернул голову в сторону кроватки в углу, где, укрытый одеялами, крепко спал Джемми.

— Ты мог бы, — отозвалась она эхом и, наклонив голову, уткнулась лбом в его плечо. — Но это не сон. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да.

Он молчал в течение минуты, и его руки неподвижной теплой тяжестью лежали на ее спине.

— Иногда, — наконец, прошептал он, — иногда я вижу во сне, что я пою, и просыпаюсь от боли в горле.

Он не мог видеть ее лица и слезы в уголках ее глаз.

— Что ты поешь? — прошептала она в ответ. Она услышала шелест подушки, когда он покачал головой.

— Эту песню я не знаю и никогда не слышал, — ответил он нежно, — но я знаю, что я пою ее для тебя.

Глава 106 Книга хирурга II

27 июля 1772

«Вчера к закату явилась Розамунда Линдсей с рубленой раной на левой руке, по которой она ударила топором, когда окольцовывала деревья. Рана была очень глубокая (большой палец практически был отрублен) и тянулась от указательного пальца до запястья. Несчастный случай произошел три дня назад, и лечение проводилось в домашних условиях свиным жиром. Как следствие развился обширный сепсис с нагноением, опухоль распространилась на предплечье. Большой палец почернел и имел характерный резкий запах. Без сомнения, это была гангрена. Подкожная краснота распространилась практически до локтевой ямки.

У больной был сильный жар (около 104 градусов по Френгейту, на глаз), признаки обезвоживания, дезориентация. Тахикардия.

Ввиду серьезности состояния была рекомендована немедленная ампутация конечности до локтя. Больная отказалась, настаивая на голубиной припарке, которая делается из разрезанной тушки только что убитого голубя (ее муж принес голубя со свернутой шеей). Удалила большой палец до пястной кости, перевязала конец радиальной артерии, которая была разорвана. Обработала рану, удалив гной, посыпала рану необработанным порошком пенициллина (приблизительно ½ унции, получен из подгнившей корки дыни, партия № 23, изготовл. 15/4/72), наложила аппликацию из протертого сырого чеснока (три зубчика) и барбарисовой мази, сверху (по настоянию мужа пациентки) пристроила голубя. Прописала принятие жидкости орально, жаропонижающую настойку из красного золототысячника, лапчатки и хмеля, воды сколько угодно. Ввела внутримышечно раствор пенициллина (партия № 23), IV, дозировка ¼ унции в стерилизованной воде.

Состояние пациентки быстро ухудшилось с усиливающимися признаками дезориентации, бреда и высокой температуры. По всей руке и торсу развилась сильная крапивница. Поскольку больная была без сознания, спросила разрешения на ампутацию руки у ее мужа. В разрешении было отказано на том основании, что смерть кажется неизбежной, а пациентка „не захочет, чтобы ее похоронили по частям“.

Повторная инъекция пенициллина. Больная впала в кому сразу же после этого и скончалась перед рассветом».

Я обмакнула перо в чернильницу и замерла, позволив капелькам чернила стекать с его острого конца. Что еще я могу сказать?

Глубоко укоренившаяся привычка к научной точности боролась с чувством осторожности. Важно было описать произошедшее с максимальной точностью. В то же время я не решалась писать то, что может привести к обвинению в убийстве. Это было не убийство, уверяла я себя, хотя все равно испытывала чувство вины.

— Чувства обманывают, — пробормотала я. Брианна, которая резала хлеб на другом конце стола, взглянула на меня, но я опустила голову, и она вернулась к негромкому разговору с Марсали. Полдень наступил недавно, но снаружи было темно, и шел дождь. Я зажгла свечу возле себя, но вокруг женщин стоял полусумрак, и их руки мелькали над столом, словно крылышки белой моли.

Правда заключалась в том, что я не была уверена, что Розамунда Линдсей умерла от сепсиса. Я была почти уверена, что она умерла от острой реакции на неочищенный раствор пенициллина, лекарства, которое я ей дала. Конечно, без лечения она все равно умерла бы от сепсиса.

Однако, давая пенициллин, я не могла знать, какой эффект он будет иметь — вот в чем вопрос.

Я в раздумье катала перо между большим и указательным пальцами. Я вела тщательный учет своих экспериментов с пенициллином, изучала рост культур на различных средах от хлеба до пережеванной папайи и подгнившей дынной корочки, кропотливо описывала микро- и макроструктуру пенициллиновой плесени, но про действие этого препарат я могла написать немногое.

Да, разумеется, я должна включить в записи о смерти Розамунды эффект, который он оказал на нее. Вопрос только в том, для кого мне писать столь подробный отчет?

Я прикусила губу, раздумывая. Если только для меня, то все очень просто. Я могла сделать запись о симптомах, времени протекания и действии, не отмечая причину смерти; вряд ли я забуду ее обстоятельства. Но если я хочу, чтобы отчет стал полезным кому-нибудь еще… тому, кто не имел понятия о пользе и опасности антибиотиков…

Чернила подсыхали на кончике пера, и я опустила его на бумагу.

«Возраст 44 года», — медленно написала я. Записи подобного рода в восемнадцатом веке должны были заканчиваться набожным описанием последних мгновений жизни умершего, отмеченных раскаянием в грехах. Ничем подобным уход Розамунды Линдсей не был отмечен.

Я взглянула на гроб, стоящий на табуретках под окном, стекла которого заливал дождь. Хижина Линдсеев была слишком мала и не подходила для похорон под проливным дождем, поскольку ожидалось много людей. Гроб был открыт в ожидание ночного бдения, но лицо покойницы прикрывал саван.

Розамунда была шлюхой в Бостоне, а потом, став слишком толстой и слишком старой, чтобы заниматься этим делом, двинулась на юг в поисках мужа. «Я больше не могла вынести там ни одной зимы, — призналась она мне, вскоре после появления в Ридже, — не могла терпеть этих вонючих рыбаков».

Здесь она нашла Кеннета Линдсея, который искал жену для совместного ведения хозяйства. Речь не шла о физическом притяжении — у Линдсея во рту было только шесть здоровых зубов — или эмоциональной привязанности, но, тем не менее, между ними существовали дружеские отношения.

Опечаленный, но не убитый горем, Кенни был уведен Джейми для лечения с помощью виски, которое оказалось более эффективным, чем мое. По крайней мере, я надеялось, что оно не окажется смертельным.

«Непосредственная причина смерти», — написала я и опять остановилась. Я сомневалась, что Розамунда встретила смерть с молитвами или философским спокойствием, у нее не было возможности ни для того, ни для другого. Она умерла с синим от удушья лицом и выпученными глазами, неспособная не только говорить, но и дышать сквозь распухшее горло.

Мое собственное горло сжалось при воспоминании, словно меня тоже что-то душило. Я взяла чашку с холодным мятным чаем и сделала глоток, почувствовав облегчение, когда освежающая жидкость потекла вниз по горлу. Сепсис убил бы ее медленно, а удушье — быстро, но в любом случае смерть была болезненной.

Я постучала кончиком пера по промокательной бумаге, образовав на ней маленькую звездную галактику из чернильных точек. Однако смерть могла произойти и по другой причине, например, легочной эмболии — закупорки кровеносных сосудов в легких. Это было возможно, и признаки похожи.

Мысль была утешительная, но я мало верила в нее. Во мне говорил голос опыта и совести, и прежде чем я могла подумать, рука опустилась на лист и написала: «анафилаксия».

Была ли анафилаксия известным медицинским термином в это время? Я не видела этого слова в журнале Роулингса, но я не прочитала его полностью. И все же, учитывая, что смерть от острой аллергической реакции вряд ли была известна сейчас, мне нужно подробно описать ее для того, кто сможет прочитать мои записи.

Загвоздка в том, кто будет их читать. Я думаю — никто, но что если кто-то прочтет их и увидит в них повод обвинить меня в убийстве? Однажды меня едва не казнили, как ведьму, из-за моей врачебной деятельности. «Обжегшись на молоке, дуешь на воду», — иронично подумала я.

«Обширная опухоль в поврежденной конечности, — написала я. Последнее слово было почти не видно, так как чернила закончились. Я обмакнула перо в чернильницу и продолжила. — Опухоль распространилась на грудь, шею и лицо. Кожа бледная с красными пятнами. Дыхание все более быстрое и поверхностное, сердцебиение очень частое и мелкое, затихающее. Губы и уши синюшные.

Резко выраженная экзофтальмия». [342]

Я снова сглотнула при мысли о выпученных глазах Розамунды, вращающихся в неосознанном животном ужасе. Когда мы обмывали ее тело, то попытались закрыть их. И хотя для ночного бдения принято было открывать лицо покойного, я не думаю, что в данном случае это будет разумно.

Я не хотела смотреть не гроб, но поглядела, слегка наклонив голову в молчаливой просьбе о прощении. Брианна повернула ко мне голову, потом резко отвернулась. Запах пищи, приготовленной для поминок, заполнил комнату, смешиваясь с запахами горящих дубовых дров, чернила и свежеструганных досок гроба. Я поспешно глотнула еще чая, прочищая горло.

Я хорошо понимала, почему первой строкой в клятве Гиппократа идут слова «Не навреди». Проклятие, навредить слишком легко! Каким самомнением надо обладать, чтобы вмешиваться в организм человека? Как уязвимо и сложно человеческое тело, и как грубо врачебное вмешательство.

Я могла бы уйти в кабинет, чтобы в уединении сделать свои записи, но знала, что не уйду, и понимала — почему. Белый саван из грубой ткани мягко светился в сером свете, льющемся из окна. Я сильно сжала перо, пытаясь забыть, как хрустнул перстневидный хрящ, когда я ткнула ножом в горло Розмунды в последней бесполезной попытке позволить воздуху проникнуть в ее задыхающиеся легкие.

«И все же… не существует практикующего врача, — подумала я, — который никогда не бывал в подобной ситуации». Я сталкивалась со смертью пациентов несколько раз даже в современной больнице, оснащенной всевозможными аппаратами для спасения человеческой жизни.

Какой-нибудь врач после меня может оказаться перед дилеммой: применить рискованное лечение в попытке спасти жизнь или позволить пациенту умереть. Моя же дилемма заключалась в том, чтобы найти баланс между возможным обвинением в убийстве и пользой моих записей для того, кто будет искать в них знания.

Кто это будет? Я задумчиво вытерла перо. В настоящее время медицинских школ было мало, и все они находились в Европе. Большинство врачей получали свои знания через ученичество и из собственного опыта.

Роулингс не обучался медицине. Даже если и обучался, по моим понятиям его методы лечения были шокирующими. Я скривила рот при мысли о некоторых описаниях в его журнале, например, вливание ртути при лечении сифилиса, применение банок до образования волдырей для лечения эпилептических припадков и пускание крови при любой немочи: от расстройства желудка до импотенции.

И, тем не менее, Даниэль Роулингс был врачом. Читая его записи, я ощущала его заботу о пациентах, его любознательность и интерес к постижению тайн тела.

Импульсивно я открыла страницу с заметками Роулингса. Может быть, подсознательно я откладывала принятие решения, или, возможно, мне хотелось посоветоваться с другим врачом таким же, как я.

Таким же, как я. Я уставилась на страницу с опрятными маленькими буквами и тщательными рисунками, но ничего не видела. Кто был таким же, как я?

Никто. Я думала об этом раньше, но лишь мельком, признавая только то, что проблема существует. Однако она казалась отдаленной и не требующей немедленного решения. В колонии Северная Каролина, насколько я знала, существовал только один официальный врач — доктор Фентиман. Я фыркнула и сделала еще глоток чая. Даже Мюррей МакЛеод и его патентованные средства были лучше; по крайней мере, в своем большинстве они были не опасны.

Я пила чай, размышляя о Розамунде. Простая истина заключается в том, что я тоже не буду жить всегда. При удаче проживу достаточно долго, но не вечно. Мне нужно найти кого-нибудь, кому я смогу передать хотя бы часть своих знаний.

Сдавленное хихиканье донеслось от стола. «Нет, — подумала я с сожалением, — не Брианна».

Она была бы самым логичным выбором; она, по крайней мере, знала о современной медицине. Не нужно было преодолевать невежество и суеверие, не надо убеждать в пользе асептики, в опасности, исходящей от микробов. Но у нее не было никакой склонности, никакого инстинкта к лечению. Он не была брезглива и не боялась крови; она помогала мне при приеме родов и небольших хирургических процедурах, и все же у нее отсутствовало то особенное сочетание сочувствия и жестокости, необходимое для врача.

«Возможно, она больше ребенок Джейми, чем мой», — думала я, наблюдая переливы света от очага в прядях ее распущенных волос. У нее была его храбрость, его большая мягкость, но это была храбрость воина, мягкость силы, которая могла убивать, если необходимо. Мне не удалось передать ей мой дар; знание крови и костей, знание человеческого тела.

Голова Брианны резко поднялась, повернувшись к двери. Марсали тоже повернулась туда, прислушиваясь.

Звук был едва слышен за стуком дождя, но зная, что он есть, я могла услышать мужской голос, начавший запев. Пауза, потом слабое грохотание, которое могло быть звуком отдаленного грома, но не являлось им. Мужчины спускались от хранилища в горах.

Кенни Линдсей попросил Роджера спеть для Розамунды гэльский плач по мертвому.

— Она не была шотландкой, — сказал Кенни, вытирая глаза, затуманенные слезами, — и даже не была набожной, но она любила петь и всегда восхищалась твоим пением, МакКензи.

Роджер никогда раньше не исполнял песни плача, и я знала, даже не слышал их.

— Не волнуйся, — пробормотал Джейми, положив ладонь на его руку, — просто нужно быть очень громким.

Роджер серьезно кивнул головой, соглашаясь, и отправился с Джейми и Кеннетом на солодильню выпить виски и узнать все возможное о жизни Розамунды, чтобы лучше оплакать ее кончину.

Хриплое пение исчезло; ветер сменил направление. Лишь благодаря порыву ветра мы услышали их так рано. Теперь они направились вниз от Риджа, чтобы собрать людей из дальних хижин и привести их в дом, где они будут всю ночь пировать, петь песни и рассказывать истории.

Я невольно зевнула, вспомнив про ночное бодрствование. «Я не смогу выдержать его», — тревожно подумала я. За последние сутки мне пришлось поспать лишь несколько часов этим утром — недостаточно, чтобы выдержать гэльские поминки и похороны. К утру все этажи будут забиты телами, пахнущими виски и мокрой одеждой.

Я снова зевнула, потом мигнула, и потрясла головой, чтобы прочистить ее. Каждая косточка в моем теле болела от усталости, и я желала только лечь и проспать несколько дней.

Углубившись в мысли, я не заметила, как Брианна подошла ко мне. Она обняла меня за плечи и притянула к себе. Марсали вышла; мы были одни. Она стала медленно растирать мои плечи и шею своими длинными пальцами.

— Устала? — спросила она.

— Мм. Да, — ответила я. Потом закрыла журнал и откинулась назад, с облегчением расслабившись. Я не осознавала раньше, насколько была напряжена.

Большая комната была прибрана для поминок. Миссис Баг присматривала за барбекю. Женщины зажгли по свече в каждом конце стола, и тени от них метались на побеленных стенах, когда пламя дергалось от случайного сквозняка.

— Я думаю, что это я убила ее, — внезапно произнесла я. — Это из-за пенициллина.

Длинные пальцы не останавливали своего успокаивающего движения.

— Да? — пробормотала она. — Но у тебя не было выбора, не так ли?

— Нет.

Дрожь облегчения пробежала по моему телу, как от смелого признания, так и от ослабления болезненной напряженности в шее и плечах.

— Все в порядке, — мягко произнесла она, потирая и поглаживая. — Она бы все равно умерла, не так ли? Это печально, но ты все сделала правильно. Ты сама знаешь это.

— Знаю, — к моему удивлению, единственная слеза скатилась по моей щеке и упала на бумагу. Я сильно моргнула, пытаясь не расплакаться. Я не хотела волновать Брианну.

Она была спокойна. Ее руки оставили мои плечи, и я услышала царапанье ножек стула. Потом руки обняли меня, и я прислонилась спиной к ее груди. Она просто держала меня, позволяя мерному повышению и падению ее грудной клетки успокаивать меня.

— Однажды я обедала с дядей Джо, как раз после того, как он потерял больного, — произнесла она. — Он сказал мне об этом.

— Да? — я была немного удивлена; я не думала, что Джо станет говорить с ней о таких вещах.

— Он не собирался. Но я видела, что его что-то беспокоит, и спросила. Ему нужно было выговориться, и никого, кроме меня, не было. Позже он сказал, что как будто поговорил с тобой. Я не знала, что он называл тебя леди Джейн.

— Да, — отозвалась я, — из-за моей манеры говорить. Так он сказал.

Я почувствовала дыхание тихого смеха возле своего уха и улыбнулась в ответ. Я закрыла глаза и увидела моего друга, жестикулирующего во время страстного монолога, с горящим от сдержанного смеха лицом.

— Он сказал, что когда это случается, иногда в больнице назначается формальное расследование. Не то чтобы расследование, просто собираются врачи, чтобы услышать подробности, понять, что пошло не так. Он сказал, что это как исповедь, рассказать тем, кто может тебя понять. И это помогает.

— Мм-хм.

Она тихонько покачивалась, успокаивая меня, как Джемми.

— Тебя это беспокоит? — спросила она тихо. — Не только Розамунда, но и то, что ты одинока? У тебя нет никого, кто действительно может понять тебя?

Ее руки обняли меня, пересекаясь на моей груди. Молодые большие сильные руки с чистой кожей, пахнущие свежим хлебом и земляничным джемом. Я взяла одну ее руку и прижала ладонью к моей щеке.

— Очевидно, это так, — сказала я.

Ладонь погладила мою щеку и исчезла, потом нежно погладила мои волосы.

— Все будет хорошо, — сказала она, — все будет в порядке.

— Да, — согласилась я и улыбнулась, несмотря на слезы, застилающие глаза.

Я не могла научить ее быть врачом, но очевидно я сумела, сама не подозревая как, научить ее быть матерью.

— Ты должна пойти и поспать, — сказала она, убирая руки. — Они доберутся сюда не раньше, чем через час.

Я облегченно вздохнула, ощущая покой дома вокруг меня. Если Фрейзерс-Ридж был недолгим приютом для Розамунды Линдсей, тем не менее, он являлся для нее настоящим домом. Мы позаботимся, чтобы она была похоронена с достоинством.

— Еще минутку, — сказала я, утирая нос. — Сначала я должна кое-что закончить.

Я выпрямилась и открыла журнал. Обмакнув перо, я начала писать необходимые слова для неизвестного врача, который придет следом за мной.

Глава 107 ZUGUNRUHE [343]

Сентябрь 1772

Я проснулась мокрой от пота. Тонкая рубашка прилипла к телу и стала полупрозрачной от влаги, и даже в тусклом свете от распахнутого окна были видны темные участки на моем теле. Во время сна я сбросила с себя одеяло и теперь лежала с подолом, задранным почти до талии, но, тем не менее, моя кожа горела, и удушающие потоки жара текли по телу, как расплавленный воск свечи.

Я скинула ноги с кровати и встала, чувствуя головокружение и тяжесть в теле. Мои волосы намокли, шея была скользкой, и струйки пота стекали между грудей.

Джейми спал, повернувшись ко мне спиной; я могла видеть изгиб его плеча и волну темных волос на подушке. Он немного пошевелился и что-то пробормотал, но потом снова задышал ровно и регулярно. Мне нужен был воздух, но я не хотела будить его. Отодвинув марлевую сетку, я потихоньку вышла в дверь и направилась в маленькую комнатку напротив.

Здесь было большое окно, еще не застекленное, но закрытое деревянными ставнями, сквозь планки которого проникал ветерок, лаская мои голые ноги. Жаждая прохлады, я скинула влажную рубашку и облегченно вздохнула, когда холодный воздух скользнул вверх по бедрам к груди.

Однако мне все еще было жарко; горячие волны накатывали на меня с каждым биением сердца. Я, повозившись в темноте, отперла и распахнула ставни, и ночной воздух обдал меня свежестью.

Отсюда над деревьями, подступающими к дому, склон хребта виднелся почти до самой реки, выглядевшей слабой темной линией. Ветер шевелил ветви деревьев, донося до меня благословенную прохладу и острый запах зеленых листьев и живицы. Я закрыла глаза и постояла минуты две или три. Жар исчез, как затушенный уголь, оставив меня промокшей, но умиротворенной.

Однако мне не хотелось возвращаться в постель; мои волосы были влажными, и простыни, на которых я спала, вероятно, были липкими от пота. Я перегнулась через подоконник, ощущая приятную щекотку волос на моей обнаженной коже. Мирный шелест листвы прервал высокий плач ребенка, и я взглянула в сторону хижины.

Она располагалась в ста ярдах от дома, и ветер дул в мою сторону, поэтому я услышала его. Потом ветер поменял направление, и плач затерялся в шуме листвы. Однако ветер вскоре стих, и вопли стали слышны громче и пронзительнее.

Заскрипев, открылась дверь хижины, и оттуда кто-то вышел. Внутри не горели ни лампа, ни свеча, и я увидела лишь темный высокий силуэт на фоне тусклого мерцания очага. У фигуры были длинные волосы. И Брианна, и Рождер спали с распущенными волосами и без ночных головных уборов. Было приятно представить глянцевито мерцающие кудри Роджера и огненные пряди Брианны, спутавшиеся на подушке.

Плач не затихал. Беспокойный и сердитый, но не отчаянный. Нет, не боли в животе. Плохой сон? Я некоторое время наблюдала за фигурой, ожидая, что этот кто-то принесет ребенка ко мне, и на всякий случай потянулась за своей рубашкой. Но высокая фигура исчезла в еловой роще, и вопли стали удаляться. Значит, не жар.

Я осознала, что мои груди набухли и покалывали в ответ на детский плач, и немного грустно улыбнулась. Странно, что инстинкт материнства так силен и длится так долго. Настанет ли день, когда во мне ничто не шевельнется при звуках плачущего ребенка, при запахе возбужденного мужчины, при ощущении распущенных волос на оголенной коже моей спины? И если я доживу до этого дня, буду ли я сожалеть о потере или, наоборот, почувствую мир и успокоение и стану смотреть на жизнь взглядом, не замутненным животными инстинктами?

Великолепие плоти — не единственный дар в этом мире; врач видит слишком много бедствий, которым она подвергается, и все же… Стоя в потоке прохладного воздуха позднего лета, чувствуя гладкие доски пола под моими босыми ногами и прикосновение ветра к моей обнаженной коже, я не могла желать стать чистым духом. Еще нет.

Вопли ребенка становился все громче, и я услышала низкий голос взрослого, пытающегося успокоить его. Роджер.

Я взяла свои груди в ладони, с удовольствием ощущая их мягкую тяжесть. Я помню, какие они были маленькие и твердые в юности, такие чувствительные, что прикосновение мальчишеской руки заставляло слабнуть мои колени. Прикосновение моей руки действовало так же. Сейчас ощущения были другие, и все же удивительно похожие.

Это не было открытием чего-то нового и неожиданного, а скорее явилось признанием уже существующего, как тень, которую вы отбрасываете на стену и не подозреваете о ней, пока не повернетесь к ней лицом.

Она была там все время, и если я отвернусь, тень не исчезнет. Она неизменно привязана ко мне, хочу я замечать ее или нет, нематериальная, неосязаемая, но всегда существующая — маленькая ли, съежившаяся у моих ног в свете других более важных обязанностей, или вырастающая до гигантских размеров в жаре внезапной страсти.

Демон ли, овладевший мной, или ангел-хранитель? Или только животное наследие, постоянное напоминание неизбежности тела и его потребностей?

Раздался еще один шум, смешиваясь с пронзительным хныканьем. «Кашель», — подумала я, но звук не прекращался, и ритм звучал не так. Я высунула голову в окно осторожно, как улитка после грозы, и в хриплом бульканье разобрала несколько слов.

— «…где был стан… и до-о-чурка Клементайн», [344]— пел Роджер.

Я почувствовала, как слезы наполнили мои глаза, и быстро втянула голову, чтобы меня не заметили. В звуках не было никакого мотива, словно ветер гудел в горле пустой бутылки — и все же это была музыка. Песня звучала рвано и задушено, однако вопли Джемми сменились всхлипыванием, как будто он пытался разобрать слова, которые так мучительно выталкивало травмированное горло его отца.

— «Утки шли, алел восток…» — он задыхался после каждой прошептанной фразы; голос звучал так, как будто рвали полотно. Я сжала кулаки, словно одной силой желания могла помочь ему выводить слова.

— «И не спас я Клементайн».

Порыв ветра, пронесся над вершинами деревьев, и следующая строчка песни потерялась в шелесте ветвей. Я прислушивалась минуту или две, но не услышала больше ни слова.

Потом я увидела Джейми возле двери.

Он вошел бесшумно, но я почувствовала его в тот же момент через тепло, через изменение плотности прохладного воздуха в комнате.

— Ты в порядке, сассенах? — мягко спросил он от дверного проема.

— Да, все хорошо, — ответила я шепотом, чтобы не разбудить Лиззи и ее отца, которые спали в задней комнате. — Мне просто захотелось подышать свежим воздухом. Я не хотела тебя будить.

Он подошел ближе, высокий обнаженный призрак, пахнущий теплой постелью.

— Я всегда просыпаюсь, когда ты встаешь, сассенах. Я не могу спать, когда тебя нет рядом, — он коротко коснулся моего лба. — Я подумал, может быть у тебя жар, постель была мокрой с твоей стороны. Ты уверена, что чувствуешь себя хорошо?

— Мне было жарко, я не могла спать. Но я в порядке. А ты? — я коснулась его щеки; кожа была теплой от сна.

Он подошел ко мне и встал рядом, глядя в окно на летнюю ночь. Светила полная луна; беспокоились птицы; я слышала, как где-то поблизости щебетала поздняя птичка, а в отдалении раздавался писк охотящегося сычика.

— Ты помнишь Лоренса Стерна? — спросил Джейми, которому ночные звуки, по-видимому, напомнили о натуралисте.

— Сомневаюсь, что раз встретившись с ним, кто-нибудь сможет его забыть, — сухо ответила я. — Мешок с высушенными пауками оставляет незабываемое впечатление. Не говоря уже о запахе.

Стерн обладал своеобразным запахом, состоящим в равных частях из ароматов его собственного тела, дорогого одеколона, который он обожал, и который по пронзительности мог конкурировать — хотя и не побеждать — с такими консервантами, как камфара и спирт, и слабого запаха гниющих образцов фауны, собранных им.

Джейми тихо хихикнул.

— Это правда. Он воняет хуже тебя.

— Я не воняю, — с негодованием произнесла я.

— Ммфм, — он взял мою руку и поднес ее к носу, изящно принюхиваясь. — Лук, — сказал он, — и чеснок. Что-то острое… перец горошком. И гвоздика. Беличья кровь и мясной бульон, — его язык быстро, словно змеиный, лизнул суставы моих пальцев. — Картофельный крахмал и что-то древесное. Поганки.

— Не честно, — сказала я, пытаясь вырвать мою руку. — Ты отлично знаешь, что у нас было на обед. И это были не поганки, а древесные грибы.

— Мм? — он перевернул мою руку и понюхал сначала ладонь, потом запястье и предплечье. — Уксус и укроп, ты делала маринад для огурцов, да? Хорошо, мне они нравятся. Мм, о, и кислое молоко вот здесь на руке. Ты плеснула пахтой, когда сбивала масло, или сливками, которые снимала с молока?

— Догадайся, если ты так хорошо разбираешься в запахах.

— Масло.

— Черт, — я все еще пыталась вырвать свою руку, но только потому, что его щетина колола нежную кожу с внутренней стороны руки. Поднимаясь вверх по ней, он уткнулся носом в ямочку ниже плеча, заставив меня пискнуть от щекотки, когда пряди его волос коснулись моей кожи.

Он приподнял мою руку, дотронулся до влажных шелковистых волос подмышкой и провел пальцами под своим носом.

— Eau de femme, [345]— пробормотал он, и я услышала смех в его голосе. — Ma petite fleur. [346]

— Я мылась, — сказала я грустно.

— Да, с мылом из подсолнечного масла, — сказал он немного удивленно, сунув нос в ямку возле ключицы. Я высоко взвизгнула, и он закрыл мой рот большой теплой рукой. Она пахла порохом, сеном и навозом, но не это заставило меня замолчать.

Он наклонился близко к моему лицу и жесткие волосы на его висках потерлись о мою щеку. Он опустил руку, и я почувствовала его мягкое губы на моих щеках, легкое касание его языка на моей коже.

— Соль, — сказал он очень мягко, обдавая мое лицо теплым дыханием. — У тебя соль на щеках, и ресницы мокрые. Ты плакала, Сассенах?

— Нет, — ответила я, хотя у меня появилось внезапное и иррациональное желание расплакаться. — Нет, я просто вспотела. Мне… было жарко.

Мне больше не было жарко; моя кожа была прохладна, и ночной ветерок обдувал меня сзади из окна.

— Ах, вот здесь… мм, — он был теперь на коленях, обняв меня одной рукой за талию, чтобы я не двигалась, и уткнувшись носом между моими грудями. — О, — произнес он, и его голос изменился.

Обычно я не пользовалась парфюмом, но у меня было особое ароматическое масло, присланное из Вест-Индии, и сделанное из апельсиновых цветов, жасмина, ванили и корицы. У меня был только крошечный пузырек, и я пользовалась им редко, нанося небольшие мазки в случаях, которые я полагала особенными.

— Ты хотела меня, — сказал он с сожалением, — а я уснул, даже не коснувшись тебя. Мне жаль, сассенах. Ты должна была мне сказать.

— Ты устал, — я погладила его волосы, заправляя темные длинные пряди ему за ухо. Он тихонько рассмеялся, и я почувствовала его теплое дыхание на моем голом животе.

— Ради этого ты могла поднять меня из мертвых, сассенах, и я не стал бы возражать.

Он поднялся, глядя на меня, и даже в тусклом свете я могла видеть, что мне не потребуется таких отчаянных мер.

— Жарко, — сказала я. — Я потная.

— Ты думаешь, я не потный?

Его руки сомкнулись на моей талии, и он внезапно поднял меня, посадив на широкий подоконник. Я судорожно вздохнула, ощутив под собой холодное дерево, и рефлекторно ухватилась за колоды с обеих сторон.

— Что ты делаешь?

Он не потрудился ответить, и в любом случае, это был лишь риторический вопрос.

— Eau de femme, — пробормотал он, и его мягкие волосы коснулись моих бедер, когда он встал на колени. Половицы скрипнули под его весом. — Parfum d’amor, [347]мм.

Прохладный ветерок шевельнул мои волосы, скользнувшие по спине, как легчайшее прикосновение любовника. Руки Джейми крепко держали меня за бедра; мне не угрожала опасность вывалиться из окна, и все же я чувствовала позади себя головокружительную пустоту ясной ночи и бесконечность усыпанного звездами неба, в которое я могла упасть и продолжать падать… падать. Крошечная искорка во мне разгоралась все ярче, пока не взорвалась яркой падающей звездой.

— Шш, — прошептал Джейми откуда-то издалека. Он теперь стоял, обняв меня за талию, и стонущие звуки могли принадлежать как ветру, так и мне. Его пальцы коснулись моих губ. Словно спички, они зажгли ошеломляющим огнем мою кожу. Сильный жар затанцевал по моему телу, животу и груди, шее и лицу; я горела спереди и мерзла сзади, как Святой Лаврентий на раскаленной решетке.

Я обняла его ногами, уперев одну пятку в ямочку над ягодицами; и мощные твердые бедра между моими ногами стали моим единственным якорем.

— Отпусти руки, — прошептал он мне на ухо. — Я буду держать тебя.

Я отпустила и откинулась назад в ночной воздух, чувствуя себя в безопасности в его руках.

— Ты что-то начинал говорить о Лоренсе Стерне, — много позже сонно пробормотала я.

— Да, — Джейми потянулся и устроился удобнее, по-хозяйски положив руку на мои ягодицы. Было слишком жарко, чтобы прижиматься друг к другу, но нам не хотелось разделяться полностью.

— Мы разговаривали о птицах; он их страшно любил. Я спросил его, почему в конце лета птицы поют по ночам; ведь ночи становятся короче, и им нужно успеть отдохнуть. Но нет, они то там щебечут, то там шелестят, и так всю ночь в кустах и деревьях.

— Да? Я не замечала.

— Ты не имеешь привычки спать в лесу, сассенах, — ответил он снисходительно. — Я много спал в лесу, и Стерн тоже. Он сказал, что заметил это и очень заинтересовался — почему.

— И у него есть ответ?

— Скорее не ответ, а предположение.

— О, даже лучше, — пробормотала я сонно.

Он что-то произнес в знак согласия и немного откатился в сторону, пропуская долгожданный воздух между нашими солеными от пота телами. Я могла видеть влажный блеск на его плече и капельки пота среди темных вьющихся волос на груди. Он мягко поцарапал их, произведя тихий приятный шорох.

— Он поймал несколько птиц и запер их в клетках, выложенных промокательной бумагой.

— Что? — я даже проснулась, чтобы посмеяться. — Зачем?

— Ну, не полностью, только полы, — объяснил он. — В середине клетки он поставил тарелку с чернилами, а в ней чашку с зерном, так что птицы не могли поесть, не измазав лапки в чернилах. Потом они прыгали по клетке туда-сюда и оставляли следы на промокательной бумаге.

— Хм. И что он выявил, кроме черных следов.

Привлеченные мускусом нашей разгоряченной плоти, стали прилетать насекомые. Заслышав высокий писк над моим ухом, я подскочила и попыталась прихлопнуть невидимого москита, а потом задвинула марлевый полог, который Джейми отодвинул, когда пошел искать меня. Полог был прикреплен с помощью механизма, сконструированного Брианной, к балке, и распущенный, он укрывал кровать со всех сторон, спасая нас летними ночами от кровожадных орд насекомых.

Я с сожалением опустила марлевую завесу, поскольку ограждая нас от москитов, комаров и прочего гнуса, она также перекрывала часть воздуха и полностью закрывала вид на светящееся ночное небо за окном. Я снова легла уже на некотором расстоянии от Джейми. В то время как естественная печка его тела была очень полезна зимними ночами, у нее были свои недостатки летом. И хотя я не возражала гореть в аду ослепляющего желания, запас чистых рубашек у меня закончился.

— Было много следов, сассенах, но большинство из них находилось в одной стороне клетке. Во всех клетках в одной стороне.

— О, действительно? И что это означало, по мнению Стерна?

— У него появилась блестящая мысль положить возле клеток компас. И оказалось, что всю ночь птицы скакали на юго-восточной стороне клетки, а это направление, в котором они улетают осенью.

— Как интересно, — я собрала волосы в хвост, подняв их от шеи для прохлады. — Но сейчас еще рано для перелетов, да? И они не летают по ночам даже осенью?

— Нет. Но они словно чувствуют неизбежность перелета, его притяжение, и это нарушает их покой. Удивительнее всего, что большинство птиц, которых он поймал, были молодыми и никогда не совершали перелетов, не видели земли своего назначения, и все же они чувствовали это — зов, который не давал им спать.

Я пошевелилась, и Джейми убрал руку с моей ноги.

— Zugunruhe, — произнес он тихо, проводя кончиком пальца по влажному пятну, которое его рука оставила на моей коже.

— Что это?

— Стерн так называл беспокойство, охватывающее маленьких птиц перед длинным перелетом.

— Как переводится это слово?

— «Ruhe» переводится, как неподвижность покой, «zug» — путешествие, и таким образом, «zugunruhe» — это неугомонность, беспокойство перед долгим путешествием.

Я подкатилась к нему, уткнувшись лбом в его плечо, и внюхалась, словно смакуя тонкий аромат прекрасной сигары.

— Eau de home? [348]

Он приподнял голову и с сомнением принюхался, морща свой нос.

— Eau de chèvre, [349]скорее, — сказал он. — Хотя может что-то и похуже. Как по-французски будет скунс?

— Ле фу-у, — предположила я и захихикала.

Птицы пели всю ночь.

Глава 108 TULACH ARD [350]

Октябрь 1772

Джейми с улыбкой кивнул головой, глядя ему за спину.

— Вижу, у тебя сегодня помощник.

Роджер оглянулся и увидел, что сзади с сосредоточено нахмуренными светлыми бровями ковыляет Джемми, обеими руками прижимая к груди камень размером с кулак. Роджеру хотелось рассмеяться, но он сдержался и присел на корточки, поджидая мальчика.

— Это камень для нового загона, ghille ruaidh? [351]— спросил он.

Джемми торжественно кивнул. Утро было прохладным, но щеки малыша пылали от усилий.

— Спасибо, — серьезно сказал Роджер и протянул руку. — Я возьму его?

Джемми яростно замотал головой, и его длинные волосы разлетелись в разные стороны.

— Сам!

— Это дальняя дорога, ghille ruaidh, — пришел на помощь Роджеру Джейми. — Твоя мама будет скучать без тебя.

— Нет!

— Дедушка прав, bhalaich, [352]мама будет скучать, — сказал Роджер, протягивая руку к камню.

— Нет! — Джемми сильнее прижал камень к груди и упрямо сжал рот.

— Но ты не можешь… — начал Джейми.

— Пойду!

— Нет, я сказал. Ты должен… — начал Роджер.

— Пойду!!!

— Послушай, парень… — одновременно заговорили оба мужчины, потом остановились, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Где мама? — спросил Роджер, пробуя другую тактику. — Мама будет волноваться за тебя.

Маленькая рыжая голова неистово замоталась.

— Клэр сказала, что женщины сегодня собирались шить лоскутное одеяло, — поведал Роджеру Джейми. — Марсали принесла лоскуты, и они, наверное, занялись шитьем.

Он сел на корточки рядом с Роджером, глядя на внука.

— Значит, ты убежал от мамы?

Пухлый розовый ротик, до сих пор крепко сжатый, дернулся и приоткрылся, испустив короткий смешок.

— Думаю, что так, — произнес Роджер, сдаваясь. — Давай, пойдем домой.

Он встал и поднял на руки мальчика вместе с камнем.

— Нет! Нет! — Джемми выгнулся назад, больно упершись ножками в живот Роджера. — Я помогать! Я помогать!

Борясь с вырывающимся малышом, чтобы он не упал и не ударился головой, и пытаясь вразумить словами вопящее чадо, Роджер не сразу услышал крики от дома. Когда он, наконец, догадался прикрыть рот своего отпрыска ладонью, женский зов «Джеееммиии!» стал слышен ясно.

— Слышишь, миссис Лиззи ищет тебя, — сказал Джейми внуку, указывая большим пальцем в сторону дома.

— Не только Лиззи, — заметил Роджер. Уже несколько голосов хором звали мальчика. — Мама и бабушка Клэр, и бабушка Баг, и тетушка Марсали. И они очень сердиты, сынок.

— Лучше увести его назад, — сказал Джейми. Он не без симпатии посмотрел на своего внука. — Да, похоже, ты заработал хорошую порку на свою задницу. Женщины не любят, когда от них убегают.

Такая угрожающая перспектива заставила Джемми бросить камень и обхватить Роджера руками и ногами.

— Пойду с папой, — сказал он просительно.

— Но мама…

— Не хочу маму! Хочу папу!

Роджер похлопал Джемми по спинке, маленькой, но крепкой под грязной курточкой. Он был растроган; первый раз сын так решительно предпочел его компанию, а не Бри, и он должен был признать, что почувствовал себя польщенным. Даже если теперешняя любовь сына возникла, в основном, из-за желания избежать наказания, все равно, Джемми хотел пойти с ним.

— Предлагаю, взять его с собой, — сказал он Джейми поверх головы малыша, доверчиво прислоненной к его плечу. — Только до обеда; в полдень я могу отвести его домой.

— О, да, — согласился Джейми. Он улыбнулся внуку, поднял брошенный камень и отдал ему. — Строить загон для свиней — дело для настоящих мужчин, да? Этим разодетым, визгливым леди такое не нравится.

— Кстати о визгливых… — Роджер указал подбородком в сторону дома, где крики «Джееммиии!» приобрели отчетливо сердитый тон, смешанный с паникой. — Нам лучше сказать им, что он с нами.

— Я схожу, — Джейми со вздохом сбросил рюкзак с плеча и приподнял одну бровь, глядя на внука. — Запомни, парень, ты мой должник. Когда женщины сердятся, они набрасываются на первого встречного, виноват он или нет. Может быть, меня даже выпорют по заднице.

Он закатил глаза, но улыбнулся Джемми, потом развернулся и рысцой побежал к дому.

Джемми захихикал.

— Задница, деда! — крикнул он вслед.

— Тише, маленький негодник, — Роджер легонько шлепнул его по попе и понял, что под брючками Джемми нет подгузника. Он поставил мальчика на землю.

— Ты хочешь на горшок? — автоматически спросил он, используя выражение Брианны.

— Нет, — ответил Джемми также автоматически и зажал руками промежность. Роджер твердо взял его за руку и отвел с дороги за подходящий кустик.

— Давай попытайся, пока мы ждем дедушку.

Прошло довольно много времени прежде, чем Джейми вернулся, хотя крики женщин затихли достаточно скоро. «Если Джейми пороли по заднице, — цинично подумал Роджер, — он, кажется, наслаждался этим». На высоких скулах тестя горел неяркий румянец, и он имел довольный вид, не ярко выраженный, но заметный.

Этому быстро нашлось объяснение, когда Джейми вытащил из запазухи и развернул сверток из льняного полотенца, где обнаружилось полдюжины свежих теплых булочек, истекающих медом и топленым маслом.

— Видимо, миссис Баг готовила их для женщин, которые соберутся шить одеяло, — пояснил он, распределяя свою добычу, — но в миске осталось еще много теста, и я сомневаюсь, что они заметят пропажу.

— Если они заметят, то я возложу всю вину на вас, — уверил его Роджер, ловя каплю меда, упавшую на запястье. Он сунул палец в рот и на мгновение закрыл глаза от удовольствия.

— Неужели ты сдашь меня инквизиции? — смеющиеся глаза Джейми превратились в синие треугольники, и он вытер крошки с губ. — И это после того, как я поделился с тобой награбленным. Вот твоя благодарность!

— Ваша репутация выдержит, — сказал Роджер, — тогда как Джем и я — персоны нон грата после того, что случилось с коричным пирогом миссис Баг. Ну, а Сам, как она считает, не может сделать ничего плохого. Она не пикнет, даже если вы слопаете все запасы в кладовой.

Джейми слизал капельку меда в уголке рта с самодовольством человека, уверенного в благорасположении миссис Баг.

— Ну, может быть, — допустил он. — Однако если ты собираешься обвинять меня, нам лучше стереть следы преступления с этого мальца перед возвращением домой.

Джемми набросился на свою долю с такой жадностью, что в результате все его лицо блестело от масла, мед струйками тек по курточке, а в волосах застряли кусочки булочки.

— Черт, когда ты успел так вымазаться? — изумленно спросил Роджер. — Смотри, что ты сделал с курточкой! Твоя мама убьет нас обоих.

Он взял полотенце и сделал безуспешную попытку оттереть пятна, но только размазал их еще хуже.

— Ничего, — сказал Джейми беспечно. — К концу дня он так покроется грязью, что его мать не заметит нескольких пятен. Эй, парень!

Он быстро подхватил половину булочки, которая отломилась, когда мальчик попытался затолкать ее в рот целиком.

— Однако, — произнес Джейми, задумчиво кусая спасенную половину булочки и глядя на внука, — нам лучше помыть его в ручье. Не хочется, чтобы свиньи почувствовали на нем мед.

Беспокойство шевельнулось в душе Роджера; он понял, что Джейми не шутил, говоря о свиньях. В ближайших лесах видеть и слышать их являлось обычным делом; они рылись в земле под дубами и тополями и блаженно хрюкали, найдя каштаны. В это время еды было достаточно, и они не представляли никакой угрозы для взрослых людей, но маленький мальчик, пахнущий сладостями… Полагаете, что свиньи едят только корни и орехи, но Роджер вспомнил, как несколько дней назад встретил большую белую свинью. Из ее пасти свешивался голый окровавленный хвост опоссума, который она безмятежно жевала.

Кусок булки едва не застрял в его горле. Он подхватил Джемми поперек туловища, и хихикающий мальчик повис на его руке, болтая руками и ногами.

— Идем, — сказал Роджер обреченно. — Маме не понравится, если тебя съедят свиньи.

Возле каменного столба лежал штабель жердей для забора. Роджер порылся среди них. Найдя подходящий обломок, он использовал его в качестве рычага, чтобы приподнять большую гранитную глыбу. Сидя на корточках, он подсунул под камень обе руки и, положив его на колени, стал медленно подниматься, с усилием позвонок за позвонком выпрямляя спину. Пальцы вцепились в обросшую лишайником поверхность; пот промочил повязку на голове и ручьями тек по лицу.

— Папа, папа!

Роджер почувствовал, как его тянут за бриджи, смигнул пот с глаз и шире расставил ноги, чтобы сохранить равновесие и не уронить тяжелый камень. Он сильнее сжал гранитную глыбу и сердито глянул вниз.

— Что тебе, парень?

Джемми вцепился в его бриджи, оглядываясь назад.

— Чушка, папа, — прошептал он. — Большая чушка.

Роджер оглянулся в направлении взгляда мальчика и замер.

На расстоянии восьми футов от них стоял огромный черный кабан. Он был более трех футов высотой в холке и должно быть весил около двухсот фунтов, а его изогнутые желтые клыки были длиной почти в полруки Джемми. Высоко задрав морду, он принюхивался, и из его ноздрей вылетал влажный воздух.

— Дерьмо, — невольно выругался Роджер.

Джемми, который, обычно, с готовностью хватался за любое вульгарное выражение и радостно повторял его, теперь молча цеплялся за ногу отца.

Мысли мчались в голове Роджера, как сталкивающиеся грузовики. Нападет ли хряк, если он двинется? А ему нужно было двинуться; мускулы рук уже начали дрожать от напряжения. Он помыл Джемми в ручье, но мальчик все еще пах и выглядел, как блюдо в меню для свиней.

Он выбрал одну мысль из круговерти.

— Джем, — произнес он очень спокойным голосом, — встань за мной. Давай, прямо сейчас, — добавил он настойчиво, когда кабан повернул голову в их сторону.

Животное увидело людей; Роджер заметил, как его маленькие черные глазки сфокусировались на них. Кабан сделал несколько шагов в их направлении на своих нелепо маленьких копытцах под массивным туловищем.

— Ты видишь дедушку, Джем? — спросил он, держа голос спокойным. Руки его горели огнем и, казалось, выворачивались из суставов.

— Нет, — прошептал Джемми и теснее прижался к ногам отца.

— Оглянись. Он пошел к ручью в ту сторону. Обернись и посмотри.

Боров был осторожен, но не боялся. «Вот что получается, если не охотиться на них вовремя, — подумал Роджер. — Нужно убивать хотя бы по одному животному в неделю, чтобы преподать наглядный урок другим».

— Дедушка! — зазвенел за его спиной голос Джемми, пронзительный от страха.

От этого крика длинная щетина на холке и спине борова встала торчком, и он угрожающе опустил голову.

— Беги, Джем! — крикнул Роджер. — Беги к дедушке!

Волна адреналина залила его, и внезапно гранитная глыба уже ничего не весила. Он швырнул ее в бросившегося на них кабана, попав тому в плечо. Животное удивленно выдохнуло, закачалось, потом, раскрыв пасть, с ревом бросилось на него, мотая головой с желтыми клыками.

Роджер не мог нырнуть в сторону и пропустить его. Джем все еще был близко. Он изо всех сил пнул хряка по морде, потом набросился на него и обхватил животное за шею.

Его пальцы скользили, неспособные крепко ухватиться за жесткие волосы на твердых скользких мускулах. «Христос, это все равно, что бороться с ожившим куском бетона!» Он ощутил что-то теплое и мокрое на руке и отдернул ее. Кабан ранил его? Он не чувствовал боли. Возможно, это только слюна животного, или кровь из раны, слишком глубокой, чтобы почувствовать ее. Но не было времени посмотреть. Он вслепую протянул руку, схватил волосатую ногу и сильно дернул за нее.

Кабан с удивленным визгом упал на бок, сбросив его со спины. Он стукнулся об землю руками; колено ударилось о камень. Боль пронзила его от лодыжки до паха, и он невольно свернулся калачиком, парализованный шоком.

Животное вскочило на ноги, с ворчанием отряхиваясь и шелестя щетиной. С земли Роджер видел завитый хвостик, прижатый к заду борова. Через секунду кабан развернется к нему и своими клыками выпустит кишки из его живота. Он пытался нашарить камень, но зажал в горсти только ком грязи.

Слева от него раздались шаги бегущего человека, и он услышал задыхающийся крик.

— Tulach Ard! Tulach Ard!

Услышав крик, боров с красными от ярости глазами фыркнул и развернулся, чтобы встретить нового врага.

Джейми, подбежав к кабану, широко размахнулся и вонзил дирк в животное, потом отпрыгнул в сторону, когда тот бросился на него.

«Накинуться на это существо с ножом? Ты выжил из ума», — подумал Роджер.

— Нет, — произнес Джейми, отдуваясь, и Роджер понял, что говорил вслух. Джейми присел на корточки и тронул Роджера свободной рукой, не сводя глаз с борова, который остановился, меся землю копытами, и выбирая объект нападения.

— Bioran, [353]— крикнул Джейми. — Палку, копье мне!

Копье… острая жердина. Ушибленная нога Роджера еще не обрела чувствительность, но он мог двигаться. Он откатился в сторону и, схватив обломанную жердь, встал на колени, наставив острый конец на кабана.

— Tulach Ard! — проревел он. — Повернись сюда, жирный ублюдок!

Хряк развернулся к нему. Джейми сделал выпад и нанес удар, целясь существу между лопатками. Раздался пронзительный визг, и кровь брызнула из глубокой раны на плече борова. Джейми отскочил в сторону, споткнулся и упал, проехавшись по траве и грязи. Нож вылетел из его руки, вращаясь в полете.

Сделав выпад, Роджер со всей силы ткнул импровизированным копьем прямо под хвост хряку. Животное пронзительно взвизгнуло и, казалось, взвилось в воздух. Копье дернулось в его руках; грубая кора содрала кожу с ладоней, но он сильнее сжал руки и сумел удержать его. Кабан с ревом рухнул на бок, разбрасывая во все стороны кровь и грязь.

Джейми вскочил на ноги, схватил другую жердь и, мощно размахнувшись, с треском огрел поднимающееся животное по голове. Тот ошеломленно мотнул головой и осел с ворчанием.

Пронзительный крик за спиной заставил Роджера развернуться на коленях. Джемми, держа обеими руками над головой дирк его деда, бежал к хряку с красным, как свекла, свирепым лицом.

— Джем! — закричал Роджер. — Назад!

Кабан громко хрипел позади него, и Джейми что-то кричал. Однако у Роджера не было времени обратить на них внимание, он бросился к сыну, но, уловив вспышку движения в лесу за Джемми, взглянул туда. Серая полоска, стелющаяся низко над землей, двигалась так быстро, что оставила у него только смутное впечатление об увиденном.

Этого было достаточно.

— Волки! — крикнул он Джейми и с чувством, что волки вдобавок к свиньям — это явная несправедливость, вырвал нож из рук сына и накрыл его своим телом.

Он прижимался к земле, чувствуя, как Джемми отчаянно вертится под ним, и ощущал удивительное спокойствие. «Будут ли это клыки волка или кабана?» — подумал он с отстраненным интересом.

— Все в порядке, Джем. Не шевелись. Все хорошо, папа с тобой, — его лоб уткнулся в землю, голова Джемми уперлась в ямку под его плечом. Одной рукой он удерживал мальчика, другая сжимала нож. Он сгорбил плечи, ощущая незащищенность спины и шеи, но не мог двинуться, чтобы прикрыть их.

Он мог слышать, как волк завыл, созывая своих товарищей. Хряк производил страшный шум, визжа на длинной непрерывной ноте. У Джейми не хватало дыхания для крика, и он бормотал короткие гэльские ругательства.

Над головой раздался странный треск и полый звук удара, за которым последовал внезапная тишина.

Роджер приподнял голову на несколько дюймов и увидел, что перед ними стоит кабан с отвисшей челюстью, что придавало его морде весьма удивленное выражение. За ним стоял Джейми, забрызганный с головы до ног кровью и грязью, и с таким же удивлением на лице.

Потом передние ноги борова подогнулись, и он упал на колени. Глаза его остекленели, и он завалился на бок. Стрелы, торчащие в его массивном туловище, казались хлипкими и несерьезными.

Джемми извивался и кричал под ним. Он медленно сел и взял мальчика на руки. Руки его дрожали, содранные ладони горели, колено пульсировало болью. Машинально поглаживая Джемми по спине, он повернул голову к лесу и увидел, что рядом с деревьями стоит индеец с луком в руках.

Он смутно подумал, что нужно посмотреть, где волк, и увидел, что тот обнюхивал тушу кабана в нескольких футах от Джейми, но тесть не обращал на него никакого внимания. Он не сводил глаз с индейца.

— Иэн, — произнес он тихо, и недоверчивая радость медленно проявилась на его лице сквозь пятна грязи и крови. — О, Христос. Это Иэн.

Глава 109 Голос времени

Поскольку у Лиззи не было матери, которая могла позаботиться о приданом, женщины Риджа решили обеспечить ее юбками, ночными рубашками, вязаными чулками и прочими нужными вещами. Некоторые особо талантливые леди шили из лоскутов лицевые стороны для одеял. Когда все будет готово, женщины придут в «Большой дом», и здесь начнется трудоемкий процесс изготовления стеганых одеял. Лицевые стороны сошьют с обратными, проложив между ними для тепла все, что может заменить ватин: сшитые вместе куски тряпок, старые простыни или шерсть.

Я не имела ни большого таланта, ни большого терпения для шитья, но я обладала ловкостью рук, чтобы делать маленькие аккуратные стежки. Что еще важнее, у меня была большая кухня с хорошим освещением, где было достаточно места для установки рамы, на которую натягивается одеяло; плюс у меня была миссис Баг, которая снабжала швей большими кружками чая и огромным количеством пирожков с яблоками.

Мы добрались до середины одеяла, лицевую сторону которого в голубых и кремовых тонах сшила миссис Эван Линдсей, когда в дверях кухни внезапно появился Джейми. Увлеченные разговором о храпе мужчин, в общем, и их собственных мужей, в частности, женщины не заметили его, но я сидела лицом к двери. Он, казалось, не хотел привлекать к себе внимания, так как не вошел в кухню, но поймав мой взгляд, настойчиво дернул головой в направление своего кабинета и вышел.

Я взглянула на Бри, которая сидела рядом со мной. Она тоже видела его; на мой вопросительный взгляд она приподняла одну бровь и пожала плечами. Я воткнула иголку в одеяло и встала, пробормотав извинения.

— Дайте ему пиво на ужин, — посоветовала миссис Чизхолм миссис Аберфельди. — Очень много и не очень крепкое. Тогда он будет вставать каждые полчаса, чтобы пописать, так что дело до храпа не дойдет.

— О, — возразила миссис Аберфельди. — Я пробовала это, но когда он возвращается в кровать, он… хочет… ммфм, — она вспыхнула, когда леди захихикали. — И я сплю даже меньше, чем когда он просто храпит.

Джейми ждал меня в прихожей. Как только я появилась, он схватил меня за руку и вытащил во двор.

— Что… — начала я изумленно, потом увидела индейца, который сидел на ступеньках крыльца.

— Что… — произнесла я снова, и тогда индеец встал и улыбнулся мне.

— Иэн! — завопила я и бросилась его обнимать.

Он был худым и твердым, как кусок высохшей сыромятной кожи, и его одежда пахла мокрым лесом и землей со слабым отголоском дыма и запаха тел в большом индейском доме. Я отступила, вытирая глаза, и тут же в мою руку ткнулся холодный нос, заставив меня издать еще один вопль.

— Ролло! — вскричала я. — Я уже думала, что никогда тебя не увижу!

Объятая эмоциями, я сильно потрепала его за уши. Он припал на передние лапы и неистово замахал хвостом.

— Собака! Собака! — вопил Джемми, несущийся от хижины со всех своих коротких ног; волосы его растрепались, лицо сияло от восторга. Ролло метнулся к нему, врезался в живот и уронил визжащего мальчика на землю.

Я сначала испугалась, что Ролло, который все-таки наполовину был волком, посчитал Джемми добычей. Однако тут же стало ясно, что оба заняты захватывающей игрой. Материнский локатор Брианны уловил визг сына, и она тут же выскочила на крыльцо.

— Что… — начала она, метнув взгляд на возню, происходящую на траве. Потом Иэн вышел вперед, обнял ее и поцеловал. Ее вопль в свою очередь всполошил женщин, которые с удивленными восклицаниями высыпали во двор.

Среди образовавшегося столпотворения я внезапно заметила Роджера, на лбу которого пламенела свежая царапина, под глазом был синяк, и кроме того на нем была свежая рубашка. Я поглядела на Джейми, стоявшего рядом со мной с широкой улыбкой. Его рубашка, наоборот, была не только запачкана засохшей грязью и кровью, но и разорвана спереди, на рукаве тоже зияла огромная дыра. Учитывая влажные волосы и чистую курточку Джемми, все это показалось мне очень подозрительным.

— Чем же это вы занимались? — сердито спросила я.

Он покачал головой, все еще улыбаясь во весь рот.

— Это неважно, сассенах. Хотя у меня есть кабан для разделки, когда у тебя появится время.

Я с раздражением убрала прядь волос.

— Что это? Местный эквивалент забоя упитанного тельца в честь возвращения блудного сына? — спросила я, кивая на Иэна, которого со всех сторон окружили женщины. Лиззи цеплялась за его руку с пылающим от волнения лицом. Я почувствовала небольшое беспокойство, увидев эту сцену, но пока решила не волноваться.

— Иэн пришел с друзьями? Или хотя бы с семьей?

Он писал, что его жена ожидает ребенка, а это было почти два года назад. Ребенок, если все было в порядке, должен уже ходить.

Улыбка Джейми немного потускнела.

— Нет, — сказал он. — Он пришел один. Если, конечно, не считать собаки, — добавил он, кивая головой на Ролло, который лежал на спине, задрав лапы кверху, и счастливо извивался под натиском Джемми.

— О, — я пригладила свои волосы, перевязала ленту и стала думать, как поступить с собравшимися женщинами, что делать с убитым кабаном и как устроить праздничный ужин. Хотя с последним разберется миссис Баг.

— Он говорил, как долго останется у нас?

Джейми глубоко вздохнул, положив руку на мою спину.

— Навсегда, — сказал он, и в его радостном голосе послышался странный оттенок печали, который заставил меня в замешательстве поглядеть на него. — Он вернулся домой.

Уже наступила поздняя ночь, когда разделка туши, изготовление стеганых одеял и ужин закончились, а гости, нагруженные новостями, наконец, удалились. Хотя вряд ли этих новостей было много; Иэн, дружелюбный со всеми, оставался, однако, сдержанным и мало говорил о своем путешествии и вообще ничего о его причинах.

— Иэн что-нибудь говорил тебе? — спросила я Джейми, обнаружив его одного в кабинете. Он покачал головой.

— Очень немного. Только то, что он вернулся, чтобы остаться.

— Ты думаешь, случилось что-то плохое с его женой и ребенком? — я почувствовала острый укол боли при мысли об Иэна и его маленькой симпатичной индианке из племени могавков по имени Вакьо’тейхснонса — искусная в работе руками. Иэн называл ее Эмили. Смерть при родах была обычным делом даже среди индейцев.

Джейми с грустным видом покачал головой.

— Я не знаю, но думаю, что-то в этом роде. Он ничего не сказал о них, но глаза у парня, как у старика.

В дверях появилась Лиззи со срочным сообщением от миссис Баг относительно ужина, и я была вынуждена пойти на кухню. Следуя за девушкой, я не могла не задаться вопросом: что возвращение Иэна могло означать для нее, если мы правы в своих предположениях о жене Иэна?

Лиззи была немножко влюблена в Иэна до его отъезда и несколько месяцев тосковала, когда он решил остаться с могавками. Но это было более двух лет назад, а два года — это большой срок, особенно для молодых.

Я знала, что Джейми подразумевал, когда говорил о глазах Иэна, и понимала, что он был уже не тем непосредственным веселым парнем, которого мы оставили у могавков. Да и Лиззи уже не была скромной влюбленной мышкой.

Она была помолвлена с Манфредом МакДжилливреем. Я могла только радоваться, что ни Юты МакДжилливрей, ни ее дочерей не было сегодня среди женщин. Если повезет, эффект от появления Иэна будет длиться недолго.

— Тебе будет удобно здесь? — с сомнением спросила я Иэна. Я уложила несколько стеганых одеял и подушку с гусиным пером на хирургический стол. Он вежливо отказался от предложенной мистером Вемиссом кровати и от предложения миссис Баг устроить ему удобную лежанку перед очагом на кухне.

— О, да, тетушка, — сказал он и улыбнулся мне. — Вы не поверите, в каких местах нам с Ролло приходилось спать, — он потянулся и зевнул, мигая. — Христос, не ложился так поздно уже месяц или больше.

— И не вставал рано, как я думаю. Именно поэтому я решила, что тебе лучше спать в хирургии. Здесь тебя никто не потревожит, если тебе захочется подольше поспать.

Он рассмеялся.

— Если только я оставлю открытым окно, чтобы Ролло мог свободно выйти наружу. Хотя он, кажется, решил, что и внутри можно славно поохотиться.

Ролло сидел в середине кабинета, подняв морду и уставившись желтыми волчьими глазами на верхнюю дверцу буфета. Из-за нее раздавался низкий рокочущий звук, словно вода кипела в чайнике.

— Я бы поставил на кота, — заметил Джейми, входя в кабинет. — Он очень высокого мнения о себе, этот Адсо. На прошлой неделе я видел, как он гнался за лисой.

— Тот факт, что следом бежал ты с ружьем, конечно, не имеет никого отношения к тому, что лиса удирала.

— Нет, если дело касается этого cheetie, [354]— ухмыльнулся Джейми.

— Cheetie, — тихо повторил Иэн. — Как хорошо снова говорить по-шотландски.

Джейми слегка коснулся руки племянника.

— Я тебя понимаю, a mhic a pheathar, [355]— сказал он так же тихо. — Надеюсь, ты не забыл гэльский?

— ’S beag ’tha fhios aig fear a bhaile mar ’tha fear na mara bèo, — без колебаний выдал Иэн известное высказывание. «Сухопутный человек мало знает о жизни моряка».

Джейми довольно рассмеялся, а Иэн широко улыбнулся в ответ. Его лицо загорело до темно- коричневого цвета, и от носа к скулам тянулась пунктирная татуировка индейцев-могавков, но на мгновение я увидела, как в его ореховых глазах заплясали веселые огоньки, и увидела юношу, которого мы знали прежде.

— Я постоянно повторял в уме слова, — сказал он, и его улыбка немного угасла. — Я смотрел на вещи и говорил про себя: «Arbhar», [356]«Coire», [357]«Skirlie», [358]чтобы не забыть, — он взглянул на Джейми. — Ты же сказал, чтобы я не забывал, дядя.

Джейми мигнул и откашлялся.

— Да, Иэн, я говорил, — пробормотал он. — Я рад, — он сильно сжал плечо Иэна; потом они обнялись, со всех сил ударяя друг друга по спине.

Когда я вытерла глаза и высморкалась, они уже приняли обманчиво небрежный вид, призванный показать, что они не заметили моей женской сентиментальности.

— Я повторял шотландский и гэльский языки, дядя, — сказал Иэн, прочистив горло. — Однако про латынь я не вспоминал.

— Не думаю, что у тебя была возможность практиковаться в латыни, — с улыбкой согласился Джейми, вытирая под носом рукавом. — Если к вам не забредал случайный иезуит.

При этих словах Иэн как-то странно взглянул на Джейми, потом на меня и, наконец, на двери кабинета убедиться, что там никого нет.

— Ну, это не совсем так, дядя, — сказал он.

Он бесшумно подошел к двери, выглянул в коридор и вернулся к столу. На поясе он носил маленькую кожаную сумку, которая, не считая ножа, лука и стрел, составляла его единственную собственность. Он снял ее ранее; теперь он взял ее с полки и, порывшись внутри, вытащил маленькую книжку в черном кожаном переплете, которую вручил озадаченному Джейми.

— Когда я ушел… то есть перед моим уходом из Снэйктауна старая женщина Тевактеньон дала мне эту книжку. Я видел ее прежде; Эмили… — он остановился и кашлянул, потом продолжил ровным голосом. — Эмили однажды попросила из нее страницу, чтобы я мог написать вам записку. Вы ее получили?

— Да, — уверила я его. — Джейми послал ее твоей матери.

— О, да? — лицо Иэна засветилось при мысли о матери. — Это хорошо. Надеюсь, она обрадуется, что я вернулся.

— Без всякого сомнения, — заверил его Джейми. — Но что это? — он взял книгу, приподняв бровь. — Похоже на требник священника.

— Да, выглядит похоже, — кивнул Иэн, почесывая комариный укус на шее. — Хотя это не так. Посмотрите ее, хорошо?

Я пододвинулась ближе к Джейми, заглядывая через его локоть. Там где был вырван лист, торчали обрывки форзаца. Не было титульного листа и никакого печатного текста. Книга, казалось, была своего рода дневником; страницы были заполнены письменами, сделанными черными чернилами.

На верху первой страницы большими неровными буквами были написаны два слова.

Они гласили: «Ego sum». Я есть.

— Значит, ты есть? — пробормотал Джейми. — Вот как, и кто же ты?

С середины страницы рукописный текст продолжался более мелкими и более аккуратными буквам, и в них было что-то странное.

«Prima cogitatio est…»

— «Это первое, что приходит мне в голову», — вслух перевел Джейми.

— «Я есть; я все еще существую. Но там ли? Должно быть, да, потому что я помню. Позже я попытаюсь описать это. Сейчас у меня нет слов. Я чувствую себя ужасно больным».

Маленькие округлые буковки были выписаны отдельно одна от другой, но строки были неровные. Если написанное отражало его состояние, то он действительно был болен.

Аккуратное написание возобновилось на следующей странице; оно стало ровнее наряду с нервами автора.

«Ibi denum locus…»

— «Это то место. Конечно, должно быть то. И также это то время, я уверен. Деревья, кустарники другие. Поляна, которая был к западу, теперь полностью заросла лаврами. Когда я вступил в круг, я видел перед собой большое дерево магнолии, теперь здесь молодой дуб. Звуки другие. Нет никаких шумов транспорта с дороги. Только птицы очень громко поют. Ветер.

Я все еще испытываю головокружение. Мои ноги слабы. Я еще не могу стоять. Я проснулся на некотором отдалении от входа в расселину, где мы соорудили круг. Я, должно быть, полз, так как на моей одежде и руках грязь и царапины. Я лежал некоторое время после пробуждения, слишком слабый, чтобы подняться. Теперь мне лучше, я даже охвачен ликованием. Сработало. Мы смогли».

— Мы? — спросила я, глядя на Джейми с приподнятыми бровями. Он пожал плечами и перевернул страницу.

— «Камень исчез. В кармане только пятно сажи. Раймонд был прав. Это был небольшой необработанный сапфир. Я должен был оставить все, ради других, кто последует за мной».

Мелкая холодная дрожь пробежала по моему телу; кожу на голове закололо, когда мои волосы приподнялись. «Кто последует за мной». Непроизвольно я потянулась и коснулась книги. Непреодолимый импульс. Я должна была коснуться ее, установить контакт с автором этих строк.

Джейми пытливо взглянул на меня. С некоторым усилием я убрала руку, сжав пальцы в кулак. Он мгновение колебался, потом перевел взгляд на книгу.

Теперь я поняла, что удивило меня в письменах. Они были написаны не пером. Написанное пером, даже самым лучшим, было неравномерно по цвету. Темное, где писали пером, только что обмакнутым в чернила, оно светлело и сходило на нет к концу строки. Здесь же каждое слово было написано ровной тонкой линией. Перья так не делают.

— Шарик, — сказала я. — Он писал шариковой ручкой. Мой Бог.

Джейми снова поглядел на меня. Я, должно быть, выглядела бледной, потому что он сделал движение, словно собирался закрыть книгу, но я отрицательно покачала головой. Он с сомнением нахмурился, но вернулся к чтению. Перевернув следующую страницу, он удивлено приподнял брови.

— Посмотри, — сказал он, поворачивая книгу ко мне и указывая на строку. Среди написанных на латыни слов встречались странные длинные слова.

— Язык могавков? — спросил Джейми и поглядел на Иэна. — Эти слова, без сомнения, индейские. Один из алгонкинских языков, да?

— Сильный дождь, — спокойно сказал Иэн. — Это Kahnyen’kehaka [359]— язык могавков. Сильный дождь — это чье-то имя. И другие тоже. Быстрый ходок, Шесть черепах и Говорящий с духами.

— Я думал, у могавков нет письменного языка, — произнес Джейми, приподняв рыжую бровь. Иэн покачал головой.

— Да, они не умеют писать, дядя Джейми. Но кто-то написал это, — он указал кивком головы на страницу, — и если их прочитать вслух… — он пожал плечами. — Это имена могавков. Я уверен.

Джемми смотрел на него в течение долгого времени, потом, не сказав ничего, возобновил перевод.

— «У меня был один из сапфиров, у Сильного дождя — другой. У Говорящего с духами — рубин, Быстрый ходок взял алмаз, а Шесть черепах — изумруд. Мы не были уверены в диаграмме — должны ли мы вписать в круг фигуру с четырьмя сторонами по направлениям компаса или пять, как в пентакле? Но нас было пятеро, поклявшихся кровью, и мы выложили круг с пятью вершинами.

Я вернулся назад к расселине, но не нашел никакого признака круга и никаких следов моего пути от нее до того места, где я проснулся. Моя одежда промокла, но я не могу сказать от дождя ли, утренней росы или пота. Я проснулся около полудня. Я хочу пить. Я отполз от расселины и свалился в обморок? Или был отброшен силой перехода?»

У меня было удивительное чувство при чтении этого дневника: словно слова звучали внутри моей головы. Не то, чтобы я слышала их раньше, но они были мне знакомы. Я покачала головой, чтобы отогнать это чувство, а когда подняла взгляд, увидела коричневые глаза Иэна, полные предположений.

— Да, — произнесла я открыто в ответ на его взгляд. — Я, и Брианна с Роджером тоже.

Джейми, который замолчал, чтобы разобрать фразу, поднял голову. Увидев лица, мое и Иэна, он протянул руку и положил ее на мое плечо.

— Как много ты смог разобрать? — спокойно спросил он.

— Довольно много, дядя, — ответил Иэна, не сводя с меня глаз. — Не все, — короткая улыбка коснулась его губ, — и я не уверен в своей грамматике, но думаю, я понял. А вы?

Не было понятно, к кому был обращен вопрос, ко мне или Джейми; мы оба колебались, обмениваясь взглядами, потом я повернулась к Иэну и кивнула головой. Джейми тоже кивнул и сильно сжал мою руку.

— Ммфм, — произнес Иэн, и его лицо выразило глубокое удовлетворение. — Я знал, что вы не фейри, тетушка Клэр.

Страшно усталый, Иэн уже не мог бодрствовать, но прежде чем отправиться в постель, он схватил Ролло за загривок и придержал, пока я достала из буфета Адсо, который распушился вдвое от обычного размера и шипел, как змея. Держа кота за шкирку, чтобы избежать царапин, я унесла его от греха подальше и, войдя в нашу спальню, просто бросила на кровать.

— Что произошло дальше? — спросила я, тут же повернувшись к Джейми.

Он уже зажег свечу. Снимая рубашку одной рукой и листая дневник другой, он, поглощенный чтением, уселся на кровать.

— Он не смог найти никого из своих друзей. Он искал их два дня, потом отчаялся. У него не было пищи, и он должен был начать охотиться или найти людей.

Тевактеньон дала книгу Иэну, приказав отдать ее мне. Она сказала, что книга принадлежала Зубу выдры, члену моей семьи.

Ледяной палец коснулся моей спины, когда я услышала эти слова, и остался там. Беспокойство щекотало мою кожу, как прикосновение призрачных пальцев. Моя семья, действительно.

Когда-то давно я сказала ей, что Зуб Выдры, возможно, принадлежал к «моей семье», потому что не могла описать особое родство путешественников во времени другим термином. Я никогда его не встречала — по крайней мере, во плоти — но если он был тем, кем, я думаю, он был, тогда это его голова с серебряными пломбами захоронена на нашем маленьком кладбище.

Может быть, я, наконец, узнаю, кем он был и как оказался здесь.

— Он совсем не был охотником, — заметил Джейми, критически глядя на страницу. — Даже не мог поймать бурундука в ловушку. И это летом!

К счастью для Зуба выдры, если мужчина действительно был им, он был знаком со съедобными растениями и, казалось, был очень горд, определив папайю и хурму.

— Ради бога, узнать хурму — небольшой подвиг, — сказал я. — Она похожа на оранжевый бейсбольный мяч.

— И на вкус, как ночной горшок, — добавил Джейми, который терпеть не мог хурму. — Хотя он был голоден, и если ты голоден сильно… — он замолчал и продолжил читать про себя, шевеля губами.

Мужчина бродил в лесу достаточно долго. Хотя «бродил» кажется не совсем правильным словом. Он двигался в определенном направлении, руководствуюсь по солнцу и звездам.

Как бы там ни было, в конечном счете, он нашел деревню. Он не говорил на их языке — «Почему он думал, что должен?» — вслух спросил Джейми — но впал в ужасное расстройство, когда обнаружил, что женщины в деревне готовят еду в железных котелках.

— Тевактеньон об этом говорила! — воскликнула я. — Когда рассказывала о нем. Она сказала, что он все время говорил о котелках, ножах и ружьях. Он говорил, что индейцы… Как же она сказала? Они должны «вернуться к обычаям своих предков, иначе белые съедят их живьем».

— Очень экспансивный парень, — пробормотал Джейми, не отрываясь от книги. — И со склонностью к риторике.

Через страницу или две стало понятно, почему Зуб Выдры придавал такое значение котелкам.

— «Я потерпел неудачу, — читал Джейми. — Я прибыл слишком поздно», — он распрямился и поглядел не меня, потом продолжил.

— «Я не знаю точно, в какое время я попал, а эти люди не могут мне сказать, их летоисчисление совсем не совпадает с моим. Но я знаю, что я опоздал.

Если бы я прибыл, как намеревался до 1650 года, в деревне, находящейся так далеко от моря, не должно быть железа. И то, что его используют здесь для домашних нужд, означает, что я опоздал, по крайней мере, лет на пятьдесят, а может и больше!»

Зуб Выдры на несколько дней погрузился в пучину отчаяния от этого открытия. Но потом укрепил свой дух и решил продолжить свое дело. Нагруженный едой, он отправился на север один.

— Понятия не имею, что за дело было у человека, — заметил Джейми, — но скажу, что он выказал большую силу духа. Его друзья или мертвы, или исчезли, а он, не имея понятия, где находится, продолжает его.

— Да, хотя, если честно, я не думаю, что у него был выбор, — сказала я и мягко коснулась книги, помня мои первые дни после прохождения сквозь камни.

Различие, конечно, существовало. Этот человек намеренно проник сквозь камни. Почему и как он это сделал, пока было не ясно.

Путешествуя по дикой местности в одиночку, Зуб Выдры решил, что займет свой ум, описывая путешествие, свои побуждения и намерения.

— «Возможно, я не преуспею в моей попытке… в нашей попытке. Наиболее вероятно, что я просто погибну в этой дикой глуши. И если так, то мысль о том, что останется повествование о нашей благородной попытке, является некоторым утешением. И это все, что я могу сделать ради памяти тех, кто был моими братьями, моими товарищами по делу».

Джейми остановился и потер глаза. Свеча почти прогорела, мои глаза наполнились слезами от зевоты, и я едва могла видеть страницу, чувствуя в голове пустоту от усталости.

— Давай пока перестанем читать, — сказала я и положила голову на плечо Джейми, ощущая комфорт от его теплого твердого тела. — Я не могу больше бодрствовать, и, наверное, нельзя просматривать эту историю в спешке. Кроме того, — я замолчала, чтобы зевнуть, и моргнула, — Бри и Роджер тоже должны услышать ее.

Джейми в ответ тоже широко зевнул, потом покачал головой, сильно мигая, как большая красная сова, которую безжалостно сбросили с дерева.

— Да, ты права, сассенах, — он закрыл дневник и положил его на стол возле кровати.

Не особо заботясь о подготовке ко сну, я просто почистила зубы, сняла одежду и заползла под одеяло в одной рубашке. Адсо, который мирно дремал на подушке, был весьма недоволен вторжением в его пространство, но по настоянию Джейми, сердито ворча, убрался в ноги и улегся там большим пушистым ковриком.

Через некоторое время он, однако, перестал сердиться и, помяв немного одеяло и мои ноги своими лапами, замурлыкал колыбельную.

Я нашла его присутствие таким же успокоительным, как мягкий равномерный храп Джейми. В основном, я была счастлива с Джейми и чувствовала себя уютно и безопасно в доме, который я построила себе в этом мире. Но время от времени я внезапно осознавала глубину пропасти, которая отделяла меня от мира, где я родилась, и чувствовала себе очень одинокой. И испуганной.

Услышав слова этого человека, его панику и отчаяние, я вспомнила об ужасе и сомнениях, сопровождавших мои путешествия сквозь камни.

Я прижалась к моему спящему мужу, теплому и надежному, как якорь, и слышала слова Зуба выдры, звучащие в моем внутреннем ухе, как крик безысходного отчаяния, проникающий сквозь барьер времени и языка.

К низу страницы латинские письмена стали все более неразборчивы, некоторые буквы представляли собой только чернильные пятна, окончания слов превращались в безумное плетение паука. И затем последние две строки, написанные на английском. Латынь не могла выразить отчаяние автора.

«О, Боже, о, Боже…

Где они?»

Только после обеда следующего дня мы смогли собрать Брианну, Роджера и Иэна и закрыться в кабинете Джейми, не привлекая нежелательного внимания. Прошлой ночью под влиянием сильной усталости написанное в дневнике воспринималось, как нечто здравое. Однако занимаясь домашними делами в ярком свете утра, я обнаружила, что мне трудно поверить, что дневник существовал на самом деле, а не просто приснился мне.

И все-таки он существовал; маленькая книжица в черном переплете лежала на столе Джейми. Они с Иэном провели все утро за переводом, и когда я присоединилась к ним, то по взъерошенным волосам Джейми поняла, что он нашел дневник страшно интересным или страшно расстраивающим, либо и тем, и другим вместе.

— Я все рассказал им, — начал он без преамбулы, кивнув головой в сторону Роджера и Брианны. Они сидели не табуретках, выглядя очень серьезными. Джемми под столом играл с деревянными бусами.

— Ты все прочитал? — спросила я, падая на свободный стул.

Джейми кивнул, взглянув на Молодого Иэна, который стоял возле окна. Его волосы были коротко обрезаны, но торчали так же, как у его дяди.

— Да. Я не хочу читать все вслух, но думаю, начну с того места, где он решил описать все с самого начала.

Место было отмечено полоской выделанной кожи, которую он обычно использовал в качестве закладки. Открыв дневник, он начал читать.

— «Имя, которое мне дали при рождении — Роберт Спрингер. Я отказался от этого имени и всего, что с ним связано, потому что оно является горьким плодом столетий убийств, символом несправедливости, рабства и притеснения…»

Джейми поднял глаза и заметил. — Понимаете, почему я не хочу читать все? Человек довольно утомителен.

Проведя пальцем по странице, он продолжил.

— «В год нашего Господа, их бога, именем которого они убивали и грабили…», ну, и так далее и тому подобное, в году «тысяча девятьсот шестьдесят восьмом».

— Полагаю, вы знаете о грабежах и убийствах, о которых он пишет? — он приподнял брови, глядя на Бри и Роджера.

Бри резко выпрямилась, сжав руку мужа.

— Я помню это имя, — сказала она. — Роберт Спрингер. Я знаю это имя!

— Ты его знала? — спросила я, чувствуя, как смесь волнения, страха и любопытства наполнила меня.

Она покачала головой.

— Нет, я не знала его лично, но я видела это имя в газетах. А ты? — она повернулась к Роджеру, но он отрицательно потряс головой.

— Ну, да, ты же жил в Англии, но в Бостоне дело было громкое. Я думаю, что Спрингер был одним из пяти монтоков. [360]

Джейми ущипнул себя за переносицу.

— Пять чего?

— Это неважно, — Брианна махнула рукой. — Они были активистами ДАИ, [361]по крайней мере, они так начинали, но они были большие психи, и…

— Психи? — уловив незнакомое слово, Джемми вылез из-под стола.

— О, не обращай внимания, милый, — Брианна, чтобы отвлечь его, сняла с руки и дала ему серебряный браслет. Увидев озадаченные лица отца и кузена, она вздохнула и с помощью редких пояснений со стороны Роджера и меня попыталась коротко рассказать об удручающем положении индейцев в двадцатом веке.

— Значит, этот Роберт Спрингер был индейцем в ваше время? — Джейми коротко пробарабанил по столу. — Это совпадает с его записями. Он и его товарищи бунтовали против тех, кого они называли «белыми». Полагаю, это англичане? Или европейцы, по крайней мере?

— Ну, да, только в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году они были уже не европейцами, а американцами, а индейцы называли себя коренными американцами, и…

Роджер похлопал ее по колену, остановив поток слов.

— Может быть, мы оставим историю на потом, — предложил он. — Что ты читала о Спрингере в газетах?

— О, — она озадачено нахмурила брови. — Он исчез. Они все исчезли, я имею в виду пять монтоков. Их арестовали за взрывы или за угрозу взрывов, что-то подобное, я не помню, но когда они были выпущены под залог, они просто исчезли.

— Очевидно так, — пробормотал Молодой Иэн, глядя на дневник.

— Это вызвало огромную шумиху в прессе примерно на неделю, — продолжила Брианна. — Другие активисты ДАИ обвинили правительство в их исчезновении; оно, конечно, все отрицало. Были проведены тщательные розыски, и, кажется, я читала, что тело одного из мужчин было найдено то ли в Нью-Гемпшире, то ли в Вермонте, но как он умер неизвестно. Следы других так и не были найдены.

— «Где они? — вполголоса процитировала я. — О, Боже, где они?»

Джейми серьезно кивнул головой.

— Да, тогда тот Спрингер вполне мог быть этим человеком, — он коснулся страницы с некоторым уважением.

— Он и его четыре товарища отказались от любой связи с миром белых и взяли себе новые имена из своего настоящего наследия, так он написал.

— Это правильный поступок, — тихо произнес Иэн. Он застыл странной неподвижностью, и это напомнило мне, что он два года был могавком и имел имя Брат волка, был одним из Kahnyen’kehaka, смотрителей западных ворот.

Думаю, Джейми тоже заметил это, но продолжал смотреть на дневник, медленно перелистывая страницы.

Роберт Спрингер или Та’винеонавира, что означало «Зуб Выдры», имел многочисленные связи с экстремистском миром, и еще более тесные с миром коренного американского шаманизма, как он сам называл это. Я не знаю, как его убеждения были связаны с верованиями ирокезов, но Зуб Выдры верил, что он происходит из могавков, и собирал все остатки традиций, которые мог обнаружить или придумать.

— «Именно на церемонии наречения я впервые встретился с Раймондом».

Я резко выпрямилась, услышав это имя.

— Он описал этого Раймонда? — спросила я настойчиво.

Джейми отрицательно покачал головой.

— Нет, внешний вид не описывал. Он только написал, что Раймонд был великим шаманом, который мог превращаться в зверей и птиц, и который мог путешествовать во времени.

Он взглянул на меня, приподняв одну бровь.

— Я не знаю, — ответила я. — Когда-то я думала так, но теперь я не знаю.

— Что? — Брианна озадаченно переводила взгляд между нами. Я тряхнула головой и пригладила волосы.

— Ничего важного. Когда-то в Париже я знала человека по имени Раймонд, и я подумала… Хотя что он может делать в Америке тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года?

— Но ты же была там, — указал Джейми. — Хотя вернемся к нашему дневнику, — он продолжил перевод текста, странно звучащий на английском языке. Зуб Выдры, попав под влияние Раймонда, неоднократно с ним встречался и привел с собой еще нескольких друзей. Постепенно был выработан большой план, ошеломляющий своей дерзостью.

— Скромно, не так ли? — пробормотал Роджер.

— «Мы провели испытание. Многие потерпели неудачу, но я прошел его. И таких оказалось пять человек. Мы дали клятву на крови, что выполним задуманное и спасем наш народ от катастрофы. Сможем изменить историю…»

Роджер издал тихий стон.

— О, Боже, — произнес он. — Что они собрались сделать, убить Христофора Колумба?

— Не совсем, — сказала я. — По его словам, он хотел прибыть в тысяча шестисотый год. Что в это время произошло, вы знаете?

— Я не знаю, что тогда произошло, — ответил Джейми, ероша волосы, — но знаю, что он все продумал. Его план состоял в том, чтобы попасть в союз ирокезов и поднять их на восстание против белых поселенцев. Он полагал, что тогда поселенцев было немного, и индейцы, ведомые ирокезами, могли легко их уничтожить.

— Возможно, он был прав, — негромко произнес Иэн. — Я слышал от стариков, что когда прибыли первые O’seronni [362]сто лет назад, они были весьма малочисленны, и Kahnyen’kehaka были хозяевами. Да, они могли бы сделать это, если бы захотели.

— Ну, вряд ли он сумел бы остановить европейцев, — возразила Брианна. — Он ведь не планировал вторжение могавков в Европу?

Широкая усмешка появилась на лице Джейми.

— Мне бы это понравилось, — сказал он. — Могавки заставили бы саснэков [363]призадуматься. Но увы, — он насмешливо взглянул на меня, — наш друг Роберт Спрингер не был настолько честолюбив.

Однако то, что задумали Спрингер и его друзья, имело довольно грандиозный характер и вероятно… только вероятно было выполнимо. Их намерение не состояло в том, чтобы предотвратить вторжение белых полностью, они были достаточно разумны, чтобы понимать невозможность такого деяния. Они намеревались заставить индейцев быть осторожными с белыми и налаживать отношения с ними с позиции силы.

— Вместо того чтобы позволить им строить большие города, они могли держать белых запертыми в небольших поселениях. Вместо того чтобы позволить им строить укрепления, сначала потребовать от них оружие. Установить торговлю на своих условиях. Всегда превосходить их числом и оружием, вынудить европейцев научить их работать с железом.

— Возвращение Прометея, — прокомментировала я, и Джейми фыркнул.

Роджер почти с восхищением покачал головой.

— Какая бессмысленная затея, — сказал он, — но нельзя не восхититься их мужеством. Возможно, это сработало бы, если бы они смогли убедить ирокезов, если бы они попали в нужное время прежде, чем равновесие качнулось в сторону европейцев. Но все пошло не так. Сначала он попадет не в то время, а потом понимает, что его друзья не последовали за ним.

Внезапно я заметила гусиную кожу на руках Брианны и поймала ее взгляд, полный понимания. Она вообразила, каково это оказаться в чужом времени… совершенно одной.

Я легко улыбнулась ей и положила ладонь на руку Джейми. Он рассеянно накрыл мою руку своей ладонью и мягко пожал.

— Да. Он почти отчаялся, когда понял, что все пошло неправильно. Он подумал о том, чтобы возвратиться, но у него больше не было драгоценного камня, который, по словам Раймонда, должен был защищать во время перехода.

— Он все-таки нашел один, — сказала я. Встав, я потянулась к верхней полке и сняла оттуда большой необработанный опал, сияющий сквозь вырезанную на его поверхности спираль.

Тевактеньон, пожилая индианка, дала мне камень, когда мы явились в Снэйктаун, освобождать Роджера. Она так же рассказала мне историю Зуба выдры и то, как он встретил свою смерть.

— Да. Хотя он ничего не упоминал про него, — Джейми откинулся на спинку стула, проведя обеими руками по распущенным волосам, потом потер лицо. — История кончается на том, что он решил продолжить свое дело, несмотря на неподходящее время и свое одиночество.

Все некоторое время молчали, подавленные грандиозностью и тщетностью этого плана.

— Он не мог думать, что это сработает, — произнес Роджер хриплым голосом.

Джейми покачал головой, глядя вниз на дневник, хотя его темно-синие глаза смотрели мимо него куда-то вдаль.

— Он и не думал, — сказал он тихо. — В конце он написал, — пальцы Джейми очень мягко коснулись страницы, — что тысячи его людей умерли за свободу, еще больше тысяч умрут в последующие годы, но он пройдет свой путь с ними ради кровной чести, и умереть в борьбе — это все, что воин-могавк может просить у судьбы.

Я услышала, как Иэн потянул дыхание. Брианна нагнула голову, и яркие волосы закрыли ей лицо. Серьезное лицо Роджера было повернуто к ней, но я видела не это. Я видела человека с раскрашенным черной краской лицом, который шел через холодный лес, держа в руках факел с холодным пламенем.

Рывок за юбку отвлек меня от видения, и, взглянув вниз, я увидела Джемми, который тянул руку к камню в моей руке.

— Что это?

— Что… О! Это камень, милый. Видишь, какой красивый камень, — я протянула ему опал. Он схватил его обеими руками и уселся на пол, с любопытством рассматривая его.

Брианна вытерла под носом, а Роджер откашлялся с шумом, напоминающим треск разрывающейся ткани.

— Интересно, — сказал он хриплым голосом, махнув рукой в сторону дневник, — почему, черт побери, он писал на латыни?

— Он писал об этом. Он изучал латынь в школе, и, быть может, именно это настроило его против белых людей, — Джейми усмехнулся Молодому Иэну, который состроил гримасу. — И он считал, что если будет писать на латыни, любой, кто посмотрит дневник, посчитает его лишь сборником молитв.

— Kahnyen’kehaka так и думали, — вставил Иэн. — Старая Тевактеньон все-таки сохранила книгу, и когда я уходил, дала ее мне и сказала, что я должен отдать книгу вам, тетушка Клэр.

— Мне? — я немного заколебалась, но протянула руку и коснулась открытой страницы. Я видела, что чернила к концу заканчивались, и некоторые слова были лишь углублениями на бумаге. «Он выбросил исписанную ручку? — подумала я. — Или оставил себе на память?»

— Ты думаешь, она знала, что написано в книге? — спросила я. Лицо Иэна было бесстрастно, но в мягких карих глазах был намек на беспокойство. Когда он был шотландцем, он не мог скрывать свои чувства.

— Я не знаю, — ответил он. — Она что-то знала, но я не могу сказать что. Она не сказала ничего кроме того, что я должен отнести книгу вам, — он помедлил, переводя взгляд от меня к Брианне и Роджеру, потом снова на меня. — Это правда, кузина? То, что случилось с индейцами?

Брианна прямо встретила его взгляд и кивнула головой.

— Боюсь, что это правда, — сказала она. — Мне жаль, Иэн.

Он только кивнул, проведя пальцем по носу.

Я знала, что он не забыл свой народ, но и Kahnyen’kehaka были также его народом. Независимо от того, что заставило его покинуть их.

Я открыла рот, чтобы спросить Иэна о его жене, но меня отвлек Джемми. Он залез назад под стол с новой игрушкой и что-то бормотал там уже несколько минут. Потом его голос внезапно изменился, в нем появился страх.

— Горячий, — сказал он. — Мама, горячий!

Брианна вскочила с табуретки со встревоженным лицом. И тут раздался высокий звенящий звук, словно по оправе хрустального кубка провели влажным пальцем. Роджер резко выпрямился, выглядя потрясенным.

Брианна нагнулась и выхватила Джемми из-под стола, и когда она выпрямилась с сыном на руках, раздался внезапный хлопок, словно ружейный выстрел, и звенящий звук резко прекратился.

— Святый Боже, — произнес Джейми довольно спокойно, учитывая обстоятельства.

Сверкающие осколки торчали из книжной полки, из самих книг, стен и складок юбки Брианны. Один осколок задел ухо Роджера, и тонкая струйка крови стекала по его шее, но он, казалось, этого не заметил.

На поверхности стола образовалась цепочка из сверкающих игл, проткнувших толстое дерево столешницы. Иэн вскрикнул и, нагнувшись, вытащил острый осколок из своей икры. Джемми вопил; Ролло снаружи заливался лаем.

Опал взорвался.

День еще длился, и пламя свечи было почти невидимо в свете, льющемся из окна. Джейми задул тоненькую лучину, которой зажигал свечу и сел за стол.

— Ты не ощущала ничего необычного в этом камне, когда дала его парнишке, сассенах?

— Нет, — я все еще не отошла от взрыва, и эхо произведенного им шума все еще звучало в моих ушах. — Он был теплым, но все в комнате было теплым, и, конечно, он не звенел.

— Звенел? — он посмотрел на меня странным взглядом. — Ты имеешь в виду, когда он взорвался?

Теперь настала моя очередь выглядеть удивленной.

— Нет, перед взрывом. Разве ты не слышал? А вы? — он покачал головой, немного нахмурив брови, и я оглянулась на других. Бри и Роджер кивнули, они оба выглядели бледными и больными. Иэн с озадаченным видом покачал головой.

— Я ничего не слышал, — произнес он. — Как он звенел?

Брианна открыла рот, чтобы ответить, но Джейми поднял руку, останавливая ее.

— Момент, nighean. [364]Джем ruadh, [365]ты слышал шум перед взрывом?

Джемми уже оправился от испуга, но все еще не слазил с материнских колен. Он посмотрел на своего дедушку большими синими глазами, которые уже отчетливо показывали раскосость, и медленно кивнул головой, не вынимая изо рта большой палец.

— Камень, который дала тебя бабушка, был горячий?

Джемми кинул на меня обвиняющий взгляд и кивнул головой. Я почувствовала вину, особенно, когда подумала, что могло произойти, если бы Бри не вытащила его вовремя из-под стола.

Мы собрали большинство осколков, и теперь они лежали на столе маленькой яркой кучкой. Один из них срезал кусочек кожи с моего сустава, и я затолкала палец в рот.

— Мой Бог, они острые, как осколки битого стекла.

— Они и есть битое стекло, — Брианна сильнее прижала Джемми к себе.

— Стекло? Ты полагаешь, это был ненастоящий опал? — Роджер приподнял брови и наклонился, чтобы взять один из острых обломков.

— Нет, опал — это стекло. Точнее вулканическое стекло, — цвет начал возвращаться на лицо Брианны, хотя она продолжала прижимать сына к себе.

— Я знала, что его можно расколоть ударом молотка или чем-то еще, но я никогда не слышала, чтобы он взрывался подобным образом, — она кивнула на кучку мерцающих обломков.

Джейми выбрал большой осколок и протянул его мне.

— Возьми его, сассенах. Он кажется тебе горячим?

Я осторожно взяла острый обломок. Он был тонким, почти невесомым, и в его прозрачности сверкали синие и оранжевые искры.

— Да, — сказала я, покачивая ладонь с камнем. — Не совсем горячий, но теплый.

— Мне он показался холодным, — сказал Джейми. — Дай его Иэну.

Я передала кусочек опала Иэну, который положил его на ладонь и легонько погладил пальцем, как маленькое животное, которое могло укусить его, если рассердится.

— Мне тоже, он кажется холодным, — сообщил он. — Как стекло, о котором говорила кузина Брианна.

Еще ряд испытаний показал, что камень был теплым, хотя и не горячим в руках Брианны, Роджера и меня, но не в руках Джейми и Иэна. К этому времени воск большой часовой свечи растаял, позволив Джейми извлечь драгоценные камни, спрятанные в ней. Он протер их своим носовым платком и выложил в ряд на столе, чтобы они остыли.

Джемми наблюдал за всем этим с большим интересом, очевидно совсем забыв о взрыве.

— Нравятся они тебе, ghille ruaidh? [366]— спросил его Джейми; тот с готовностью закивал головой и наклонился, потянувшись к камням.

— Горячий, — вдруг вспомнил он и отодвинулся с сомнением в его маленьких пухлых чертах. — Горячий?

— Надеюсь, что нет, — ответил его дедушка. Он глубоко вздохнул и взял грубо ограненный изумруд размером с его ноготь. — Протяни руку, bhalaich. [367]

Брианна хотела что-то сказать, но прикусила нижнюю губу. Джемми с подозрительностью взял камень, но потом его настороженный вид исчез, сменившись улыбкой.

— Красивый!

— Он горячий? — спросила Брианна, готовая выхватить камень из его рук.

— Да, горячий, — ответил он, прижимая камень к животу.

— Дай маме посмотреть, — Брианна смогла дотронуться до изумруда, который Джемми не желал выпускать из своих цепких рук. — Он теплый, — сказала она, поднимая глаза. — Как осколок опала, но не горячий. Если он станет очень горячий, ты сразу же бросишь его, хорошо? — сказала она Джемми.

Роджер зачарованно наблюдал эту сцену.

— Он может, не так ли? — негромко произнес он. — Пятьдесят на пятьдесят, говорили вы, или три шанса из четырех, но он может, да?

— Что? — Джейми поглядел на Роджера, потом перевел взгляд на меня.

— Я думаю, он может… путешествовать, — произнесла я, чувствую сжатие в груди. — Зуб Выдры писал об испытании, которое определяло, может ли человек слышать «голос времени». Мы знаем, что не каждый может это, но некоторые могут. Из написанного Зубом выдры ясно, что есть способ заранее определить, может ли человек путешествовать во времени.

Джемми не обращал на разговор взрослых, бормоча что-то над камнем, зажатым в его пухлой ручке.

— Вы думаете, что «голос времени»… Джем, ты можешь слышать камень? — Роджер наклонился и схватил Джемми за руку, отвлекая его от изумруда. — Камень тебе поет?

Джемми удивленно взглянул на него.

— Нет, — неуверенно произнес он, потом сказал, — Да, — и прижал камень к уху. Затем протянул его отцу. — Папа, пой!

Роджер взял изумруд, улыбнувшись Джемми.

— Я не знаю песен камня, — сказал он своим хриплым голосом и с неловким видом приложил камень к уху. Он некоторое время внимательно вслушивался, нахмурившись от напряжения, но потом опустил руку и покачал головой.

— Нет, не могу сказать, что слышу что-нибудь. Может, попробуешь ты? — Он передал камень Брианне, а она в свою очередь — мне. Но ни один из нас ничего не слышал, хотя мне показалось, что я что-то чувствую. Не звук, а ощущение очень слабой вибрации.

— Что это? — спросил Иэн, с увлечением следя за происходящим. — Ни один из вас ведь не sìdheanach, [368]но вы можете… делать это, а я и дядя Джейми нет. Вы же не можете, дядя Джейми? — с сомнением добавил он.

— Нет, слава Богу, — ответил его дядя.

— Это генетическое, не так ли? — спросила Брианна, глядя на меня. — Это должно быть.

— Генетическое? — спросил Иэн, в замешательстве нахмурив брови.

— Почему бы и нет, — сказала я. — Все определяется генетикой — группа крови, цвет глаз…

— Но кровь и глаза есть у всех, сассенах, — возразил Джейми. — И какого бы цвета не были глаза, их видно всем. — А это… — он махнул на маленькую коллекцию камней.

Я немного раздраженно вздохнула.

— Да, но есть и другие вещи, которые определяются генетически. Смотри… — я повернулась к нему и высунула язык. Джейми моргнул, а Брианна хихикнула.

Не обращая внимания, я убрала язык и высунула его снова, на этот раз, скатанный в трубочку.

— А это? — спросила я, убрав язык. — Ты можешь так?

Джейми насмешливо улыбнулся.

— Конечно, могу, — он вытащил свернутый язык и убрал назад. — Все могут делать так. Иэн?

— О, да, конечно, — Иэн любезно продемонстрировал свой язык.

— Я не могу, — сказала Брианна. Джейми уставился на нее с озадаченным видом.

— Что значит, ты не можешь?

Она вытащила плоский язык и покачала им.

— Конечно, ты можешь, — Джейми нахмурился. — Это очень просто!

Он снова вытащил язык, сворачивая и разворачивая его, словно встревоженный муравьед, поощряющий свое потомство съесть аппетитного насекомого. Потом поглядел на Роджера, приподняв брови.

— Увы, — сказал Роджер и высунул плоский язык.

— Видишь, — с триумфом произнесла я. — некоторые люди могут сворачивать язык, а некоторые нет. Этому нельзя научиться. Вы рождаетесь с этим или нет.

Джейми перевел взгляд с Бри на Роджера, потом не меня.

— Допустим на момент, что ты права, но почему тогда дочь не может делать того, что можем ты и я? Ты уверяла меня, что она моя дочь, не так ли?

— Разумеется, она твоя дочь, — сказала я. — Любой, у кого есть глаза, увидит это.

Он поглядел на Брианну с ее высокой фигурой и массой рыжих волос. Она улыбнулась ему, от улыбки ее синие глаза стали немного раскосыми. Он улыбнулся ей в ответ и повернулся ко мне, добродушно пожимая плечами.

— Хорошо, я верю тебе, сассенах. Но язык? — он снова высунул свернутый язык, все еще сомневаясь, что кто-то не может делать этого, если захочет.

— Ну, ты знаешь, откуда берутся младенцы, — начала я. — Яйцо…

— Я знаю, — прервал он меня с заметным раздражением в голосе. Кончики его ушей стали розовыми.

— Я имею в виду, что ребенок берет что-то от отца, что-то от матери, — я ощутила, что мои собственные щеки порозовели, но храбро продолжила. — Иногда влияние отца более заметно, чем матери, но… они оба… влияют. Мы называем это генами, то, что младенцы получают от двух родителей, и они определяют внешность ребенка и его способности.

Джейми взглянул на Джемми, который жужжал себе под нос, пытаясь установить один камень на другой; солнечный свет полыхал на его медно-красных волосах. Повернувшись, он уловил взгляд Роджера и быстро переключил внимание на меня.

— Да, и что?

— Ну, гены затрагивают больше, чем волосы и цвет глаз, — я вернулась к своей лекции. — У каждого есть два гена для каждой черты, один от отца, другой от матери. И когда гаметы сформированы в яичниках и тестикулах…

— Может быть, ты расскажешь мне об этом позже, сассенах? — прервал меня Джейми, искоса поглядывая на Брианну. Очевидно, он не думал, что слово «яички» подходит для ушей его дочери. Его собственные уши горели.

— Все в порядке, па. Я знаю, откуда появляются младенцы, — уверила его Бри с усмешкой.

— Значит, так, — продолжила я, забирая управление разговором. — У вас есть пара генов, от отца и от матери. Но когда наступает время передать их своему потомству, вы можете передать только один ген. А второй ген ребенок получит от другого родителя. Понятно? — я приподняла бровь, глядя на Джейми и Роджера, которые, словно загипнотизированные, в унисон кивнули головами.

— Хорошо. Некоторые гены являются доминантными, а некоторые рецессивными. Если человек имеет доминантный ген, то его проявление будет видно. Однако у него может быть и рецессивный ген, который не проявляется, но он может передать его потомству.

Моя аудитория выглядела непонимающей.

— Роджер, ты же изучал это в школе? — удивленно спросила Брианна.

— Ну, да, — пробормотал он, — но боюсь, я не обращал тогда должного внимания на генетику. Кто же знал, что она будет иметь значение.

— Хорошо, — сухо сказала я. — Ты и я, Джейми, имеем один доминантный ген, который позволяет нам сворачивать язык в трубочку. Но, — продолжила я, поднимая палец, — у кого-то из нас может быть рецессивный ген, который не позволяет делать это. И очевидно кто-то из нас передал этот ген Бри. Поэтому она не может сворачивать язык. А Роджер, должно быть, имеет два рецессивных гена, которые не позволяют ему делать этого, потому что если бы он имел хотя бы один доминантный ген, то он мог бы, а он не может. Q.E.D. [369]— я поклонилась.

— Что такое те-ти-кулы? — раздался голосок Джемми, который оставил камни и смотрел на меня с глубоким интересом.

— Э-э, — произнесла я и огляделась вокруг в поисках помощи.

— Это латинское слово для твоих яичек, — сказал Роджер, подавляя улыбку.

Джемми выглядел очень заинтересованным.

— У меня есть яички? Где у меня яички?

— Э-э, — промычал Роджер и поглядел на Джейми.

— Ммфм, — произнес Джейми и поглядел на потолок.

— Ну, дядя Джейми, покажи, на тебе же только килт, — сказал Иэн с усмешкой. Джейми поглядел на племянника грозным взглядом, но пока смог что-то ответить. Роджер наклонился и положил руку между ногами Джемми.

— Здесь, bhalaich, — сказал он.

Джемми потрогал у себя между ногами, потом посмотрел на Роджера, озадаченно нахмурив рыжие брови.

— Нет яичек. Там писа.

Джейми глубоко вздохнул и встал, кивнув Роджеру головой на дверь, потом наклонился и взял Джемми за руку.

— Ладно, пойдем на улицу, и мы с папой тебе покажем.

Лицо Бри сравнялось цветом с ее волосами, а плечи подрагивали. Роджер с такими же красными щеками открыл двери и встал, пропуская деда с внуком.

Внезапно Джейми повернулся к Джемми и высунул язык, свернутый трубочкой.

— Ты можешь так, ruaidh? — спросил он, убрав язык.

Брианна громко глотнула, словно испуганная утка, и замерла. Роджер тоже замер, не спуская глаз с мальчика, словно тот был адской машиной, способным взорваться, как опал.

Слишком поздно Джейми понял свой промах и слегка побледнел.

— Проклятье, — сказал он вполголоса.

Глаза Джемми стали круглыми от упрека.

— Плохо, деда! Плохое слово. Мама?

— Да, — ответила Брианна, не сводя с Джейми суженных глаз. — Мы должны вымыть дедушке рот с мылом.

Он и так выглядел, словно набрал полный рот мыльной воды, да еще с щелоком.

— Да, — произнес он и откашлялся. — Да, это было очень плохо с моей стороны, Джеремия. Я должен попросить прощения у леди, — он официально поклонился мне и Брианне. — Je suis navré, Madames. Et Monsieur, [370]— мягко добавил он, кивнув Роджеру. Роджер с непроницаемым лицом слегка наклонил голову в ответ, все еще не сводя глаз с сына.

Круглое лицо Джемми выражало блаженное восхищение, которое оно всегда приобретало, когда рядом с ним говорили по-французски, и — как и рассчитывал Джейми — он тут же поспешил сделать свой вклад.

— «Frère Jacques, Frère Jacques…» [371]

Роджер взглянул на Брианну, и, казалось, нечто пронеслось между ними в воздухе. Он наклонился и схватил руку Джемми, прерывая песню.

— Итак, bhalaich. Ты можешь так делать?

— Frère… Что делать?

— Посмотри на деда, — Роджер кивнул на Джейми, который глубоко вздохнул и быстро высунул язык, свернув его в трубочку.

— Ты можешь сделать так? — повторил Роджер.

— Да, — ответил Джемми и с довольным видом высунул совершенно плоский язык.

Общий вздох пронесся по комнате. Ничего не подозревающий, Джемми поджал ног и повис на руках Роджера и Джейми, потом опустил их, топнув по полу, и вспомнил свой первоначальный вопрос.

— У деды есть яички? — спросил он и задрал голову, чтобы посмотреть на Джейми.

— Да, парень, — ответил тот, — но у твоего папы они больше. Идем.

И под звуки немелодичного пения Джемми мужчины потащили его наружу. Мальчик, как гиббон, висел между ними, подтянув колени почти к подбородку.

Глава 110 Человек войны

Я крошила листья шалфея в ладонях и роняла серо-зеленые хлопья в огонь. Солнце висело низко над каштанами, и над погребением, уже лежащим в тени, ярко горело пламя.

Мы впятером стояли вокруг гранитного камня, которым Джейми отметил могилу незнакомца. Мы образовали круг из пяти точек, и по общему согласию обряд проводился не только для мужчины с серебряными пломбами, но и для четырех его товарищей, и для Даниэля Роулингса, свежая могила которого находилась неподалеку под рябиной.

Бледный и ароматный дымок поднимался из небольшого железного котелка. Я принесла и другие травы, но я знала, что для индейцев: и чероки, и тускароры, и могавков — шалфей был священным растением; его дым очищал.

Я растерла иглы можжевельника и бросила их в огонь, за ним последовала рута, называемая травой милосердия, и в конце розмарин для памяти.

Джейми поднял голову, сияющую огнем, таким же ярким, как тот, что горел у его ног, и посмотрел на запад, куда улетают души умерших. Он негромко заговорил по-гэльски.

Иэн стоял рядом с Джейми, близко, но не касаясь. Уходящий свет коснулся его лица, яростного от шрамов. Он произнес на индейском языке, потом повторил для нас на английском.

— Эти слова нужно повторять много раз, — добавил он извиняющимся тоном и наклонил голову. — Под бой барабанов. Но я думаю, пока хватит одного раза.

— Ты все сделал правильно, Иэн, — уверил его Джейми и посмотрел на Роджера.

Роджер откашлялся, прочищая горло, затем заговорил голосом, таким же прозрачным и проникающим, как дым.

Потом мы стояли в тишине, пока темнота не окутала нас. Когда исчез последний свет, и листья на верхушках деревьев потемнели, Брианна взяла кувшин с водой и вылила ее на угли в котелке. Дым и пар поднялись призрачным облачком, и запах памяти поплыл между деревьев.

Почти стемнело, когда мы направились по узкой тропе домой. Однако я могла видеть Брианну, которая шла впереди меня. Мужчины шли сзади. Светлячки в большом количестве летали между деревьями и освещали землю под моими ногами. Один из жучков уселся на волосы Брианны и короткое время мерцал там, освещая их призрачным светом.

В темном лесу наступила глубокая тишина, заставляя сердца биться тише, а ноги легче ступать по земле.

— Ты подумал уже, cliamhuinn? [373]— спросил Джейми позади меня. Его голос был тих, и тон легок, но формальное обращение показывало, что вопрос был задан серьезный.

— О чем? — голос Роджер тоже негромкий был слегка хрипловат после чтения псалма.

— Что вы должны делать, ты и твоя семья? Теперь, когда ты знаешь, что малец может путешествовать, и что вас ожидает, если вы останетесь.

Что ожидает нас всех. Я задержала дыхание. Война. Сражения. Неуверенность во всем, кроме уверенности в том, что будет опасно. Опасность болезни или несчастного случая для Брианны и Джема. Опасность смерти при трудных родах, если она забеременеет снова. И для Роджера — опасность для души и для тела. Рана на его голове зажила, но я видела, как его глаза застывали, когда он думал о Рэндалле Лилливайте.

— О, да, — тихо произнес Роджер. — Я думал и все еще думаю… m’athair-cèile. [374]

Я улыбнулась, услышав, что он назвал Джейми тестем, но голос его был вполне серьезен.

— Сказать вам, что я думаю? А вы?

— Да, скажи. Что касается меня, я полагаю, что время для раздумий еще есть.

— В последнее время я думал о Хасбанде Хермоне.

— Квакере? — Джейми казался удивленным. Хасбанд вместе с семьей уехал из колонии после сражения при Аламансе. Я слышала, что они отправились в Мэриленд.

— Да, о нем. Как вы думаете, что бы произошло, если бы он не был квакером? Он взял бы руководство на себя и повел регуляторов на войну?

Джейми негромко хмыкнул, раздумывая.

— Я не знаю, — ответил он с интересом в голосе. — Ты думаешь, они могли победить с подходящим лидером?

Да или нет — у них практически не было оружия — но они могли добиться большего успеха. А если так…

Мы подошли к дому. В окнах задних комнат сиял свет; там растопили очаги на ночь и зажгли свечи для ужина.

— То, что случилось бы здесь, будь у регуляторов настоящий лидер, может произойти через три года в Массачусетсе.

— Да? И если так, то что тогда?

Роджер издал фырканье, вербальный эквивалент пожатия плечами.

— Кто знает? Я знаю, что сейчас происходит в Англии; они не готовы к войне, они не понимают, как рискуют здесь. Если внезапно без предупреждения вспыхнет война, как при Аламансе, то она распространится очень быстро. И может закончиться прежде, чем англичане поймут, что произошло. Возможно, тогда не будет нескольких лет войны, и тысячи жизней будут спасены.

— Или нет, — сухо сказал Джейми, и Роджер хохотнул.

— Или нет, — согласился он. — Но дело в том, я думаю, есть время для людей мира и есть время для людей войны.

Брианна, подошедшая к двери дома, ждала нас. Она тоже слышала разговор.

Роджер остановился рядом с ней и взглянул вверх. Сноп ярких искр вылетел из дымохода и осветил его лицо.

— Вы звали меня, — произнес он, наконец, все еще глядя в сияющую темноту, — на Сборе возле большого костра.

— Seas vi mo lâmh, Roger an t’oranaiche, mac Jeremiah, — спокойно сказал Джейми. — Да. Встань рядом со мной Роджер, певец, сын Джеремии.

— Seas vi mo lâmh, a mhic mo thaighe, — продолжил Роджер. — Встань рядом со мной сын моего дома. Вы, правда, так думаете?

— Ты знаешь, что да.

— Тогда я тоже так думаю, — он протянул руку и положил ее на плечо Джейми, и я увидела, как побелели его суставы, когда он сжал его.

— Я встану рядом с вами. Мы остаемся.

Брианна, которая задерживала дыхание, тихо выдохнула, словно ночной ветерок.

Глава 111 И выходит им навстречу

Большая часовая свеча несколько уменьшилась, но оставалось еще много черных колец, отмечающих часы. Джейми уронил камни в расплавленный воск вокруг горящего фитиля: один, два, три — и задул его. Четвертый камень, большой топаз, был уложен в маленькую деревянную коробочку, которую я зашила в промасленный кусок холста. Он отправится в Эдинбург к кузену мистера Бага, который позаботиться о продаже камня, и за вычетом процентов за посредничество вырученные деньги передадут Неду Гауну.

Сопроводительное письмо, запечатанное в коробке вместе с камнем, приказывало Неду установить: находится ли некая Лаогера МакКензи в состоянии, эквивалентном браку, и если это так, то ему предписывалось объявить, что контракт между нею и неким Джеймсом Фрейзером считается исполненным, после чего деньги от продажи камня должны быть размещены в банк в качестве приданного для некой Джоан МакКензи Фрейзер, дочери упомянутой Лаогеры, когда она выйдет замуж.

— Ты уверен, что не хочешь спросить Неда, что это за мужчина? — спросила я.

Он решительно покачал головой.

— Если он решит рассказать, то хорошо. А если нет, то тоже хорошо, — он взглянул на меня со слабой кривой улыбкой. Очевидно, неудовлетворенное любопытство должно было стать его епитимьей.

Снизу из зала доносился голос Брианны, одновременно разговаривающей с миссис Баг и что-то выговаривающей сыну. Потом раздался голос Роджера и визг Джемми, когда Роджер подбросил его в воздух.

— Ты полагаешь, Роджер сделал правильный выбор? — спросила я. Я была рада решению Роджера и знала, что Джейми тоже. Однако, несмотря на то, что я, Брианна и Роджер имели представление о наступающих событиях, именно Джейми лучше всех понимал, что должно произойти. И если переход сквозь камни имел свои опасности, война тоже.

Он некоторое время молчал, раздумывая, потом потянулся мимо меня и достал маленький томик из книжного шкафа. Книга была в дешевом полотняном переплете и сильно потрепана. Выпуск трудов Фукидида, который он приобрел в оптимистической надежде, что Герман и Джемми когда-то изучат греческий достаточно, чтобы прочитать его.

Он аккуратно, чтобы страницы не выпали, раскрыл книгу. Греческие буквы казались мне следами от извивающегося червяка, которого окунули в чернила, но Джейми быстро нашел нужный ему отрывок.

— «Истинно храбр лишь тот, кто ясно видит все, ожидающее его — славу и опасности равно — и, тем не менее, не дрогнув, выходит им навстречу».

Страница со словами была перед ним, но я подумала, что он читал их не с бумаги, а со страниц его памяти, из открытой книги его сердца.

Дверь хлопнула, и я услышала, как Роджер крикнул что-то предупреждающее Джемми своим ломаным голосом, потом засмеялся глубоким слегка задыхающимся смехом, когда Брианна что-то сказала ему.

Затем они ушли, и наступила тишина, наполненная лишь шорохом ветра в листве.

— Истинно храбр лишь тот, кто ясно видит все, ожидающее его. Ты видишь это, не так ли? — тихо произнесла я и положила руку на его плечо там, где оно соединяется с шеей. Я водила большим пальцем по сильным жилам его шеи и смотрела на червеподобные письмена на бумаге. Он видит, и я тоже, потому что это видение ему показала я.

Он продолжал держать книгу, но наклонил голову набок и потерся щекой о мою руку; его густые мягкие волосы коснулись моего запястья.

— Нет, — сказал он. — Я не вижу. Храбрость есть там, где есть выбор, не так ли?

Я рассмеялась и свободной рукой утерла слезы на моих глазах.

— Ты думаешь, у тебя нет выбора?

Он мгновение помолчал, потом закрыл книгу, но продолжал держать ее в руках.

— Нет, — произнес он, наконец, странным тоном. — Не сейчас.

Он развернулся на своем стуле и посмотрел в окно. В нем была видна большая красная ель на краю поляны и темная дубовая роща с зарослями ежевики за ней. Выгоревшее пятно, где стоял огненный крест, теперь заросло диким ячменем.

Прошло движение воздуха, и я поняла, что тишины не было. Горные звуки окружали нас: крики птиц, шум воды и голоса людей, занятых повседневной работой. И над всем этим звучали голоса детей, их крики и смех, сотрясающие воздух.

— Думаю, ты прав, — сказала я. Он был прав, выбора не было, и это знание принесло мне своего рода успокоение. То, что должно случиться, случится. Мы встретим это, как сможем, и будем надеяться выжить. Это все. Если не мы, то, может быть, смогут они. Я собрала его волосы в хвост и крепко зажала пальцами, как якорную веревку.

— А как другие выборы? — спросила я, глядя вместе с ним на пустой двор и на тени леса за ним. — Все те, которые ты сделал, которые привели тебя сюда? Они были довольно смелые, уверяю тебя.

Под подушечкой указательного пальца я ощутила тоненькую полоску шрама, прикрытого рыжими волосами. Он откинулся назад, починяясь моей руке, развернулся и поглядел на меня.

— О, — произнес он и слегка улыбнулся. Его рука взяла мою, и его пальцы переплелась с моими. — Ты знаешь об этом, не так ли, сассенах?

Я села рядом с ним, положив одну руку на его колено, и держа другую в его руке. Таким образом мы сидели, наблюдая, как дождевые облака катились над рекой, словно угроза отдаленной войны. И я подумала, что был ли выбор, или его не было, но, в конце концов, все привело бы к одному и тому же.

Рука Джейми, все еще державшая мою руку, слегка напряглась, и я посмотрела на него, но его взгляд был направлен куда-то мимо двора, мимо гор и далеких облаков. Потом его хватка усилилась, и я ощутила, как край моего кольца впивается в плоть ладони.

— Когда наступит день, когда мы должны будем расстаться, — сказал он мягко и повернулся, чтобы посмотреть на меня, — и если мои последние слова не будут «Я люблю тебя», знай, что у меня не хватило времени что-нибудь сказать.