– Девочка Б. Никогда мне это не нравилось. Будто что-то второсортное. Будто тебя на буксире тащат. Жалкая неудачница. Будто ты меньшая часть целого. Вот ирония судьбы – ведь я мозг этого ансамбля и всегда им была. Шарлотта? Боже мой, как ее описать? Она была храброй. Сильной. Бешеной и коварной. Да, этого у нее не отнимешь. Но я была всегда чуточку умнее. И до сих пор такой остаюсь. Но я не менялась. В отличие от нее.
И знаешь что? Я, вообще-то, приятно удивлена, что она зашла так далеко в моей игре. Я не была уверена, что она найдет в себе силы – убежать. Я надеялась, что она убежит. Надеялась, что включатся ее прежние инстинкты, но на это я не рассчитывала. Люди с возрастом меняются. Вот в чем скука взросления. Но есть другие изменения, после которых может появиться Лиза.
Прежняя Шарлотта, моя Шарлотта, – тут я бы не испытывала никаких сомнений, – она почувствовала, что будет дальше, и убежала. Может, она была и не столь умна, но берегов не знала точно. То, во что она превратилась, твоя мамаша, в обычную тетку средних лет, – я думала она будет сидеть, как безмозглая мокрая курица, пока ее не засадят за убийство Джона, после чего она проведет остаток своей жалкой жизни за решеткой, размышляя, что случилось с тобой, пока весь мир будет требовать от нее сказать им, куда она спрятала твое тело.
Меня бы и это устроило в качестве плана Б, но я была бы ужасно разочарована. После того как я столько времени скрывалась, ждала возможности всплыть на поверхность. После такого тщательного планирования. Нет, это было бы не полностью удовлетворительным завершением нашей дружбы. Определенно совсем не тем, чем бывает надлежащее воссоединение. Она себя тоже обманывала. Она хочет меня увидеть. Конечно хочет. Вопрос вот в чем: много ли осталось от прежней Шарлотты, чтобы найти меня? Найти нас?
Пожалуй, нам придется подождать и посмотреть. Так или иначе, Ава, тебе пора принять лекарство. Тебе нужно баиньки. А у меня дела.
«Все должно так или иначе разрешиться».
Эти слова сказала сестра Тони, Джин, два года назад, когда Шарлотта болела свинкой и ее рвало. «Все должно так или иначе разрешиться. Не противься. Так тебе будет лучше». Может, и будет. Может быть, поэтому она запихнула собачье говно в почтовый ящик старого мистера Перри и смеялась над ним, хотя ничего плохого он ей не делал. Может, поэтому она написала свое имя крупными буквами на школьной стене баллончиком, который нашла в проулке, где кололись мальчишки. Может, так оно все и разрешается, вся ярость, накрученная на пузырь чего-то другого, чего-то в глубине, и она бы не могла объяснить, чтó это, даже если бы и попыталась, нечто ужасное и отчаянное.
Но то, что она делала, не привело ни к какому улучшению. Люди вызывали полицию, социальную службу, следовали новые предупреждения, мать орала на нее, и Тони, и ремень, и всегда, всегда, за путаницей в ее мыслях глубокий страх в животе после обжорки. Оказалось, что это не разовое посещение. Так оно и задумывалось. Она могла бы догадаться. Новые специальные друзья и всегда вызывающий у нее тошноту ужин с рыбой после, словно это приводит все остальное в норму. Словно это какое угощение. А еще таблетки. Иногда она чувствует, что не понимает, где реальность, а где нет. Может, сюр. Новое словечко от Кейти, она не понимала его прежде, не понимает и сейчас, хотя Кейти и пыталась его объяснить. Но ей все равно нравится его звук. В сюре все становится чище. Безопаснее.
Но ощущуния безопасности нет. У нее все еще болит тело, после того как ее избил Тони, раздраженный приездом женщины из соцслужбы в прошлый вторник. Ремень оставил рубцы сзади на ее бедрах, и в этот раз появилось что-то новое. Какое-то звериное выражение на его лице. Это напомнило ей обжорку, что ей совсем не понравилось. Его лицо, плач Даниеля, голос утешающей его матери. Ее собственный визг и крики, когда ремень опускался на ее спину, она ненавидела себя за то, что не может сдержаться. Она не плакала. Даже потом, когда осталась одна. Она предпочла забыться в их песне, песне, которая принадлежала ей и Кейти. Она прослушивала ее снова и снова, громко в наушниках.
Она находится вне дома столько, сколько возможно, хотя полиция и соцслужба говорят о школе и счастливых семьях. Мать и Тони спят допоздна, а когда просыпаются, ее уже нет. Она ставит молоко или сок и хлеб рядом с кроваткой Даниеля и убегает. Пусть играют в счастливую семью, но втроем, без нее. В любом случае именно этого они и хотят.
Она либо сеет разорение, либо встречается с Кейти – так и проводит дни. Она просто живет для Кейти. Теперь у них есть свое убежище – неподалеку, на Кумз-стрит, там на полу одеяла, которые Кейти приволокла из дома, несколько свечей, украденных Шарлоттой из большого магазина в городе, две старые подушки из молодежного центра на Марли-стрит. Здесь она чувствует себя безопаснее всего. Кейти говорит, а она закуривает еще одну сигарету. Мать достала ее – вот что не отпускает Кейти. Ситуация противоположная ситуации Шарлотты. Проблема Кейти – в избытке любви. Кейти все любят.
– Может быть, мне не нужно курить вблизи тебя, – говорит Шарлотта и смеется. Кейти тоже смеется, встряхнув голубой ингалятор и выпуская из него струйку в воздух.
– У меня нет астмы. Даже доктор это знает. Не думаю, что он что-то туда влил. Может, он дал мне пустой флакон, чтобы она отстала от него. Он сказал – легкие у меня в полном порядке. Но разве она слушала? Нет, конечно. Это она не дает мне дышать. Она меня скоро удавит. Обнимет крепко и уже не отпустит.
– Ты почему не в школе? – Легкие Шарлотты сжались от дыма. Она продолжает курить. Ей бы хотелось выпить что-нибудь, но у Тони только две банки в холодильнике, и она не решилась взять одну. Она украдет что-нибудь позднее. Из магазина. Или еще откуда-нибудь. А может, одну из таблеток матери. У нее все зудит от желания, что-то вроде желания покурить.
– Сляпала письмо. Семейные проблемы. Это легко. Скоро все равно летние каникулы. Остались только спортивные дни и мероприятия, и моя мать не позволит мне в этом участвовать, если ей удастся.
Для Кейти все просто. Она хорошая девочка. Если бы Кейти пришлось побывать в обжорке, а потом она рассказала бы об этом, люди бы ей поверили. Ей бы помогли. Шарлотте не верит никто. Или говорят, что она сама виновата. Может, и виновата. Может, она – маленькая сука, как говорит ее мать, когда злится.
– Ладно, – говорит Кейти. – Идем прогуляемся.
Они вылезают в окно, поглядывая, чтобы никто не увидел, как они выбираются из их тайного убежища. Шарлотта протягивает Кейти сигарету, та берет ее, набирает в рот дыма, выпускает раз, возвращает окурок. Она не вдыхает. Шарлотта любого другого за это разорвала бы в клочья, но она знает, что Кейти курит только ради нее. Потому что это делает Шарлотта. Не для того, чтобы произвести впечатление, но чтобы показать, что они близки, как никто. Лучшие подруги. Нет, что-то большее. Шарлотте не нужны для этого слова. Слова могут все разрушить.
Они кидают камни в полуразрушенные дома просто потому, что могут, и какое-то время делают вид, будто они два последних человека на земле, в пустыне, оставшейся после атомной бомбардировки, как в программе по телику несколько лет назад, о которой ее мать все еще иногда вспоминает, потому что это сильно ее напугало. Истории выживания в конечном счете закончились, они направляются в парк и дальше на засранную игровую площадку.
Они входят в калитку, и тут Шарлотта замирает.
– Что? – чуть ли не шепчет Кейти, так остро они чувствуют друг дружку, что она тоже останавливается. Шарлотта чувствует руку Кейти в своей. Сжимает ее. Ее скала. Ее сила.
– Моя мать, – отвечает она. – И Даниель.
Кейти едва слышно охает, ее глаза расширяются. Их реальные жизни всегда были разными, Кейти в большом доме и шикарной школе – и Шарлотта в ее жалком районе. Но теперь дверь приоткрылась.
– Уходим, – ворчит Шарлотта и тащит Кейти прочь.
– Но я хочу посмотреть. – Кейти кивает Шарлотте на высокие кусты по другую сторону ограды. Шарлотта недовольно смотрит на нее. – Они нас не заметят. – Кейти наклоняется и целует Шарлотту в нос. – Не будь такой слабохарактерной.
Это слово вызывает на лице Шарлотты ухмылку почти такую же, как поцелуй, хотя она и не хочет, чтобы Кейти видела, не хочет, чтобы ее дерьмовая жизнь стала для Кейти реальностью. Слабохарактерная. Никто здесь не произносит такого слова. Но им нужно шевелиться, иначе мать быстро их заметит. В парке безлюдно, потому что погода дрянь, мусорные бачки не вычищались сто лет, ведь все правильные мамочки ведут своих детишек в большой парк, где чисто и стоит фургончик, торгующий мороженым, но ее мать никогда не покупает мороженого. Разве что в какой-нибудь особый день, но даже и тогда это будет зависеть от ее настроения или настроения Тони.
Они пробираются сквозь кусты, тихо хихикая, когда их колют листья или тоненькие веточки цепляются за одежду, наконец обе прячутся за живой изгородью. Две пары глаз смотрят сквозь кустарник. Кейти – сплошное возбуждение, и Шарлотта спрашивает себя, какой Кейти видит ее семейку. Мать, худая, в дешевой старой куртке, волосы торчат патлами и связаны сзади в хвостик. Она, вероятно, не мылась. Она словно оделась в спешке, чтобы не путаться под ногами Тони. Хорошо, что мать не украла одну из его банок, решает Шарлотта, Тони, вероятно, в очередной раз в плохом настроении. У Даниеля под мышкой Кролик Питер, мать аккуратно сажает его на одну из качелей с загородочкой, одна нога с каждой стороны. Она так нежна с ним, что у Шарлотты щемит сердце.
Устроившись, Даниель улыбается ей и принимается жевать ухо Кролика Питера, а она покачивает его, не слишком сильно – так, чтобы ему нравилось. Тони, бывало, качал Шарлотту, но с такой силой, она взлетала так высоко, что в страхе кричала ему, чтобы он прекратил. Ему это казалось забавным. Она никогда не видела, чтобы он так же вел себя с Даниелем.
Они не слышат, чтó она говорит, но ветерок доносит до них смех матери. Радостный и мягкий, и все ее слова, обращенные к Даниелю, наполнены заботой. Шарлотта сильно прикусывает щеку изнутри, во рту у нее появляется металлический привкус. «Все должно так или иначе разрешиться».
Она оглядывается на Кейти:
– Ну, мы можем уйти?
– Она никогда не была такой с тобой, да? – Это и вопрос, и не вопрос. Кейти знает ответ. – Она его по-настоящему любит. – Она говорит мягким голосом, говорит скорее с собой, чем с подругой, но ее слова вонзаются в Шарлотту как ножи. Она вцепляется в воображаемую сталь, пронзающую ее. Она сделает эту сталь частью себя.
– Да, я бы хотела, чтобы он исчез, – говорит с горечью Шарлотта, глядя, как ее мать осторожно поднимает его, ставит на землю, на лице ее нежность.
– А если бы он умер? – спрашивает Кейти с полуулыбкой на лице, она уже погрузилась в свои фантазии. – Если бы он умер, представь, что бы она чувствовала? Может быть, тогда она поняла бы, как сильно тебя любит.
Приятная мысль, но Шарлотта знает: мать никогда ее не полюбит. Мать смотрит на нее как на дрянную грязную девчонку, она такая и есть, а у матери это в прошлом. Мать не может смотреть дочери в глаза из-за того, что она сама и Тони заставляют ее делать.
– Я бы убежала, – отвечает Шарлотта. – Чтобы они остались одни. Друг с другом.
– Нет. – Голос Кейти звучит жестко, она садится на корточки, прижимая к земле и подругу, теперь их колени упираются в подбородки, а от этого рубцы на бедрах Шарлотты горят больнее. – Нет. – Она качает головой. – Мы убежим. Вместе. Непременно. – Она достает из кармана курточки раковину, которую привезла из Скегнесса, подносит к уху Шарлотты. Кейти делает это не в первый раз, но Шарлотте каждый раз это кажется волшебством – она слышит из раковины звук моря. – Мы заставим их заплатить, – говорит Кейти. Она подается к Шарлотте и прижимает свои губы к ее. – Твою семью и мою.
Шарлотта кивает, мать и Даниель за ее спиной растворяются, исчезают.
– Мы заставим их заплатить, – соглашается она.
«Все должно так или иначе разрешиться».
Я спала не больше часа; наверное, дремала, все время просыпаясь; мне пора на работу, а в голове у меня стучат молотки, во рту сушь, сердце колотится слишком быстро, как случается при бессоннице. Я всю ночь думала о Лизе и обо всем, что ей приписывают. У нее раздвоение личности, иначе это не объяснить. Может быть, поделиться этой мыслью с полицией – в остальном от меня пользы не больше, чем от козла молока. Не могу вспомнить ни одной даты из прошлого года, даты, которая может иметь значение. Все мои дни слились в какой-то туман из работы и дома.
Лиза убила Джона. Она отправляла Аве эти послания. Я помню ее тихое счастье, когда появился Саймон. Как же было очевидно, что они с самого начала понравились друг другу, – все эти организованные им встречи, в которых не было необходимости. А как она нервничала перед тем ужином – будто девчонка. Могла ли она одновременно быть той Лизой, той психопаткой? Даже если я по своей глупости ничего не замечала, то Ава-то должна была? Может, и нет. Она девчонка, погружена в собственную жизнь.
А тест на беременность? Вероятно, у Авы был бойфренд. Нашла ли его полиция? Он не имеет никакого отношения к случившемуся? Он не имел для Авы большого значения. Она слишком зациклилась на своей фейсбучной любви. Мне просто нехорошо от всего этого безумия.
Я кидаю сумочку на стол и стараюсь напустить на себя легкомысленный вид, но в офисе стоит возбужденный гул голосов. Они обсуждают это. Конечно это.
– Нет, я что говорю. Она замочила своего бывшего. Угрохала его. И при этом приходила сюда вся такая милая, и доброжелательная, и нормальная. – Тоби откидывается, ставит свой стул на задние ножки, словно какой показушный подросток в школе. – Абсолютно чокнутая.
– Я вот за дочку ее переживаю. Где она, по-твоему?
– Наверно, мертва.
– Джулия!
– Да, это ужасно, но, вероятно, так и есть.
Женщины собрались вокруг стола Джулии, никто из них не обращает внимания на меня.
– Пенни здесь? – весело и легкомысленно спрашиваю я.
Головы поворачиваются, взгляды через плечо, они замолкают.
– Она мне прислала эсэмэску. – Руки Джулии сложены на груди, взгляд пристальный, уверенный. – У нее деловой завтрак, так что раньше десяти вряд ли будет.
Пенни и Джулия сидят на дереве и обмениваются эсэмэсками… Маленькая пронырливая Джулия – глист в желудке нашего мира.
Звонит телефон.
– Не отвечай, это репортеры, – говорит Стейси, когда я тянусь к трубке. – Они с самого утра звонят. Наверно, скоро и вживую появятся.
– Бедная Пенни – свалилось ей все это на голову. – Джулия поворачивается ко мне спиной и аккуратно замыкает кружок на прежний манер, оставляя меня снаружи. – Но откуда она могла знать? Я что говорю: разве кому могло прийти в голову, что человек может делать такое и при этом спокойно каждое утро приходить на работу?
В их разговоре присутствует какая-то истерическая хохотливая нотка, от которой меня злость разбирает. Значит, ничего страшного, что Пенни не знала; ничего страшного, что у Тоби не возникло никаких подозрений, но я каким-то образом все же остаюсь замазанной этим говном?
– Это что-то вроде Розы Вест или Майры Хиндли[17], – продолжает Джулия. – Столько народу поубивали – и жили как ни в чем не бывало. Кто знает, что еще она натворила? Может, то, что мы знаем, всего лишь вершина айсберга.
«Ты выдаешь свой возраст, Джулия, – думаю я. – Эти детишки, вероятно, никогда не слыхали про Майру Хиндли. Или про Розу Вест, если уж на то пошло».
– Господи боже! – Эмили смотрит широко раскрытыми глазами. – Что, если это было только началом? Что, если следующей жертвой стал бы кто-нибудь из нас?
– Я думала об этом прошлой ночью, – восторженно отвечает Джулия. – Кто знает, на что она способна? Если она убила собственную дочь…
– Мы пока не знаем, убила ли она вообще кого-нибудь. – Моя злость вспыхивает, я смотрю на них, на всех этих молодых и не очень людей, готовых с легкостью судить и обвинять.
– Ой, я думаю, знаем. – Джулия поворачивается с лукавым видом. – А как насчет ее несчастного маленького братика?
– Ты знаешь, о чем я говорю. – Мое лицо заливает краска – ответ слабоват.
– Ах, ты имеешь в виду, мы не знаем, убила ли она кого-нибудь в этот раз.
Лиза – убийца, но то случилось много лет назад. В другой жизни. Под другим именем. И так трудно поверить, что она имеет какое-то отношение ко всему нынешнему безумию. Потому что она не безумна, но, даже если она и безумна, мне она нравится больше, чем эта первосортная сука передо мной. Джулия улыбается. Именно этого она и добивалась. Да пошла она!..
– Да, фактически не знаем. Поэтому почему бы вам не заняться работой, за которую вам платят, и предоставить полиции заниматься своим делом?
Это не лучший мой выпад, но, поскольку я в дюйме от того, чтобы выкрикнуть в это наглое лицо безрассудные слова ярости и безысходности, и это сойдет. И ведь дело не только в ней, ведь столько всего навалилось: Ричард, Пенни, отодвигающая меня на задний план, Саймон с его добротой, пропавшая Ава и Лиза – об этом я и говорить не могу.
– Меня удивляет, что ты относительно спокойна, – присоединяется Тоби – не хочет оставаться слишком уж в тени Джулии, явно вырвавшейся в лидеры. – Ты ведь неплохо знала Аву. Я думал, тебя это будет сильнее волновать, чем защита Лизы.
Я смотрю на него, на этого павлина, к сорока годам он будет толстым и плешивым – ни одна баба под него не ляжет. Этот мальчишка, который ничего не знает.
– Как ты смеешь! Как ты смеешь претендовать на то, будто знаешь мои чувства?
Красные пятна появляются на его лице. Он не знает, что делать дальше – отступать или атаковать.
– Она воровала деньги. – Тихий, почти неслышный голос. Стейси. Милая, глупая Стейси защищает своего мужчину. Джулия стреляет глазами то в одного, то в другого, наслаждаясь каждым мгновением этого противостояния. Наступает долгая пауза, все задерживают дыхание, и тут я не разочаровываю публику, потому что вся моя ярость прорывается наружу. Смерч огненных слов.
– Боже мой, до чего же вы безмозглые мудаки! – говорю я. – Не видите того, что у вас перед самым носом! Лиза не воровала никаких денег! Господи, да она десять лет тут работала – и ни разу ни пенса не пропало! Их Джулия крала! Вот эта маленькая сучка, у которой на морде все написано. Да-да, ты! А знаешь, откуда я знаю? Лиза видела тебя на вечеринке в пабе. Ты вытащила двадцатку из сумочки Пенни и на эти деньги купила ей благодарственную бутылку вина! Ты хочешь поговорить о безумии? Вот оно – твое безумие! – Я делаю паузу, переводя дыхание, все мое тело сотрясается. Они смотрят на меня. – Да, Лиза совершила нечто ужасное много лет назад, и я никогда этого не пойму, никогда не примирюсь с этим, но если вы считаете, что люди не способны меняться, то можете идти в задницу. Можете идти в задницу, если по своей молодости так быстро готовы поверить в худшее, и вам повезло, ведь вы даже не догадываетесь, на что вас может толкнуть жизнь, и можете все идти в задницу за свою глупость, если считаете, что эта девица, – я тыкаю пальцем в Джулию, – эта женщина, потому что она моего возраста, ни на день не моложе, – ваш друг!
Я заканчиваю свою тираду под аплодисменты тишины и широко раскрытые глаза. У Стейси они, кажется, на мокром месте. Рот Тоби приоткрыт, но в глазах блеск сожаления – как же он не записал меня на свой телефон. Они не врубаются. Им никогда не врубиться. Но я уже чувствую себя получше, словно выблевала из себя испорченную жратву. И тут я вижу выражение лица Джулии. Выражение победительницы, хотя она и пытается напустить на себя расстроенный вид. Она не смотрит на меня. Она смотрит над моим плечом. У меня в желудке словно пустота. Пришла Пенни. Конечно, она пришла.
– Пожалуй, тебе лучше поработать из отеля, Мэрилин, – говорит она. У нее натянутая улыбка. Она может уволить меня в любой день, не сомневаюсь, но благослови Господь Саймона Мэннинга. – Сегодня утром у нас тут, кажется, разыгрались эмоции, а я знаю тебе нужно много чего там организовать.
Я киваю. Я словно выпоротый ребенок, и мне вдруг хочется заплакать. Теперь я только и делаю, что плачу. Но сейчас – нет, не доставлю Джулии такого удовольствия. Я не решаюсь заговорить, собирая свои вещи. И ты, Пенни, шла бы куда подальше! Мои глаза встречаются с ее, и десять лет доверия между нами превращаются в прах.
– И еще одно, – произносит она. Я уже иду к двери, но останавливаюсь и поворачиваюсь. – Извинись перед Джулией. Она этого не заслужила.
Теперь мне хочется только рассмеяться. Или зааплодировать. Джулия – явный режиссер этого циркового представления. Я смотрю на нее, она – на меня. Ее глаза ничего не выдают, вид у нее такой, будто она явно обижена моими словами. Она заслуживает «Оскара» себе в задницу.
– Приношу свои извинения, Джулия.
По моему тону ясно, что я ни чуточки не раскаиваюсь, но она все же отводит взгляд в сторону на манер принцессы Дианы – ах, я бедная, несчастная! – и робко улыбается.
– Бога ради, – щебечет она. – Все в порядке. Я знаю, у тебя сейчас нелегкие времена.
Бог ты мой, она хороша, но я не покупаюсь на ее слова. Выхожу с прямой спиной. «Пошла ты в задницу, Джулия, если думаешь, что все кончено!» Мои руки дрожат, когда я нажимаю кнопку лифта. «Если ты так думаешь, то ты меня совсем не знаешь».
Джулия на работу и домой добирается пешком. Если бы эта мысль не выбросила меня, словно пружиной, с кровати, то я бы проспала весь день и, может, до самого утра. Все те таблетки, что они мне давали, пошли в решительное наступление на мою нервную систему. Я встала в половине третьего дня. Даром проспала все утро. Но я чувствовала себя бодрее. Более собранной.
Я приняла душ, нанесла на физиономию косметику Лили, собрала мои жалкие пожитки на тот случай, если не смогу вернуться, и в половине четвертого вышла из хостела, а еще через десять минут села в автобус. Джулия пешком добирается до работы. Она в первый день хвасталась этим, а потом не раз повторяла: «Всего мили две, но мне нравится». Джулия – Кейти, Кейти – Джулия. Эти имена отмеряли секунды и минуты моего путешествия, а потом, несмотря на вспотевшие ладони и учащенное сердцебиение, я направилась к ПКР и купила кофе в кафе напротив, села у окна и сделал вид, что читаю газету. Я пребывала в уверенности, что кто-нибудь меня узнает или нагрянет полиция, но ничего такого не случилось. Никто и бровью не повел.
Наконец я дождалась пяти часов, и через несколько минут появилась Джулия. Я надеялась, что, может, мелькнет и Мэрилин, хотела убедиться, что с ней все в порядке, но она не появилась. Когда Джулия прошла несколько футов, я не спеша покинула кафе и двинулась на порядочном расстоянии следом. Она ни разу не оглянулась. Даже в голову ей не пришло, что вот я тут. Все еще на свободе. Все еще Лили, но при этом и перепуганная Лиза, которой отчаянно необходимо спасти свою дочь.
Я прячусь под деревом и разглядываю дом. Ряд из четырех небольших домов шестидесятых или начала семидесятых годов, перед каждым тонкая полоска травы – такая маленькая, что и садом не назовешь. Первые муниципальные дома, прихожу к выводу я, и, судя по мусору чуть дальше, улица так и не была продана частным владельцам. Наверняка, она не может держать Аву здесь. Тут слишком близко соседи – они услышали бы шум. Может, в подвале? У этих домов есть подвалы? Я в недоумении. Я не знаю, чего я ожидала от Джулии, – возможно, чего-то модернового и бездушного, но еще и практичного и безопасного. Вроде того дома, в котором жили мы с Авой.
А Кейти? Кейти из большого дома, с ее уроками игры на рояле и идеально гофрированными юбочками? Могла бы она жить здесь? «Кейти могла жить где угодно, – шепчет Шарлотта внутри меня. – Кейти способна на все. Кейти могла бы сделать вид, что она Шарлотта. Игры, фантазии, отважные авантюры. Кейти и Шарлотта».
Я сую руку в карман куртки, нащупывая рукоять ножа. Молодежные хостелы такие доступные, такие дружелюбные. Нож из кухонного шкафчика исчез в одно мгновение, пока я просила чайную ложечку. Прежние навыки Шарлотты – магазинной воровки – хорошо мне послужили.
Если Ава у нее где-то в другом месте, то ей нужно выходить и проверять. Она бы не стала привлекать напарника к преступлению. Это не похоже на Кейти. Эту роль всегда исполняла я. Внутри меня все сжимается. Моя дочь в ее власти. Я хочу содрать маску с ее лица и слышать ее крик. Но часть меня хочет увидеть ее. Меня тошнит. Иначе и быть не может.
Я жду, не зная, что делать дальше, – можно наложить сколько угодно косметики, но невидимая Лиза никуда не делась – так собирающиеся грозовые тучи летом делают ночь еще чернее. Включается свет. Движение за занавесками. У кого сейчас в доме, черт побери, тюлевые занавески? Я подаюсь вперед под нависающими ветками и не в состоянии терпеть дальше – меня сейчас вырвет прямо здесь, – я решаю: вот оно, я должна войти в дом и поставить точку.
Меня останавливает свет фар – какая-то машина сворачивает на улицу и, сбрасывая скорость, прижимается к тротуару, и тут у меня перехватывает дыхание, я подаюсь назад в тень, прижимаясь курткой к стволу. Я знаю эту машину. Что тут, черт побери, происходит?..
– Все получилось идеально! – Кейти пробирается внутрь через окно к Шарлотте, которая ждет в удушающей жаре старого дома. – Ты такая умная, Шарлотта, правда. Откуда ты все это знала?
– Прочла в одной из книг матери, – пожимает плечами Шарлотта.
– Просто как во сне. – Кейти протягивает ей два больших куска шоколадного торта. – Мать дала, чтобы я отнесла это мистеру Гаучи – для него и жены. У меня еще и сэндвичи есть.
Расположившись на пыльном коврике, они приступают к трапезе. Шарлотта хорошо пережевывает толстые ломти белого хлеба – в семье Кейти не бывает тонких, вязких ломтиков, – медленно наслаждаясь вкусом масла и горчицы с настоящей ветчиной.
– Видела бы ты его лицо, – глаза Кейти горят воспоминанием, – когда я сказала ему, что если он не будет отпускать меня на целый день, то я скажу, что он меня трогал. Он стал мареновый как рак.
Шарлотта не знает, что такое «мареновый», но слово немного похоже на «морить», и она решает, что Кейти имеет в виду синий.
– Он сказал – мне никто не поверит, и тогда я сказала все то, о чем ты мне говорила, подробности того, что он якобы делал, и, вот те крест, я думала, он заплачет. Ну и мне в конце концов пришлось его утешать. Я объяснила ему, что никто никогда не узнает, ведь ему практически платят ни за что, поэтому и беспокоиться не о чем. Я сказала ему – пусть пригласит жену на обед. А знаешь, что я сказала потом? Ах, Шарлотта, ты бы мной гордилась!
– И что ты сказала? – с улыбкой спрашивает Шарлотта. Радость Кейти – ее радость. Кейти светится. Кейти наклоняется к ней, их лица чуть ли не на расстоянии поцелуя.
– Я ему сказала, чтобы он попробовал некоторые из тех приемов, о которых я ему рассказала, на своей жене! – Она разражается смехом. – Боже мой, видела бы ты! Я думала, он помрет!
Шарлотта пытается смеяться, но ее улыбка слишком натянутая. Разрывает ее, как рези в желудке. Все эти дела, о которых она рассказала Кейти, они из обжорки. Она почерпнула это знание не в низкопробном романе, а в маленькой комнате, где воняет горячим жиром и потными мужчинами.
– Как бы то ни было… – Кейти замолкает, пережевывая кусочек сэндвича, потом продолжает, а Шарлотта делает себе заметку на память: больше не говорить с полным ртом. – Я сделала работу минут за пять, так что, если мама будет спрашивать, забирая меня, нет никакой нужды в подозрениях. Летние каникулы наши! Четыре часа в день точно.
– Ты думаешь, она приедет проверить? – обеспокоенно говорит Шарлотта. Будет хреново, если мать Кейти прищучит ее. Она ее запрет за такие штуки на все лето ради безопасности.
– Нет. Она посещает психотерапевта, и он ей сказал, что во время уроков у репетитора она должна забывать обо мне. Смерть, смерть, смерть, волнения. Вот все, что она знает. Я бы не возражала, если бы она волновалась о собственной, – ее смерть я бы как-нибудь пережила, но пока ее волнения распространяются на меня. А это несправедливо, в задницу!
Теперь Шарлотта смеется. Кейти подарила ей «сюр» и «мареновый». А Шарлотта в обмен ей – «в задницу» и «говенный».
– Тебе бы не навязывали дополнительных уроков, если бы ты все время не изображала из себя дурочку.
– Так проще жить, – пожимает плечами Кейти. – Ты зачем изображаешь из себя крутую?
– Я не изображаю крутую, – усмехается Шарлотта, и Кейти улыбается в ответ, прижавшись к ее плечу. Через секунду она садится прямо и хмурится.
– У тебя сиськи растут! – Тонкий палец тычет Шарлотте в грудь.
– Отвянь! – Шарлотта, краснея и смущаясь, отталкивает руку Кейти.
Она пыталась скрыть это под мешковатой рубашкой, но ее грудь все растет и растет. Она это ненавидит. Мать сказала, что нет смысла покупать бюстгальтер для девочек, потому что если у нее сиськи будут расти с такой же скоростью, как у всех женщин в ее семье, то через два месяца ей понадобится настоящий.
Кейти оглядывает собственную плоскую грудь, под рубашкой у нее нет ни малейшего намека на бугорки.
– Это несправедливо. Я на несколько месяцев старше тебя. Если у тебя и месячные раньше начнутся, то я буду недовольна.
– Не возмущайся, – морщит нос Шарлотта.
Она встает. Сейчас у нее желание сделать что-нибудь. Она приняла половину материнской таблетки утром, но туман уже проходит, и она хочет украсть где-нибудь выпивку. Шарлотта не хочет думать о сиськах, месячных и о тех делах, о которых якобы прочла в книжке матери. Она хочет убежать с Кейти и остаться такой, какие они сегодня, навсегда.
Проклятие – так это называет Джин. «Скоро она получит проклятие. Ты бы позаботилась, чтобы она знала, чем пользоваться».
Проклятие. Получение проклятия. Оно висит над ней, она чувствует. Конечно, она получит проклятие первой. Она уже проклята.
Я громко стучу в дверь, удушливая жара усиливает мое раздражение. Тут, наверное, есть звонок, но я не собираюсь утруждать себя его поисками. Мне плевать, что она там наговорила в офисе; черт меня побери, если я не выясню с ней отношения здесь и сейчас. Извинения? Пенни может идти в задницу. Я весь день тихонько кипела, вспоминая ее самоуверенную физиономию, и я выколочу из нее все про деньги, пусть мне никто и не поверит. Я хочу знать для себя.
Мне никто не отвечает, и я стучу снова.
– Я знаю, ты там, Джулия!
Она так легко не сдается. Свет в доме горит, я вижу за этим жутким тюлем – наверняка она арендует этот дом, значит это нее обстановка. Дверь открывается вместе с раскатом грома и первыми каплями дождя. Она смотрит на меня, мы обе молчим.
– Кто там? – раздается голос изнутри. Голос скрипучий от злости и сигарет. – Что бы они ни предлагали, нам ничего не нужно!
– Что ты здесь делаешь? – Куда девалась ее самоуверенность? Вид у нее усталый, туфли скинуты на ковер, но она все еще в офисном одеянии. Блуза вытащена из юбки, полы помяты, рукава закатаны.
– Нам нужно поговорить.
Джулия оглядывается – смотрит вверх по лестнице. Наверху кресельный подъемник, и я вижу кипу мятой одежды на верхней площадке. В коридоре кресло-каталка.
– Это ко мне! – кричит она – С работы, поговорить о повышении, которое я вскоре, наверное, получу.
– Повышение? Какое повы…
Джулия прикладывает палец к губам, и я ловлю себя на том, что замолкаю, а она кивком приглашает меня внутрь. Меня все это выбивает из колеи. Я предполагала увидеть дом одинокой девицы. Небольшой, но примитивно стильный. Я вхожу с дождя, и она закрывает за мной дверь, показывает на нижнюю комнату.
– Зачем ты пришла? – тихо говорит она. Ее высокомерие исчезло, теперь я вижу только защитную агрессивность.
– Ты здесь живешь? – спрашиваю я. В комнате слишком жарко, центральное отопление работает летом вовсю, и в воздухе стоит едкий запах, который я не сразу опознаю. Запах застоялой мочи.
– Дом моей матери. Да, я здесь живу. Что ты хочешь, Мэрилин?
Я настолько смешалась, что даже забыла зачем пришла.
– Деньги, – говорю я наконец. – Ты их воровала. Лиза не стала бы лгать. Я хочу услышать это от тебя. – Я оглядываю комнату. – Я тебя не понимаю. Виниры на зубах. Филлеры? Я же вижу – меня ты не обманешь. Но ты живешь вот так. – Я делаю движение рукой. – Зачем тратить деньги на это говно? Зачем воровать деньги у Пенни только для того, чтобы сделать ей подарок? Не понимаю!
В мире, кажется, много типов сумасшедших. Ричард сумасшедший, Лиза сумасшедшая – хотя я и не могу заставить себя поверить в это, – а теперь и Джулия сумасшедшая.
– Да, у меня виниры. Да, у меня филлеры. И прежде чем ты меня спросишь, да, у меня поэтому долгов на кредитке по уши. – Она злится. – Но что ты знаешь про мою жизнь? Если тебя лупит муж, мы все должны сочувствовать тебе? Уж скорее смеяться, что ты не уходишь от него, когда давно могла бы бросить!
Ее слова такие колючие, и они больнее оттого, что в них правда. Я была идиоткой, оставаясь с ним. Теряя столько времени.
– Ты, по крайней мере, можешь уйти, – продолжает Джулия. – Ты пробовала когда-нибудь заботиться об инвалиде? Я заботилась о ней, – она показывает пальцем в потолок, – почти всю мою взрослую жизнь. Она не настолько плоха, чтобы ее взяли в дом престарелых с круглосуточным уходом, но настолько, чтобы изгадить мою жизнь. Мне приходится платить человеку, который сидит с ней, пока я на работе. У меня нет машины. У меня нет отпусков. А когда тебе сорок, когда ты устала и каждая минута твоей несчастной жизни отражается на твоем лице, очень трудно найти работу. – Начав, она уже не может остановиться. Вся ее сдержанность исчезла. – Но теперь она умирает! – Лицо Джулии засветилось радостью. – Год максимум. И тогда я буду свободна до усрачки. Да, я потратила деньги, чтобы выглядеть моложе. Моя молодость – вот что я пытаюсь вернуть. И да, я воровала деньги, я купила бутылку в пабе и печенье для офиса, потому что собираюсь жить лучше, обзавестись друзьями, и люди будут считать меня умной и важной. И я не позволю тебе остановить меня. Так что можешь хоть в суд, хоть в задницу – теперь твое слово не стоит ни хрена!
Джулия тяжело дышит, потратила слишком много сил на это эмоциональное усилие, и я чуть ли не смеюсь, потому что в последние несколько секунд я ее уже не слушала. Она пропела свою арию, произнесла признание, ради которого я и пришла, и теперь я словно слышу ее под водой.
– Извини, – бормочу я. – Мне нужно идти.
– Что? – Вид у нее такой, будто ей отвесили пощечину.
– Извини, что приходила. У тебя достаточно забот. Я не скажу ни слова.
– И все? – говорит Джулия. – И ты ничего не хочешь?
– Мне и вправду пора.
Я ухожу – она остается стоять, ошарашенная, и, как только я отворачиваюсь, она растворяется в моей голове в ничто. Мои руки дрожат, когда я открываю входную дверь и вдыхаю влажный воздух, который, к счастью, не пахнет застоялой мочой. Джулия для меня не имеет значения. Для меня имеет значение та, кого я только что видела. Я смотрю влево. Она прячется, но я ее вижу.
Тюлевые занавески в гостиной Джулии не доходят до стен, и где-то в середине ее признания я увидела это лицо. Прижатое к стеклу клоунское лицо с размытой дождем косметикой под голубыми волосами, подстриженными под машинку по бокам. Наши глаза встретились, и оно исчезло. Но я бы узнала ее лицо где угодно.
Лиза.
– Садись в машину! – командую я, подъехав к дереву и опустив стекло. – Быстро!
– Это не она.
– Что? – Я не могу сосредоточиться. Меня трясет. Меня трясет с того момента, когда я села в машину. Мэрилин. Она так крепко вцепилась в баранку, костяшки пальцев побелели.
– Джулия. – Она скашивает глаза на меня. – Она не Кейти.
– Ты для этого сюда приходила? – Я не могу отвести от нее взгляда, пытаясь понять, что она говорит.
– Нет, я приходила к ней из-за денег, но я предполагаю, что ты пришла сюда из-за этого.
– Я пришла… я… – Не знаю, что сказать, и наконец спрашиваю: – Откуда тебе это известно?
– Это точно не она. Можешь мне верить.
И я верю. Я верю ей на все сто. Но внутри я вся сморщилась. Здесь с Мэрилин я снова Лиза. Потому что Лили только маска, а Шарлотта осталась в таком далеком прошлом, что стала чужой. Ава, моя красавица Ава. Я была так уверена, так уверена, что ее удерживает Джулия, а теперь моя надежда утекает, как песок между пальцами, и я не могу его остановить. Я ее подвела. Она меня ненавидит. Она умрет с ненавистью ко мне, и все по моей вине.
– Ты везешь меня в полицию? – спрашиваю я.
Теперь ее очередь сверлить меня взглядом.
– Поскольку они считают, что ты убила своего бывшего и похитила собственную дочь, я могу точно сказать, какой будет результат. Так что нет. Хрен его знает, куда мы движемся, и хрен знает, что происходит в моей голове, я уж не говорю про твою, но нет, в полицию я тебя не везу.
– Ты мне веришь про Кейти?
Мэрилин оглядывает меня, смотрит так долго, что я начинаю бояться, что мы врежемся.
– Может, я от всего этого и схожу с ума, но, кажется, верю. Я не была уверена, но все это крутится и крутится в моей голове, и ничто другое просто не имеет смысла. Ты бы не стала так поступать с Авой. Я знаю – не стала бы. Но нам нужно найти Кейти. Нам нужно доказательство в лице Кейти. Тогда мы отправимся в полицию и вернем Аву.
Горло у меня так перехватывает от нахлынувшей любви к Мэрилин, что я не могу произнести ни слова. У нее громко потикивает мигалка, и мы сворачиваем с главной дороги на более тихие улицы, направляемся за город. Я думаю об Аве, она, полная любви, отправилась на встречу с человеком, которого не существует. Собиралась встретиться с ним на какой-то дороге. Моя детка одна посреди ночи. Что случилось? Что ты с ней сделала, Кейти?
– Чего я не могу понять – так это зачем? – говорит Мэрилин. – Зачем ей это понадобилось? Это как-то связано с Даниелем?
Я так часто слышала его имя в последнее время в новостях, от полиции, и все же этого имени звук – как удар в солнечное сплетение.
– Я убила Даниеля, – тихо говорю я, словно оттого, что я произнесу это едва слышным голосом, мой маленький брат станет менее мертвым. – Хотела бы я сказать, что я его не убивала, но я все еще чувствую свои руки на его горле. – Вспышка памяти. Сюр. В голове у меня пульсирует – тогда и сейчас. – Я не могу об этом говорить.
– И я не хочу об этом говорить, но если ее проблема не в этом, то в чем? Тут ведь требовалось тщательное планирование. Найти тебя, убить твоего бывшего, подставить тебя. Она не попала в тюрьму. Она осталась на свободе. Почему же она так тебя ненавидит?
Я смотрю в темноту сквозь стекло в подтеках дождя.
– Потому что она любит меня. И не может простить меня за то, что я сделала.
– С Даниелем?
Я испускаю смешок. Жалкий, печальный звук, оставшийся в прошлом.
– Нет. После Даниеля.
Я не смотрю на нее, но чувствую ее ожидание.
– В полицию в тот день поступил анонимный звонок. Из будки на вокзале. Звонивший сообщил, что две девочки затащили маленького мальчика в заброшенный дом на Кумз-стрит. «Поспешите. Я думаю, случилось что-то плохое. Он плакал, а потом перестал. Возможно, мальчик ранен. Одна из них, похоже, была эта Шарлотта Невилл».
– Ну?
– Это я звонила. Я. Я нас заложила. – В горле у меня спазм, все горит. – Я нарушила договор.
– Ава, если ты не прекратишь реветь, то захлебнешься в собственных соплях. Я не сниму липкую ленту. До еды. Господи! Ты мне нужна живой, пока сюда не придет Шарлотта. Она надеется найти тебя живой, но если полиция ее схватит, тогда все кончено. Но знаешь что? Я на самом деле считаю, что она появится. Она удивляет нас обеих, правда? Так что, бога ради, перестань ронять сопли.
Твоя мать никогда не плакала. Ни после. Ни до. Ни даже когда миссис Джексон, дрожа и нервничая, давала показания в суде и рассказала, чтó видела через разбитое окно нашего убежища на Кумз-стрит. Как она шла мимо по пустырю и услышала крик, а потом увидела, как Шарлотта лупит кирпичом малютку Даниеля. Шарлотта даже не поморщилась, слушая этот рассказ. Меня это ее свойство всегда восхищало. Тебе не помешали бы некоторые ее гены. Быть немного похожей на нее. Интересно, чтó она чувствует, видя себя снова со всех экранов! Знаменитость. Девочка А – звезда шоу. Девочка Б – абсолютно забытая. Клайд без Бонни. Даже меня она забыла. Она ни на секунду не задумалась о том, как себя буду чувствовать я. Мы собирались убежать вместе. Начать новую жизнь. Освободиться. Она получила своеобразную свободу. Да, ее посадили за решетку, но она получила то, что хотела. Даниель перестал существовать, и ее изъяли из семьи. Восемь нетрудных лет – и нате, она на свободе, совершенно новым человеком.
Мой бы приговор был надольше, а условия много хуже. Уж ты мне поверь, тюрьмы бывают разные. Ты никогда не видела мою мать. Она и прежде была не подарок. Изобретала для меня всякие болезни, которыми я не болела, чтобы у нее был повод для волнения и окружения меня заботами. Сколько барьеров мне нужно было преодолевать, чтобы выбираться из дома и встречаться с Шарлоттой. Все ее неврозы сказывались на мне. А после? Забавно: люди думают, что, если обвинения сняты, ты свободна, иди куда хочешь. Девочка Б исчезает в солнечном будущем. Какое вранье!
Суд назначил мне психотерапию. Годы психотерапии. Разговоры, разговоры, разговоры; и сколько бы я ни говорила то, что они хотели услышать, за этим следовали новые вопросы. Такое не забудешь. Ложь труднее укореняется в голове, чем правда, даже у меня, какой бы умной я ни была. Некоторое время я просто уходила в сторону. Изображала дурочку, что мне сослужило очень неплохую службу. И это работало с психотерапевтами, но сказывалось на моей жизни.
Прелестная, легко внушаемая Кейти. Мать, конечно же, не отпускала меня в школу. Вдруг я подружусь с еще одной девчонкой вроде Шарлотты Невилл. Поэтому я училась с репетиторами, преподавателями-предметниками, всегда в ее присутствии. Конечно, мне приходилось и дальше разыгрывать дурочку, если я хотела избавиться от психотерапевтов. Поэтому экзаменов я не сдала, вернее, сдала, но не так, чтобы поступить в университет, и тут можно было ставить точку. Жизнь кончилась. Я попала в ловушку. Маленькая девочка, которая никогда не покидает дома. Бедная, хрупкая Кейти Баттен.
Я знала, что найду Шарлотту, когда появились известия о ее освобождении. Мне нужно было только подождать. Я привыкла к ожиданию. Мне ведь в конечном счете пришлось тысячу лет ждать, когда умрет моя мать. Люди всегда оставляют следы, а Шарлотте в импульсивности никак нельзя отказать. Она совершит ошибку – каким-нибудь образом обнаружит себя, – а я буду начеку.
Она, вероятно, знала, что я вернусь. Я спрашиваю себя: верила ли она когда-нибудь – по-настоящему верила, – что я умерла? Наша история не могла так закончиться. Только не порознь. Ты же понимаешь, без сведения счетов тут не могло обойтись.
Я думала, она меня любит. Думала, она мой лучший друг. И мы заключили договор. Мы поклялись скорее умереть, чем предать друг друга, и закрепили нашу клятву поцелуем. Мы собирались вечно быть вместе.
Такие соглашения нельзя нарушать.
День мрачнее не бывает.
Идет дождь, большие крупные капли падают с крыши, с которой сорвана кровля, в их убежище, стекает по наружным стенам, откуда сорваны водостоки. Пустырь превратился в слякотное поле битых кирпичей, грязи и забытых вещей, и теперь на обуви грязная корка. В комнате стоит запах прели и влаги, и даже с водкой и половиной таблетки матери в животе никак не сдернуть черный покров с будущего у Шарлотты. Ни для нее, ни для Кейти.
Они сидят, прижавшись друг к дружке, хотя почти не чувствуют сентябрьского холодка, и некоторое время молчат, они так крепко держатся за руки, что Шарлотте кажется, они могут слиться в одно существо. Она бы не возражала. Ничего другого она так не хочет, как этого. Сегодняшнее утро с матерью и Даниелем прошло хуже некуда, а потом, как подсказывает ей какой-то инстинкт, будет еще хуже, но хуже всего новости Кейти.
– Убью себя, в задницу! – рычит она. – Вот увидишь.
– Ш-ш-ш… – Кейти кладет голову на плечо Шарлотты. – Никогда так не говори. И позволь думать мне.
Шарлотта позволяет, она упивается экзотическим запахом шампуня Кейти, но еще она ищет запах самой Кейти под этим. Она хочет вдохнуть его и на мгновение закрывает глаза, представляя, как Кейти полностью заполняет пустоту внутри нее. Какое-то время образ Кейти заполняет все остальное.
После того как Кейти, рычащая, злая, вонзающая кусок стекла в разрушающуюся стену, сообщила Шарлотте свою новость, из нее посыпалось все то дерьмо, что она удерживала в себе: Тони, мать, обжорка, ее дерьмовая жизнь, которая превращает в дерьмо изнутри и ее саму, и как она боится погрязнуть в этом дерьме. Как было бы хорошо, если бы не было Даниеля, этого любимого дитяти, ведь именно из-за него она чувствует себя нелюбимой. Хорошо хоть у нее есть Кейти, Кейти – это ее линия жизни, ее бьющееся сердце, ее камень, которым она разобьет мир, Кейти – единственное хорошее, что есть у нее.
Но теперь Кейти не будет. Через несколько недель. Драгоценные дни, они утекут так быстро. Баттены переезжают. Продают дом и уезжают за миллион миль, будут жить к югу от Лондона. Впереди у Шарлотты одна пустота, и она готова броситься в нее. Чем станет ее жизнь без Кейти?
Мать сегодня утром увезла Даниеля на выходные. «Специальное угощение для моего солдатика», – услышала Шарлотта слова Тони, перед тем как захлопнуть дверь своей спальни. Она не попрощалась. С какой стати? Какое ей дело? Но она их слышала. Тони изображал любящего мужа и отца, мягко разговаривал с матерью, дал ей немного денег.
Шарлотта свернулась в клубок на кровати, держала свой распухший живот, глядя на пакетик дешевых прокладок, которые дала ей день назад мать, когда у нее в трусах появилась липкая коричневатая кровь. Теперь одна из прокладок на ней, мешающее ей предательство. Проклятие. Она этого не хотела. Ей это не нравится. Ведь ей еще только одиннадцать. Она хочет, чтобы ее изменяющееся тело стало таким, как прежде, плоским и жестким, как у мальчишки. Каким оно было до появления Даниеля. Когда жизнь была лучше.
Мать никогда и никуда не возила на выходные ее. Она ее вообще никуда не возила. И вот теперь она уехала и оставила ее с Тони на целых два дня, может, три, и это беспокоит Шарлотту, а ее голову, которая тяжело и тупо сидит на ее плечах, кружит от лекарства и алкоголя. Ее это пугает. Шарлотту Невилл, бесстрашную девочку. Смутьянку. Хулиганку. Маленькую суку.
– Это мать моя виновата, – безысходно глядя перед собой, произносит Кейти. – Она во всем виновата. Я желаю ей смерти.
– А я хочу, чтобы Даниель никогда не родился.
– Мы не можем допустить, чтобы они так поступали с нами, – говорит Кейти. Она садится, скрестив ноги, и поворачивается лицом к Шарлотте, потом снова берет ее за руки. Руки у Кейти мягкие и маленькие, ногти аккуратно подстрижены. У Шарлотты руки гораздо крупнее и выглядят грубо, по-мужски, ногти обкусаны, заусенцы по краям пальцев ободраны, кожа в трещинах. Против того, что у нее мужские руки, она не возражает. Сегодня ей ее руки нравятся.
– Не можем, – качает головой Шарлотта. – Не допустим. Давай убежим. Давай.
– Да! – говорит Кейти. – Мы будем свободны. Навсегда вместе.
Шарлотта ухмыляется и встает, крутится вокруг себя, как это, бывает, делает Кейти, когда энергия ее переполняет и она не может сидеть спокойно.
– Бонни и Клайд, Клайд и Бонни! – Неожиданно Шарлотта начинает хохотать – громко, прямо из саднящего нутра.
– Как они, – повторяет Кейти. – Влюбленные и в бегах.
– Это ты будешь в бегах, – говорит Шарлотта. Хотя сама она остановилась, голова ее кружится – отчасти от алкоголя, отчасти от возбуждения, отчасти от усталости. – А меня никто и искать не станет. Им все равно. Они будут только рады избавиться от меня. У них будет идеальная семья, если я пропаду куда-нибудь. Будут счастливо жить без меня в этом говенном районе.
Кейти распрямляет спину, качает головой:
– Нет, мы обе будем в бегах.
Шарлотта ждет, когда кружение прекратится. Полтаблетки, что она приняла, оказывают на нее сильное действие. Может быть, иное, чем прежде, она не посмотрела на упаковку. Но ей нравится, что бы это ни было. Ей после таблеток тепло, ее клонит в сон, она словно плывет. Между нею и остальным миром появляется какая-то рябь. Остается только она и Кейти, как в одной из их игр.
– Ты про что? – Она наклоняется вперед и улыбается. – У тебя глаза идеально голубые, как небо.
– Сосредоточься, Шарлотта! Я серьезно. Это важно.
Кейти трясет ее за плечи, и Шарлотта пытается собраться с мыслями. И собирается.
– Да, я слушаю.
– Хорошо. – Кейти смотрит на нее пронзительным взглядом. – С какой стати они будут идеальной семьей? С какой стати они будут счастливыми, если сделали тебя несчастной? А я всю жизнь должна беспокоиться о матери? Она меня никогда не отпустит. Даже если я убегу, она меня найдет.
– Жаль, что она не умерла, когда упала с лестницы, – бормочет Шарлотта. Она ненавидит мать Кейти почти так же сильно, как своего единоутробного брата. Она ненавидит все, что делает Кейти несчастной.
– Да, – вздыхает Кейти. – Вот уж точно. – И, помолчав, добавляет: – Но это еще может случиться.
На несколько секунд между ними воцаряется молчание.
– И с детьми тоже случаются несчастные случаи, – продолжает Кейти со спокойной сосредоточенностью. Медленно, медленно до Шарлотты начинает доходить смысл слов подруги.
– Один малыш с Черн-стрит сунул пальцы в розетку и получил удар током, – вспоминает Шарлотта. – Он чуть не умер. Говорят, что и умер минуты на две.
– Именно.
Чудовищность предложения Кейти – чистый сюр, но Шарлотта ловит себя на том, что смеется. Звук ее смеха неприятный, он сердитый, озлобленный, наполненный жестокой радостью. Она воображает мать в слезах. Разбитого Тони. Нет идеального мальчика – и никто не отправляет тупую девочку в обжорку.
– Мы их убьем и убежим! – От этой фантазии у нее перехватывает дыхание.
– В один день! – Кейти сияет от возбуждения. – Я начну красть деньги у матери из сумочки. Она никогда не знает, сколько там у нее. И возьму какие-нибудь драгоценности. Мы можем убежать в Шотландию.
– В Испанию, – перебивает Шарлотта. – Там жарко. Джин один раз была в Испании. Она говорит: там все дома белые и все счастливы, потому что они спят днем.
Кейти смеется, звонкий колокольчик, ничуть не похожий на сиплый, грубый звук, издаваемый Шарлоттой.
– Хорошо, – соглашается Кейти. – Если Испания, то нам понадобится корабль. Мы сначала отправимся в дом моего дедушки. Там полно всяких ценностей, мы их украдем, а они нас там и искать не будут, пока не оправятся от потрясения. Я закажу копию ключа. А для поездки в Европу никакой настоящий паспорт не нужен. Вон обложку к паспорту на почте можно купить – и вполне достаточно.
У Шарлотты нет никакого паспорта, ну и бог с ним, Кейти возьмет это на себя. Она воображает их на корабле, они стоят на палубе, стараясь перекричать соленый ветер, а потом начинают смеяться, и слезы бегут у них по щекам.
– Когда? – спрашивает она. Весь мир уже кажется ей лучше. Даже дождь стал слабее.
– Скоро. Дай я сначала денег соберу.
– Не думаю, что мне много удастся наскрести. – Шарлотта ненавидит свою бедность. Бедность – она как грязь под ногтями, которую никак не вычистить.
– Не говори глупостей. – Кейти берет руками лицо Шарлотты. – Ты должна будешь принести только себя.
– Я люблю тебя, Кейти Баттен, – говорит Шарлотта. – Моя Бонни.
– И я тебя люблю, Шарлотта Невилл. Мой Клайд. Моя напарница по преступлению. – Она улыбается, не отпуская щек Шарлотты. – Мы и вправду сделаем это, да? Договор? Уже не игра?
Шарлотта кивает:
– Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману.
– Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, – согласно шепчет Кейти, потом наклоняется и целует ее.
Когда мы возвращаемся в город, уже темно. Я не могу рисковать и вести Лизу в отель Саймона, а потому мы направляемся в отель «Травелодж» в центре города, я плачу за две ночи наличными на тот случай, если полиция следит за моей банковской карточкой. Паранойя заразительна. Еще я даю Лизе сто пятьдесят фунтов, на всякий случай. Она не хочет брать, но я настаиваю.
Мы делаем крепкий кофе и садимся на кровать, Лиза сидит скрестив ноги, нож, который она украла из молодежного хостела, безопасно извлечен из ее куртки и лежит на столе. Она, с ее странными голубыми волосами и в защитного цвета одежде, выглядит гораздо моложе, максимум на тридцать, но эта маскировка напоминает мне о том, что она женщина, которой приходилось выживать. Она рассказала мне о своей прежней жизни, о ее и Кейти плане. Но остальное? Сидеть в тюрьме. Дрожать от страха. Скрываться. Кто знает, что ей пришлось пережить тогда? Но та жизнь научила ее такому, что теперь, я думаю, у нее в крови. И это может спасти Аву. Я не сказала Лизе, что Ава, возможно, беременна. Хватит ей и без того переживаний.
– Бедняга Джон, – говорит она, когда по телевизору снова показывают новости. – Он не был таким уж плохим человеком. Просто слабым. Он бы никогда не похитил Аву. Ну и потом, я с самого начала знала, что это не он. Он не знал про Кролика Питера.
– Про Кролика Питера? – спрашиваю я.
– Любимая игрушка Даниеля. Ему ее подарили на день рождения – в два года. Его последний день рождения. Кто-то оставил точно такую же около нашего дома. Джон этого не мог сделать.
На экране снова появляется лицо Джона Ропера вместе с лицом Лизы – моей Лизы, и я все еще вздрагиваю, видя ее на экране.
– Он отдал нам все деньги, которые ему заплатили газеты за истории про нас. За разоблачение. Его мать позаботилась, чтобы бóльшая часть этих денег легла в банк и он не смог их пропить, а потом, когда он протрезвел, я думаю, его стало грызть чувство вины. Не ахти какие деньги, но их хватило на первый взнос за дом, и я наконец смогла пустить какие-то корни ради Авы и себя. Я бы никогда не смогла причинить ему зло, как он не смог бы – своей маленькой Кристал. Это Кейти. Я с самого начала знала, что это Кейти. С ней всегда были сплошные игры и фантазии. – Лиза прихлебывает кофе, смотрит в коричневую гущу. – До того договора.
– Почему ты не говорила на суде о договоре? Тогда бы и Кейти не вышла сухой из воды.
Я пытаюсь составить ясную картину прошлого, которое она столько времени скрывала. Бóльшую часть она мне рассказала в машине, но у меня в голове все еще путаница. Кто была она. Кто была Кейти.
– Я и хотела, чтобы Кейти вышла сухой из воды. И потом, я вообще не сказала ни одного слова. Ни одного. На протяжении всего процесса я молчала. И прежде молчала. Я произнесла только три слова: «Я его убила». Больше мне сказать было нечего. Кейти плакала, шептала, нервно оглядывалась, говорила все, что требовалось, лишь бы выйти на свободу. Я сидела как каменная. Ничто не имело значения.
– Потому что Даниель умер? – осторожно спросила я. Не говорить же мне: «Потому что ты убила Даниеля?»
– Потому что все это было впустую. – Лиза смотрит перед собой, в окно, открывающееся в прошлое, которого я даже представить себе не могу. Ее голос меняется, в нем слышится акцент, северные нотки, произношение Шарлотты. – Я была так поглощена собой. Всем этим говном в моей жизни. Ревность к Даниелю пожирала меня. Все эти подарки, бережное отношение к нему матери. Боже, как я его ненавидела! Не видела истины, хотя она была у меня под носом.
Глаза ее влажны, и я думаю о той девочке, о которой писали газеты: девочка-чудовище, что никогда не плачет. Я тоже никогда не видела Лизу плачущей. Неужели мы, взрослые, всего лишь проекции того, чем были в детстве? Сколько всего она носила в себе?
– Какой истины ты не видела?
– Когда поступили результаты вскрытия Даниеля, там говорилось о нескольких повреждениях, которые он получал на протяжении длительного времени. «Долговременные» – так, кажется, там было сказано. Я поначалу не поняла, что это значит, словно это новое словечко от Кейти. Все, конечно, считали, что это моих рук дело, и я своим молчанием как бы подтверждала это. Тогда мне было все равно. Я хотела, чтобы обвинили меня. И должна была догадаться. Должна была понять.
– Это не ты.
– Нет. Каждый раз, когда он искал моего внимания, моей любви, когда он липнул ко мне, он тоже не хотел оставаться с Тони и матерью. Тони и его бил. Я должна была убежать вместе с ним. Обратиться в социальную службу. Он, вероятно, чувствовал себя таким запуганным, одиноким, а я была его единственной надеждой, но меня слишком ослепили собственная ярость, боль, страх, а еще таблетки и алкоголь – я ничего не видела. Я должна была его защитить. – Она дышит прерывисто. – А я его убила.
Плечи Лизы начинают трястись, рыдания, хриплые и неостановимые. У нее капает из носа, она сломлена, она воет тихо, и я слышу в ее плаче невыносимое горе. Я обнимаю ее, забывая о своих больных ребрах, прижимаю к себе, баюкаю, утешаю, как ребенка.
– Ну-ну, успокойся, все прошло, – говорю я, хотя и знаю: это не пройдет никогда, этот ужас останется с ней навсегда. – Мы найдем Аву. – Я не могу говорить о Даниеле, на языке одни банальности, да я и пытаться не хочу. Но Ава жива, я люблю ее, а еще я люблю мою лучшую подругу, каким бы ни было ее прошлое. Я не могу управлять своим сердцем, а оно бьется для нас двоих.
– Мы найдем Кейти, – с мрачной решимостью произношу я. – И мы спасем Аву.
Еще едва рассвело, но Мэрилин уже поднялась и собирается уходить. Ни ей, ни мне поспать толком не удалось.
– Я хочу вернуться, прежде чем появится Саймон, – говорит она. – Душ я приму там. Оставлю волосы слегка влажными, чтобы выглядело так, будто я только встала. Наверное, предосторожность излишняя, но мы не можем рисковать.
Эта женщина поражает меня. Столько дерьма в ее собственной жизни, столько она теперь знает обо мне, но все же она здесь, со мной.
– Я постараюсь под каким-нибудь предлогом улизнуть пораньше, – продолжает она. – Встреча в банке или еще что-нибудь. Надеюсь, к ланчу буду. Ты ничего?
– Мне нужно кое с чем разобраться.
На столике в углу лист почтовой бумаги, там написано все, что мы знаем о Кейти, не много, и теперь я должна составить список людей моего круга, людей, у которых она может прятаться.
– Там и мой номер записан. – Мэрилин стоит у дверей, не решается оставить меня одну. Я хочу заверить ее, что, несмотря на прошлую ночь, я справлюсь. Я не только Лиза, которую знает она, но еще и Шарлотта Невилл. – На обратном пути куплю тебе телефон без регистрации, а пока пользуйся телефоном отеля, если я тебе понадоблюсь. Договорились?
– Со мной все в порядке. – Я встаю и обнимаю ее. – И спасибо тебе. Спасибо за все.
– Друзья ведь для этого и существуют?
Мэрилин улыбается, несмотря на усталость и боль. Может быть, помогая мне, она помогает себе, и это придает ей силы.
Я дожидаюсь, когда она уйдет, вешаю на дверь табличку «Не беспокоить», сижу несколько минут, слушая бульканье кофемашины. Я чувствую себя иначе. Все слезы – годы слез, целая жизнь слез – вдруг прорвались наружу, и я осталась словно голая, до самой своей сути, чистая и свежая. И во мне есть зернышко надежды. У меня есть Мэрилин. Она меня любит. Значит, я не такая, чтобы меня невозможно было любить. Что бы ни случилось потом, я буду помнить и знать: меня любили.
Мы спали на одной кровати в нижнем белье, выставив напоказ все наши болячки. Следы скрытых жизней. Побелевшие ожоги от сигарет под моими коленями – худшая часть дней сразу же после, когда я хотела мучить себя, и более свежие, крупные синяки на коже Мэрилин. Когда мы выключили свет и оказались в безопасной темноте, она рассказала мне о Ричарде. О медленной деградации его поведения, как с годами раздражение перешло в ярость, а потом, совсем недавно, в насилие, как она всегда надеялась, что это больше не повторится, как стыдилась. На сей раз я слушала ее и удивлялась: неужели человек может скрывать такое? А она, в темноте ночи, запинаясь и прерываясь, рассказывала мне свою историю.
Мы сильные, Мэрилин и я. Мы нашли это друг в друге. Я спокойна. Голова у меня холодная. Кейти ничего не сделает с Авой – пока не сделает. Она всякая – и, среди прочего, явно сумасшедшая, – но не дешевка. Она захватила Аву, чтобы выманить меня, и она хочет увидеть во мне эту слабость, когда мы встретимся. Это как в каком-нибудь гангстерском фильме-фантазии сороковых годов, какие мы разыгрывали на пустыре. Она Кэгни[18], спряталась где-то, захватив заложников, а я мордоворот из ФБР. Мы стареем, но никогда не становимся взрослыми. Никогда по-настоящему не меняемся. Я знаю Кейти.
Когда прошлой ночью Мэрилин по окончании всех тихих разговоров спросила меня, чего, по моему мнению, Кейти хочет добиться всем этим, я солгала. Я сказала: она хочет получить то, что я ей обещала. Чтобы мы убежали вместе. Были бы свободными и в бегах одновременно. Не знаю, поверила ли мне Мэрилин, но уточнять она не стала. Что она могла сказать? Кейти для нее не реальный человек, а просто страшила. Коварная фигура из моего прошлого. Может, так оно и есть, но тогда она уничтожила меня и спасла одновременно. Те дни были лучшими днями моей жизни. Как я могу это объяснить? Как объяснить, что я никого так не любила, как любила Кейти, и меня никто так не любил, как Кейти? Какая это ценность, когда тебя любят среди развалин жизни. Я закрываю дверь за этими воспоминаниями, мы бежим, держась за руки, по пустырю, но я помню наш договор. Да, я знаю, чего хочет Кейти. Она хочет меня убить. Я перед ней в долгу. Мать за мать.
Может быть, она меня и убьет. Если Ава в безопасности, то мне все равно, что будет со мной. В некотором роде это было бы облегчением. Справедливость для Даниеля и освобождение от постоянного давящего чувства вины, которое стало моим пожизненным спутником. По крайней мере, он бы тогда был не один на холоде. Так что да, может, она убьет меня, и эта мысль меня не пугает. Я иду в ванную, чувствуя сталь Шарлотты в своем позвоночнике. Пусть я и не боюсь смерти, но я не собираюсь облегчать ей жизнь. Может быть, я убью ее. Я ведь уже убила раз. Насколько трудно будет сделать это снова?
К восьми часам я уже приняла душ, оделась и сижу за нашей запиской. На Кейти наберется очень мало сведений. Никогда не выходила замуж. Детей нет. Заботилась о матери. Хрупкая. Работы нет. Нет и фотографий, сколь-нибудь вразумительных. Она может быть кем угодно на них. Она на несколько месяцев старше меня, значит ей около сорока, но несколько фотографий, найденных нами, были зернистыми и очень старыми, от них никакого проку.
Я размышляю, почему нет ее четких изображений. Неужели она пряталась от объективов, как и я? Ее личность никогда нигде не упоминалась – газеты не называли ее имени, не печатали фотографий, – может быть, она беспокоилась, что люди каким-то образом узнают и она будет виновна уже из-за дружбы со мной? Нет, понимаю я, она все время думала об этом моменте. Моменте, когда она найдет меня. Ей нужно было оставаться призраком, невидимым и неизвестным. Скрываться, как и я.
Я прихлебываю крепкий кофе. Что ж, она нашла меня, а теперь я хочу найти ее. Круг нашей долбаной жизни замкнулся. Я хочу закурить – Шарлотта снова выходит во мне на первый план, старые привычки умирают с трудом, – но вместо этого я беру авторучку, грызу кончик, как ребенок, а потом начинаю писать.
Список имен гнетуще короток. Моя жизнь в образе Лизы была частной жизнью, пугливой и невзрачной.
Пенни. Невероятно. Джулия. Не она. Список разных других женщин, с которыми я сталкивалась по работе, но ни одна из них не может быть Кейти. Слишком старая, слишком молодая, присутствовала слишком давно, слишком глупа. Миссис Голдман? Есть у нее сиделка или подруга, которая заглядывает к ней? Я не видела никого, кроме ее семьи, а они посещают ее нечасто. Может, кто-то приходит, когда я на работе? Ставлю несколько знаков вопроса против ее имени. Если бы Мэрилин смогла сходить поговорить с ней – она умеет говорить с людьми.
Под заголовком «Учителя Авы» я начинаю новый список, но по именам, которые я запомнила на родительских собраниях, я не вижу никого, кто пришел бы в школу недавно или кто проявлял бы к ней чрезмерное дружелюбие. Учительница вполне могла бы залезть в ее сумку и выкрасть ключи. И в школе знают, где она жила. Все они кандидаты, но у меня нет ощущения, что я на верном пути. У учителей есть предыстория, степени, их проверяют. Как далеко могла зайти Кейти в своем маскараде? «Не недооценивай ее, – говорю я себе. – Она всегда была слишком умна для себя самой».
Другой заголовок – «Друзья Авы». Это самая большая серая зона. Я старалась как можно больше узнать о ее жизни, но, когда она подросла, это стало трудно. Элисон мне все время говорила, что я должна позволить ей быть нормальным тинейджером. Ладно, бог с ним, а тебя в задницу, миссис надзирающий инспектор! Секретная фейсбучная переписка. Скольких людей, с которыми я никогда не встречалась, знала Ава? Людей, которые через нее могли узнать про меня?
Девчонок из плавательного клуба я знаю, их я вычеркиваю из моего списка. У Кейти не было детей, и никаких коварных мачех на горизонте тоже не появлялось. Я бы знала.
Я озадаченно смотрю на лист бумаги. Она нашла меня через Джона. Может быть, начать с него? Съездить туда и поговорить с соседями. Я не успеваю об этом подумать, как понимаю, что это невозможно. Повсюду полиция, и если там появится посторонняя женщина с вопросами, ее тут же упакуют. Жаль, у меня нет телефона Мэрилин. Я бы могла по нему хотя бы новости посмотреть. Увидеть, не пропустили ли мы чего-то, чего не показывали по телевизору.
Я сосредотачиваюсь так, что список мутнеет перед моими глазами. Кейти, Кейти, где ты? «Она хочет, чтобы ты ее нашла, – напоминает мне Шарлотта. – Это игра. Это не кто-то совсем незнакомый. Должны быть подсказки». Что-то вспыхивает в моей памяти, и я хмурюсь. Что-то такое, что мне необходимо вспомнить.
И тут я вижу. Ясно как божий день. Я знаю, кто Кейти!
– Полностью исчезнуть трудно. Уж я-то знаю. Я ведь исчезала несколько раз. Нужно все спланировать. И заранее. Сначала перемещаешь деньги небольшими суммами. Да, на бумаге могут остаться следы, но наплоди тучу бумаг – и никто не захочет разгребать эти завалы. Бóльшая часть моего планирования – это ожидание. Моя мать наконец умерла; некоторые несчастные случаи происходят легче других, если к тебе приходит что-то отремонтировать пьяный механик, – и я аккуратным образом привела в действие мои планы за счет вложенного наследства.
Я путешествовала. Иностранные банки всегда не так строги в том, что касается правил оборота по наличным счетам, если ты знаешь, как их убедить. Я продавала собственность офшорным компаниям, глубоко спрятанным в сети принадлежащих мне активов. Я продавала компании разнообразным фальшивым личностям, которые сама и создала, готовясь к тому времени, когда они могут мне понадобиться.
Ты смотришь на меня как на сумасшедшую, Ава. Ну да, я не окончила школу, не поступала в университет, но я всю жизнь училась. Я спала с преступниками и белыми воротничками, ведь именно они могли научить меня таким делам, а разузнав у них все, я исчезала. Видимо, к облегчению обеих сторон. Я никогда не была чрезмерно привлекательной. Мать сказала мне об этом в старости. Когда она стала видеть меня настоящую, а не принцессу, которую всегда хотела.
Шарлотта всегда отчаянно хотела, чтобы ее любили. А я нет. У меня была она, и мне этого хватало. А Шарлотте, я знала это, всегда был нужен кто-то. Но, как тебе известно, маленькая Ава, беда с людьми в том, что они не держат язык за зубами. Чем важнее тайна, тем вероятнее, что в один прекрасный день она громогласно заявит о себе, как оно и случилось с твоим отцом.
Я прочла эту историю в Испании. После освобождения Шарлотты я каждый день получала газеты, ни одного дня не пропустила. Если ты хочешь найти кого-то, то должна быть дотошной. Как я могла рисковать – пропустить малейшую деталь или фотографию, если они давали мне шанс выйти на нее? Как выяснилось, когда это случилось, она была повсюду на первых страницах. Когда он рассказал. Я впитывала каждое слово. Все эти дурацкие подробности, которые он сочинил, чтобы самому выглядеть лучше, а ее выставить в дурном свете. Я знала: как бы дальше ни развивались события, настанет день – и мне придется его убить. За то, что был таким глупым, или если мне понадобится. И, как выяснилось, он оказался гораздо более полезным мертвым, чем живым. Все складывается как нельзя лучше.
Так о чем это я? Ах да, история, которую он продал. Ожидание после этого стало гораздо более трудным. Ах, как это было трудно! Что, если он умрет? Упьется до чертиков и сыграет в ящик раньше своего времени? Попадет в автокатастрофу? Жизнь никогда не кажется такой хрупкой, как в случае если твой успех зависит от того, протянет ли кто-то еще несколько лет. Но отсутствие терпения губит планы. Люди становятся небрежными. Мне требовалось сосредоточиться на том, что я должна сделать, и надеяться, что судьба в отношении Джона останется на моей стороне. Но у меня имелась масса дел, чтобы не скучать.
Самое главное – я должна была извести Кейти Баттен, чтобы и следа ее не осталось. Если тебя не любят, то никто и не задает вопросов, никто тебя не ищет. Уж конечно не испанская полиция, у которой забот хватает с пьяницами и обколовшимися тинейджерами. Кто будет тратить время на поиски тела какой-то утопшей англичанки! И вот когда она умерла, я активизировала одну из моих «спящих» личностей – правительство не единственное, кто может их создавать, – и стала ждать. Я не могла сразу же объявиться в мире Джона. Ему нужно было забыть ее – ты понимаешь? Чтобы ее слова смолкли в его голове. И чтобы он забыл все упоминания о девочке Б. Мне требовались время и пространство. А ее заботой была ты. Любить тебя. Защищать. Она хотела врасти корнями в новое место. Дать тебе детство, которого у нее никогда не было. Большое сердце – Шарлотта. Больное, но большое.
Спустя какое-то время я переехала в район Джона, устроилась на работу – кассиршей в супермаркете – и снова стала ждать. Я позволила жизни развиваться вокруг меня. Люди верят в жизнь, словно она не выставочная витрина, а рассказывает правду о человеке. Да достаточно только в «Фейсбук» посмотреть. Столько несчастных людишек пытаются превзойти друг друга отпускными фотографиями, скромным хвастовством и #всекакнельзялучше. Дружат с людьми, которых никогда не видели, но считают, что знают их по тому говну, что там вывешивают. Один общий друг – и пошло-поехало. Твой отец не любил социальных сетей. После всего, что у него произошло с прессой, я думаю, все мало-мальски на нее похожее вызывало у него отвращение. Но он был одиноким трезвенником, а потому подобраться к нему не составляло труда. Я медленно, медленно позволила ему влюбиться в меня. Нет, не в меня, а в Анну. Анну из магазина. Прелестную и великодушную.
Говорят, женщины – слабый пол. Более эмоциональный. Какой дурак это придумал? Влюбленный мужчина – воплощение слабости. Влюбленный мужчина расскажет тебе все. Поделится всем. Отдаст тебе все. И он отдал. Когда я повернула краник внутри него, вся история полилась наружу. Понимаешь, он любил тебя, любил на свой слабый манер. Он показал мне письмо, которое твоя мать отправила ему еще в две тысячи шестом году, когда он дал ей деньги. Он сохранил это письмо.
Джон сказал – они назвали тебя Кристал, но он думал, что Шарлотта изменит твое имя на Аву. Она всегда хотела назвать тебя Авой, но он ей не позволял. Он считал имя Ава старушечьим, но теперь думал, что оно красивое. Он плакался и плакался о том, что хотел бы знать тебя или знать, где ты, и расстраивался, что ты, вероятно, ничего не знаешь о нем. Ничего хорошего. Он хотел, чтобы ты знала о его любви.
Если честно, то я с трудом сдерживала смех. Что такое с мужчинами? Они сами творят свои несчастья, а потом ведут себя так, будто в этом виноват кто-то другой. В их генах столько жалости к самим себе. Или к тому, что в их джинсах. Он хотел найти тебя, но не знал, с чего начать, попытался выйти на связь с надзирающим инспектором, но тот сказал, что ему придется дождаться, когда тебе исполнится восемнадцать. На что он надеялся? Его усилия могли привести к тому, что им бы пришлось создавать новую личность, а можешь мне поверить, это ох как недешево.
Я сказала ему, чтобы он забыл тебя и продолжал жить дальше. Внушила ему, что его будущее со мной. Он был слабым – всегда слабым – и согласился. Я, конечно, взяла письмо. Хватит жить прошлым.
Джон не заслуживал того, чтобы сохранять это письмо, – он не видел в нем ключа, по которому можно было найти вас обеих, хотя этот ключ был прямо перед глазами. Маленькая выцветшая почтовая марочка на конверте. Но я увидела. Увидела ее очень четко.
Хорошо, что я вернулась рано, потому что вскоре после того, как я вышла из ванной, мне в номер позвонил Саймон и сказал, что выделил переговорную для некоторых вопросов, которые хотел бы обсудить со мной. Он бледен, и сутулость его плеч кричит об усталости, и мне не нужно спрашивать почему.
– Выглядите вы неважно, – говорю я. Мое сердце екает, когда он роняет на стол пачку распечаток и инструкций и включает проектор. На столе стоит тарелка с печеньем, но ни он, ни я к нему не прикасаемся. – Я бы наверняка могла заняться сегодня другими делами. – Например, помогать подозреваемой в бегах.
– Я в порядке. Не выспался немного.
Других объяснений мне не требуется. Лиза – главная новость месяца, и хотя полиция не обнародовала никаких новых свидетельств, это не мешает всем новостным каналам беспрерывно говорить о ней и копаться в ее прошлом. Для Лизы и меня это может быть полезным, но для Саймона, вероятно, нет.
– Как бы то ни было, – продолжает он, – я хочу просмотреть различные подготовительные программы и системы поощрений, которые есть в группе отелей Мэннинга как для почасовиков, так и для персонала на полной ставке. Я хотел сделать так, чтобы у каждого была возможность реализовать себя.
– Именно это сказала бы Лиза. – Эти слова срываются с моего языка, прежде чем я успеваю захлопнуть рот. – Извините, я не должна была… просто… что бы она ни сделала или сделала, она использовала эту философию, когда нанимала людей, и у меня нет никаких оснований считать, что это не шло от души.
Я говорю настороженно, и какая-то моя часть провоцирует его выгнать меня. Если выгонит, моя жизнь будет в дерьме, но я тогда буду свободна и помогу Лизе найти Аву.
Я жду, что Мэннинг поставит меня на место, но он вместо этого устремляет взгляд в потолок, словно хочет сказать что-то, но все еще не знает что.
– Это странно, – говорит он наконец. – Наверное, «странно» не совсем точное слово, но это и правда странно.
– Что вы имеете в виду?
Сердце мое бьется. Он что – пытается поймать меня? Неужели Пенни рассказала ему о моей вчерашней вспышке и он хочет понять, насколько я в своем уме?
– Что, по их словам, она сделала? Что она сделала на самом деле? Я не знаю. – Он сжимает челюсти. – Я как-то сказал ей, что я в прошлом совершал ошибки. Делал то, что не следовало бы делать. Был вовлечен в… ну, я думаю, сказав «в противозаконную деятельность», я не погрешу против истины. Говорят: не спрашивай ни у кого, как он заработал свой первый миллион. Я бы не хотел отвечать на этот вопрос. Но это было бы, по крайней мере, честно.
– Мы все совершаем поступки, о которых потом жалеем. – Я не знаю, что еще сказать, но я хочу, чтобы он не останавливался, говорил дальше.
– Я разбираюсь в людях. Всегда разбирался. Временами без этого было не обойтись. – Он смотрит прямо мне в глаза. – И все, о чем сейчас пишут, – новое убийство, ее бывшего мужа, про Аву… в это трудно поверить. В голове не укладывается. Я что говорю – неужели она и в самом деле все это сделала? То… то, что давно, да, это ужасно, жутко, я этого никогда не пойму, но то случилось давно. Но новое? Еще одно убийство? Когда мы были рядом с ней? Не могу поверить. Ни на йоту.
Раздается решительный стук в дверь, и женщина лет пятидесяти в модном костюме врывается в комнату и присоединяется к нам. На ее лице неприятная деловая улыбка.
– Карен Уолш. Глава отдела подготовки кадров. Зона моей ответственности – все на уровне досуга и отеля. Вам не обязательно присутствовать, Саймон. – Она улыбается ему, но ясно, что его присутствие – дело необычное.
– Я бы хотел поучаствовать, – отвечает он, и мгновение, когда мы могли поговорить о Лизе, прошло. Мне хочется вмазать женщине прямо в лицо за то, что она прервала нас. Неужели Саймон тоже считает, что Лиза невиновна в смерти Джона?
Он обращается к бумагам:
– Это презентации, которые новый персонал будет видеть в дни подготовки. У нас очень высокие стандарты, и они должны соблюдаться во всех отелях, а поэтому важно, чтобы не оставалось никаких неясностей. Пенни говорит, что вы пока практически откомандированы ко мне. Так что вы можете тоже узнать о гостиничном бизнесе столько, сколько сможете вместить.
Отлично. Значит, Пенни все же сказала ему о моей вспышке. Я опускаю глаза на длинный скучный список вопросов, которые они хотят обсудить. На это уйдет не один час.
– Начнем, – говорю я сквозь сжатые зубы. – Чем скорее начнем, тем скорее кончим.
«Почему сегодня? – думаю я, а он тем временем выключает верхний свет и включает проектор. – Почему в тот момент, когда Лизе нужна моя помощь?» Я смотрю на Саймона. Его взгляд устремлен на экран, но мысли витают где-то еще. Он слишком напряжен. Его мысли движутся в другом направлении. Я знаю, что он чувствует. Я сама переживала это.
Карен Уолш в передней части комнаты начинает проводить первую презентацию. И хотя я пытаюсь сосредоточиться, у меня не получается. В голове у меня гудит. Что, если Лизу кто-то узнает? Что, если она не сообразит, кто Кейти? А если мы не успеем к Аве вовремя? И может ли Саймон стать нашим союзником?
Я не стала красить волосы спреем, только связала их в хвостик, косметику наложила по минимуму. Это фешенебельная часть города, и хотя я уверена, что местные жители не подсматривают здесь в щелку между шторами на окне, сейчас отвязный вид мне ни к чему. Но на улицах тихо, люди либо на работе, либо разъехались на долгие летние каникулы провести месяц-другой во Франции или Испании; те люди, которые владеют большими частными домами, считают такие отпуска вознаграждением за то, что они сгорают на работе, чтобы выплатить кредит за жилье.
Шторы распахнуты, но за большими фасадными окнами я не вижу признаков жизни, и это меня не удивляет. Это не место решительной схватки, где мы с Кейти поставим точку, а только трамплин на пути. И все же ладони у меня вспотели, во рту сушь, и я для успокоения притрагиваюсь к рукоятке ножа в моем кармане. Я не могу позвать полицию или Мэрилин, пока не буду уверена. Но даже и тогда я не смогу вызвать полицию, пока не буду знать точно, где она. Я не могу рисковать моей деткой. Они ищут не Кейти, а Шарлотту. Они бросят меня за решетку, и Ава погибнет.
Высокая калитка в сад с боковой стороны дома не заперта. Все верно: она ждет меня, и лишние препятствия ни к чему. Газон сзади длинноват и неухожен в сравнении со стерильной аккуратностью дома. Не было времени, да, Кейти? Ах ты, пчелка-трудяга. Челюсти у меня болят от напряжения, от смеси ярости и страха.
Дверь патио легко отодвигается, и я вхожу внутрь. Я сразу же понимаю, что я права и здесь никого нет. Здесь слишком тихо. Сам дом уснул, послужив своему назначению. Здесь нет жизни. Нет повседневной суеты. Если бы я побывала в этом доме раньше, я бы распознала его. Подобие дома для того, кому нужно, чтобы он послужил одной-единственной цели.
Пачка сигарет и зажигалка на обеденном столике контрастируют с безликостью всего остального. Я беру их. В конечном счете они ведь для меня. Для Шарлотты. Все это часть возвращения Шарлотты. Я кладу их в карман и направляюсь в коридор.
Затаив дыхание, подхожу к лестнице, теперь все сомнения в справедливости моей догадки рассеялись. Кейти была здесь. Она оставила для меня наводки. Ах, игра у Кейти не знает границ!
Кейти – мать Джоди, Амелия Казинс. Теперь я это знаю.
Всегда работает вдали от дома, бойфренд во Франции, масса времени, чтобы разобраться с Джоном; ребенок, который первые годы жизни прожил с кем-то другим. Легко сказать, что у нее никогда не было детей, если никто не обращал внимания, а тело так и не было найдено. Значит, она манипулировала дочерью, чтобы через Аву добраться до меня и таким образом быть рядом со мной, но не слишком близко.
Я смотрю на лестницу. На каждой кремовой ступеньке лежит по ракушке, словно хлебные крошки, показывающие дорогу в дом ведьмы, и я осторожно иду по ним, пока они не приводят меня в главную спальню. Жест вычурный – словно я, добравшись сюда, могла не подняться по лестнице, – но он откровенно говорит о характере Кейти, которая наслаждается собой. На аккуратно застеленной двуспальной кровати лежит приз.
Первое, что я вижу, – раковина, и тут же на меня накатывает воспоминание о раковине, прижатой к моему уху, звук таинственного моря, маленькая рука Кейти держит мою, решительное выражение лица. Я знаю: моя раковина здесь. Символ моего предательства.
Я отодвигаю раковину в сторону, взяв ее кончиками пальцев, словно Кейти может вдруг появиться из внутренних завитков. «Ты послушай, Шарлотта! Разве это не замечательно? Звук моря. Звук свободы!» Моя рука дрожит, когда я беру футляр кассеты, на которой лежала раковина. Пластиковый корпус потрескался и пообтерся, блеск потускнел с годами, а внутри на сложенном тетрадном листе надпись: «Любимые мелодии К. и Ш.!» – на подложке из яркого кусочка фетра, буквы тщательно выписаны, но с детской размашистостью. Копия кассеты, что подарила мне Кейти, – «Уедем со мной, детка, уедем прочь», – сохраненная через все эти годы. Футляр кажется мне слишком легким, и я открываю его.
Первое, что я вижу, – короткая записка. Почерк четкий, аккуратный – взрослый. «Не ищи Джоди, я отправила ее на каникулы». Я смотрю на записку. Чего она ожидает от меня? Дочь на дочь? Так она обо мне думает: я захвачу ее дочь, потому что она захватила мою? Я должна ей мать, а не ребенка, но она почему-то упоминает свою дочь. Не крохотная ли это слабинка в броне Кейти? А вдруг я, думая, что это поможет мне найти Аву, захвачу Джоди? Конечно, я сделала бы это. Но стала бы я убивать? Нет. Я бы не смогла мучить ребенка. Больше не смогла бы. Никогда.
Я сую записку в карман, хотя она никакая не улика. Кейти тщательно подбирала слова. Вполне себе невинное послание, которое она собиралась подсунуть кому-то под дверь, чтобы дать знать – Джоди нет в городе. В этой записке нет ничего, что могло бы опровергнуть свидетельства моей вины, имеющиеся у полиции.
В футляре есть еще что-то, засунуто под обложечную картонку, и я вытаскиваю бумажку. Сердце мое колотится, я непроизвольно охаю, развернув плотную бумагу. Пропавшая фотография Авы. Моей детки. Она улыбается мне, лицо из прошлых лет, но все равно ее лицо. Я прижимаю фотографию к губам, словно могу каким-то образом вдохнуть дочь в себя, ощутить ее запах, почувствовать. Ава. Ава, детка моя! Я чувствую вкус странной фотобумаги, такой знакомый мне по тому времени, когда я только вышла из тюрьмы и познакомилась с Джоном. Круги моей жизни смыкаются, сжимаются и грозят задушить. Но сейчас я не могу быть слабой. Не могу спасовать перед чувством жалости к самой себе. Ава, Ава, Ава. Я нужна ей. Ее жизнь зависит от меня.
Не выпуская фотографии, я трачу секунду на то, чтобы взять себя в руки и еще раз оценить мои находки. Наша кассета. Раковина. Не очень тонко, но так и задумывалось. Она хочет, чтобы я нашла ее.
Берег моря. Скегнесс. Дом ее дедушки. Но где он? Как мне его найти? Я кладу на секунду фотографию, хотя у меня болит сердце, оттого что я отпускаю мою маленькую девочку, снова осматриваю кассету – не пропустила ли чего. Ничего. Разочарование снедает меня. Она не стала бы завлекать меня сюда, если бы след обрывался здесь. Я хватаю раковину, трясу ее, но там, внутри, ничего, и я, бросив раковину, тяжело опускаюсь на кровать. Не могу же я быть такой дурой. Что-то она наверняка оставила.
И только тут я обращаю внимание на аккуратные буквы на обратной стороне фотографии Авы: «Кафе „Крабовая палочка“, Браун-Бич-стрит». Сердце мое воспаряет. Я хватаю телефон у кровати и вызываю такси до вокзала. Скегнесс. Моя детка в Скегнессе. За десять минут до прибытия такси я пытаюсь дозвониться до Мэрилин, но меня отправляют в голосовую почту.
«Я знаю, кто Кейти, – говорю я. – Это мать Джоди. Я должна ее найти. Еду… – Я замолкаю, включается мое чувство самосохранения, я пока не хочу оставлять слишком ясного следа. – Еду туда, куда мы собирались с ней убежать. Она ждет меня там. Позвоню, когда буду знать точный адрес».
Хочу сказать Мэрилин, что люблю ее, что она самый удивительный человек в мире, потому что поверила мне, но не делаю этого, слова путаются во мне, и я просто вешаю трубку. Она знает, что я ее люблю. Она мой лучший друг.
Через двадцать минут я на станции, а еще через десять – в поезде. Я буду в Скегнессе меньше чем через два часа. Я откидываюсь на спинку, крепко сжимая фотографию Авы, смотрю в окно на плывущие мимо пейзажи, которые словно возвращают меня назад в детство.
Пора покончить со всем этим. Я найду тебя, Кейти!
Ей нужно найти Кейти. Только Кейти улучшит ей настроение. Но чтобы найти Кейти, ей нужно выйти из спальни. Подперев дверь стулом, Шарлотта все утро пролежала, свернувшись калачиком на мокром матрасе, – она описалась. Никто не пытался войти к ней. В голове у нее пульсирует. Таблетки больше не улучшают настроения, а словно помещают за стеклянную стену, отделяя от остального мира, туманят голову. Но все равно она хочет принять еще одну. Шарлотта стащила упаковку, положив ее в карман своей куртки. Матери придется покупать еще, но пошла она в задницу! Все равно уже поганее не бывает.
Мать всю ночь провела в доме Джин. Девичник, а после, сегодня, – поход по магазинам за покупками к ее дню рождения, об этом Джин сказала Тони, когда приходила вчера, – своим тоном, «не допускающим возражений». Только Джин и умеет так говорить с Тони. Когда он начал сетовать, она сказала, что за Даниелем может приглядеть Шарлотта. «Девочке не повредит, если на ней будет лежать какая-то ответственность, она совсем от рук отбилась, это любому дураку видно». И хотя мать немного возражала, на том и порешили, упаковали сумку и ушли. С Джин не поспоришь.
Будь мать здесь, такого с Тони не случилось бы. Может, мать Шарлотты и сука, но этого она не стерпела бы. Не ради дочери – ради себя. В голове у Шарлотты туман, и если бы не ее синяки и боль, она бы думала, что ей это приснилось в кошмарном сне.
Было поздно. Темно. Она спала. Посадила Даниеля смотреть какие-то сраные мультики, дала ему тост с бобами и ушла в свою комнату, выпила немного дешевой водки, которую прятала у себя под кроватью – покупала на деньги, которые дала ей Кейти. Кейти беспокоилась о ней. Кейти хотела помочь, чтобы ей стало лучше. Кейти согревала ее сильнее, чем смог бы алкоголь, но Кейти не все время была рядом, а Шарлотте требовался алкоголь, чтобы прожить день.
В бутылке осталось совсем немного. То, что раньше было изредка, теперь вошло в привычку, но она и об этом не хочет думать. В любом случае, когда они с Кейти убегут, все будет по-другому. Тогда ей не нужно будет пить, у них будет шампанское в бокалах, как для детской шипучки, и тогда они будут пить для удовольствия, а не чтобы заглушить то, что грозит вырваться наружу. «Лучше наружу, чем внутри, дорогая». Когда они будут вдвоем с Кейти, и выходить наружу будет нечему. Все будет идеально.
Не будет таких ночей, как прошлая. Шарлотта не хочет думать об этом, но не может не думать. Ей нужно выйти из спальни, но она боится. Ей нужна Кейти. Она закрывает глаза от боли в голове, и сразу же оказывается во тьме прошедшей ночи. В том, что случилось. И тогда, несмотря на все ее старания, все повторяется вновь в ее голове.
На мгновение, когда он открыл дверь, Шарлотта увидела лишь очертания на фоне света в коридоре. Она помнит неожиданную ясность мысли: «Это что за говно, Даниель, что тебе еще нужно?» Но тут ее мозг проснулся, и она поняла, что фигура слишком велика для ее маленького брата. Даниель спал себе в безопасности своей кроватки. Даниель всегда в безопасности.
Дверь закрылась, и она осталась в темноте с жутким, мычащим, рычащим чудовищем. Пот. Вонь. Сокрушительный вес. Руки, столько рук! Его бормотания, его учащенное дыхание. Стыдная боль. Дыхание на ее лице. Это было как в обжорке, только хуже, гораздо хуже, потому что здесь был ее дом, а чудовище в темноте – Тони, и он делал это, а они в обжорке этого никогда не делали, даже если и хотели, а это было гораздо хуже, чем она себе представляла, и если он делал это, то кто помешает им делать это там?
Все закончилось быстро, потом он ушел, а Шарлотта осталась, измученная, дрожащая, одна в темноте. Ночью она описалась. На этот раз не во сне. Она не могла пошевелиться. Она и сейчас не может пошевелиться. Но должна. Кейти ждет. Она принимает половинку одной из материнских таблеток и с трудом поднимается. Ее мокрая пижама на полу, низ порван. Она не смотрит на пижаму, натягивает какие-то трусики, потом джинсы и джемпер. На свое тело она тоже не смотрит. Ей хочется отскрестись, чтобы ничего не осталось, но не здесь, пока он в доме.
Одевшись, Шарлотта достает бутылку из-под кровати, делает два больших, долгих глотка, чтобы водка выжгла ее дочиста изнутри. Отодвигает стул, тихо открывает дверь. Страх пронизывает ее, а она ненавидит бояться. Она пытается обратить боязнь в злость и знает: злость придет, но сначала нужно выйти из дома, убежать подальше. Трудно быть злой, когда ты чувствуешь себя такой маленькой.
Шарлотта слышит звук включенного телевизора, какая-то программа про лошадиные скачки. Ноги ее дрожат, когда она спускается по лестнице – медленно, осторожно, тихо говоря себе: «И где же мама? Если бы мама была здесь, этого бы не случилось, хотя она и называет меня маленькой сукой и геморроем. Она должна была быть здесь». Она морщится с каждым скрипом половых досок – Тони может услышать и окликнуть ее, а то и чего похуже.
Сердце у нее в пятках, она заглядывает в гостиную. На полу банки из-под пива. Коробка еды навынос. Ноги в брюках, вытянувшиеся на диване. Храп. Волна облегчения накатывает на нее, прилив получше, чем от приема любой таблетки. Спит. Он уснул.
– Шаррот?
Она у входной двери, когда тоненький голос останавливает ее; Шарлотта поворачивается, видит в дверях гостиной Даниеля с Кроликом Питером.
– Ты куда, Шаррот? – снова спрашивает он. Голос у него тихий, но не очень.
– Ухожу. – Шепот. Раздраженный. Она хочет уйти.
– А я?
– Нет.
Его пухлое личико кривится, она видит слезы, собирающиеся в его больших глазах, и понимает, что он в любую минуту может разреветься, и тогда Тони проснется, и кто знает, что может произойти.
– Хорошо, – говорит она. «Заткнись, заткнись, не реви, маленький говнюк!» – Только тихо.
Плаксивое выражение на лице Даниеля сменяется радостной улыбкой, слезы забыты, он делает, что ему сказано, тихонько садится на нижнюю ступеньку и неловко натягивает ботиночки, а она берет его голубую курточку, купленную в комиссионке, слишком большую для него. Засовывает его руки в рукава, прижимая палец к губам, тихонько открывает дверь, и они выходят на октябрьский холодок.
У Даниеля такой вид, будто он вот-вот взорвется от радости, он протягивает ей руку, другой прижимает к себе Кролика Питера. Шарлотта берет его маленькую теплую ручку в свою и быстро тащит по улице. Она не хочет, чтобы он был с ней. Что скажет Кейти? Почему он не мог остаться дома? Почему он вечно должен быть в центре всего?
Малыш что-то бубнит, шмыгает носом – из носа текут сопли, – и ей приходится идти медленнее, приноравливаться к его шагу, они идут по пустырю, его неуклюжие ноги время от времени спотыкаются. Что, если мать придет, пока их нет? Эта мысль заставляет ее улыбнуться. Тони спит, Даниеля нет – да она просто взбесится. Они начнут ссориться. Пускай поволнуются. Пойдут к качелям, будут его искать. Она представляет себе панику матери, отбрехивания Тони, и ей хочется смеяться, бежать и напиться.
Пусть они обосрутся. Все.
И вот она, ее злость. Шарлотта чуть крепче сжимает руку Даниеля.
Слава богу, слава богу, мы заканчиваем. Это утро длилось бесконечно, и в конце даже Саймон начал постукивать туфлями под столом. Хорошо хоть он ничего не запланировал на день. Если я буду пошевеливаться, то вернусь в отель к Лизе через полчаса. Я хватаю сумочку – она лежит под столом – и проверяю телефон. Пропущенный звонок с незнакомого номера. Черт!
– Не хотите перекусить? – спрашивает Саймон. – Поговорим. Не о работе. Все эти разговоры в новостях, это…
Я поднимаю руку, останавливаю его, прижимаю телефон к уху.
– Извините, дайте мне минутку, – говорю я. Включается голосовая почта. Лиза. Я слушаю, ловлю себя на том, что хожу туда-сюда.
– Боже мой, боже мой!
– Что случилось? – Саймон смотрит на меня. – Что такое?
– Она знает, кто такая Кейти. Мать Джоди. Она знает. Она знает, где она! – Я прокручиваю ее голос еще раз. – Ава. Она знает, где Ава! – Я часто дышу. Лиза осторожна в своем сообщении: «Туда, куда мы собирались с ней убежать», но она знает.
– Кто знает?
– Лиза.
Саймон смотрит на меня, на его шее появляются розовые пятна.
– Лиза? Это Лиза? Вы должны позвонить в полицию.
– Нет, не могу. Все не так просто. Слушайте, она нашла меня. Вчера вечером. Она…
– Господи, Мэрилин! – Он делает шаг ко мне. – Вы ее видели?
Никто из нас не замечает Карен Уолш, выходящую из комнаты; я начинаю говорить, события последних двадцати четырех часов проливаются из меня путаницей слов. Я туманно чувствую, что дверь закрывается, но я хочу рассказать ему все как можно быстрее. Я не могу задерживаться, и мне необходимо, чтобы он нам поверил.
– Лиза не убивала Джона и не похищала Аву. Полиция пошла по ложному пути. Это сделала Кейти Баттен. Девочка Б. Она имитировала собственную смерть, чтобы найти Лизу. Они заключили соглашение, и Лиза нарушила его, а теперь Кейти хочет осуществить какую-то безумную месть или что-то в таком роде…
Дыхание у меня перехватывает от пулеметной дроби, а его глаза расширяются.
– Сбросьте газ, – качает он головой. – Кейти Баттен?
– Нам нужно ее найти.
Я не хочу говорить. Я хочу быть с Лизой. Она где-то там одна. Не стала меня ждать, и я не могу винить ее в этом – у нее пропала дочь. Но бог знает, что с ней может случиться. Кроме меня, у нее никого нет.
– И мы найдем ее, – говорит он. – Но вы должны объяснить. Кто такая Кейти Баттен?
– Она была лучшей подругой Лизы… Шарлотты, – начинаю я. И вдруг начинаю все рассказывать, а он слушает, не говоря ни слова, а я говорю об их детской дружбе, о том, как она жила в детстве, даже о травмах Даниеля, обнаруженных после его смерти, рассказываю Саймону, как это потрясло Шарлотту, когда она поняла, что его короткая жизнь была таким же говном, как и ее.
Я все еще говорю, когда дверь открывается. Мы оба смотрим в ту сторону, и я вижу, как мое удивление отражается на лице Саймона.
Я вижу сержанта Брей. Почему она здесь? Ее крепкая эффектная фигура словно излучает ярость, с нею в номер входят еще двое. Она берет у меня телефон, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.
– Вещдок, – говорит она, передавая его констеблю. – Нам необходимо поговорить с вами о ситуации, а если вы откажетесь, у меня не будет выхода, только арестовать вас…
– Арестовать ее? Она ничего плохого не сделала! – восклицает Саймон.
– С чего мне начать?! – рявкает Брей. – Пособничество после совершения преступления? Потворствование и содействие? – Она поворачивается ко мне. – Где она, Мэрилин? Не могу поверить, что вы поставили под угрозу жизнь этой девочки. Вы мне обещали сообщить, если Лиза появится, и я вам поверила.
Откуда она все это знает? Откуда она знает, что я говорила… и тут я вижу ее – Карен Уолш, она стоит за открытой дверью. Эта сука позвонила в полицию.
– Нет, все не так, – отвечаю я. Я вижу черный пластик, мелькающий в руках Брей и с ужасом понимаю, чтó она держит. Неужели они и в самом деле собираются надеть на меня наручники и вывести отсюда, словно преступника? Что они собираются сделать, черт их побери?!
– Это не Лиза. Она не убивала Джона. Джоди – девушка из плавательного клуба Авы, ее мать – Кейти Баттен! Лиза это узнала, и теперь она ищет ее.
– Она вас обманула! – Брей чуть не рычит, смотрит на меня как на величайшую идиотку в мире, побитая женщина, которую провели еще раз. – Мы нашли волос Лизы и другие доказательства и в квартире Джона, и в коттедже, где нашли его тело. Там есть даже ее отпечатки пальцев.
– Откуда вы знаете, что это не фальсификация? – подает голос в мою поддержку Саймон.
– Да господи боже, это вам не эпизод из «Морса»[19]. И вы тоже купились на это дерьмо? – Она недовольно смотрит на него. – Мы говорили со всеми друзьями Авы и их родителями, когда она пропала. Никто из них не вызвал у нас подозрения, и в последний раз говорю: Кейти Баттен мертва. Мэрилин, вы едете с нами в полицию. Мы потеряли немало времени, и я должна знать все. Вы своим безумием могли поставить под угрозу жизни двух других людей – Амелии и Джоди Казинс.
Я беспомощно смотрю на Саймона.
– Я немедленно пришлю к вам адвоката. Не волнуйтесь.
Я обнимаю его – неожиданный порыв, слишком быстрый, чтобы кто-нибудь успел меня остановить, и, прежде чем он отстраняется, шепчу ему в ухо: «Найдите Кейти».
– Быстрее, миссис Хасси.
Брей берет меня за локоть, но я вижу короткий кивок Саймона, адресованный мне. Меня ведут к двери.
– Вы можете сказать мне одно? – спрашивает он у сержанта. – Когда вы говорили с этой женщиной, матерью Джоди и ее дочерью, это был разговор лицом к лицу?
– Нет, – отвечает Брей после паузы, – по телефону. Амелия Казинс во Франции, а Джоди на каникулах в Испании.
И я выхожу, мое лицо горит, когда она ведет меня из здания, отправив своих подчиненных обыскать мой номер, и я чувствую себя голой, выставленной на обозрение, униженной, и я снова еду на заднем сиденье полицейской машины. Саймон. Все мои надежды теперь на Саймона. Только когда машина трогается с места, я вспоминаю, куда собирались убежать Кейти и Шарлотта. На побережье. В дом ее дедушки. В Скегнесс.
В Скегнессе серо, идет дождь, мелкий, моросящий, его несет ветром, и он проникает во все поры. Меня это вполне устраивает. Никто не смотрит по сторонам, все идут с опущенными от дождя головами или прячутся под зонтами. Грязно-синее море бурлит слева от меня, и я резво иду по набережной, чувствуя в воздухе соленые капли. Ребенком я мечтала побывать тут с Кейти. И вот мы наконец обе тут.
Кафе «Крабовая палочка» не на главной улице, и мне приходится миновать три боковые, прежде чем я добираюсь до Браун-Бич-стрит, предварительно посмотрев справочник на вокзале. Направления отпечатались в моем усталом мозгу, столь привычном к тому, что такие проблемы решает за него технология. Я сажусь за стол у окна, заказываю кофе. Макушка лета, и здесь должно быть побольше народа, но столы с пластиковыми столешницами побиты, поцарапаны, а несколько клиентов напоминают сломленных, одиноких людей, они читают газеты и пьют чай, потому что больше не в силах выносить четыре стены своего дома. Это местные жители, не туристы. Никто не смотрит в мою сторону.
В углу работает настенный телевизор, портативный, – вероятно, висит там много лет, а за прилавком чайник с горячей водой. Дальше доска объявлений, рядом с ней таксофон. Все это похоже на кафе из другой эпохи. Неужели Кейти выбрала это место специально, потому что оно такое старомодное? Неужели это часть ее плана возвращения нас к тому моменту в прошлом? Ну вот я здесь. Что дальше?
Официантка, крепкого сложения женщина, лет пятидесяти пяти, в домашнем халате, приносит мне чашку кофе, а я смотрю в окно. По другую сторону улицы зал игровых автоматов, перед ним скучает небольшая группка тинейджеров. Где Кейти? Она где-то рядом, наблюдает за мной? Где следующая наводка?
Нервы у меня разгулялись. Мне необходимо узнать, куда она упрятала Аву, и тогда я позвоню Мэрилин, она скажет полиции, где меня найти и как добраться до них. Не важно, если они пристрелят меня без предупреждения, лишь бы освободили Аву. Она – единственное хорошее, что я сделала в жизни. Со мной они могут делать, что им заблагорассудится.
Я выпила половину кофе, мое нетерпение растет с каждым глотком, и тут я снова обращаю внимание на доску объявлений. Такие раньше, до появления Интернета, были в каждом супермаркете, маленькие карточки, пришпиленные к доске, сообщают обо всем – от продажи старых раскладушек до услуг садовников. Я смотрю на нее. Доска объявлений. Конечно. Я встаю и подхожу к ней, держа чашку в руке и стараясь казаться естественной.
– Сделай погромче, хорошая, – ворчит кто-то за столиком у меня за спиной, и официантка с готовностью добавляет звук на телевизоре. Я не слушаю, я просматриваю ряд за рядом тщательно прописанные объявления. Хрупкая тщательность некоторых почерков наводит меня на мысль о стариках, и сердце мое сжимается от чувств, которых я не понимаю. Потерянные люди. Я знаю, что они чувствуют.
И наконец я вижу. Черные чернила на голубой открытке. Сердце у меня чуть не в пятки уходит, когда я читаю: «Клайд! Позвони Бонни! Давай поболтаем!»
А внизу – мобильный телефон. Мои руки дрожат. Я так близко. Кейти всего на расстоянии телефонного звонка. Ава всего на расстоянии телефонного звонка. Я роюсь в кармане в поисках мелочи, чтобы заплатить за телефон. Мне нужно позвонить…
«…подозревается, что это Мэрилин Хасси, пособница Шарлотты Невилл…»
Мэрилин?
Я смотрю на экран телевизора.
«…полиция пока не делала на этот счет никаких заявлений, но наш источник говорит, что миссис Хасси на месте работы была задержана для допроса за укрывательство беглой детоубийцы Шарлотты Невилл, хотя ареста, видимо, не проводилось».
Сердце мое начинает биться чаще, а в ушах начинается гудение. Боже мой, Мэрилин! Моя линия жизни. И теперь из-за меня попала в беду. Скажет ли она им, где я? Сообразит ли она по моей голосовой почте, куда я уехала? Я смотрю на экран, чувствую, как синяя открытка, которую я сжимаю в руке, размягчается и на меня нисходит спокойствие. Теперь я могу полагаться только на себя. Я все еще могла бы позвонить в полицию. Если я поговорю с Кейти и получу хоть какое-то представление о том, где она, то могу позвонить им – и они примчатся, полагая, что смогут арестовать меня. Но как я могу быть уверена в том, что знаю, где она, пока не увижу мою детку? Что, если полиция примчится за мной, а ее там нет? Кейти ее убьет. Я знаю. Одного предательства вполне хватает.
Мое сердце успокаивается до обычной частоты, кожа остывает. Я ничем не могу помочь Мэрилин, знаю, что не должна была втягивать ее, но с ней ничего не случится. В худшем случае выставят ее идиоткой, не думаю, что они пойдут далеко, – не станут преследовать женщину только за то, что у нее подруга – преступница. Если события станут развиваться не по моему сценарию и они придут за мной, я скажу им, что вынудила ее помогать мне. Они считают, что я все еще монстр, каким была когда-то, они поверят моим словам.
Может, так оно и должно быть. Я и Кейти. Я выхожу на улицу, закуриваю сигарету на дожде. Несколько минут спокойствия перед звонком. Дым дерет мне горло, голова идет кругом, но сигарета дает мне ощущение, будто я возвращаюсь домой. Все способствует этому чувству. Гнев и страх, кипящие внутри меня, сигарета, чувство полного одиночества, когда нет ни одного человека, который поверил бы мне.
Идеальное настроение для Кейти.
– Беда твоего поколения в том, что вы все такие надоедливые. Нарциссисты. «Инстаграм» или ничего! Но и при всем при том мне потребовалось немало времени, чтобы найти вас. Ты удивишься, если я тебе скажу, сколько твоих тезок такого же возраста живет в Эллестоне. Но я просмотрела всех. Маленькие подробности жизни, случайно уроненные, так облегчают поиски; и стоило мне перейти к тебе и твоей матери, как я поняла: я попала в точку. Не то, как она выглядела, – я утверждаю, никто не может узнать женщину, которую он знал ребенком, мы все мастера маскировки, – все дело было в том, чтó она собой представляла. Нервная. Затравленная. Раздражительная. Одинокая.
Ожидание закончилось. Я купила дом и призвала к жизни паспорт номер три. Позволила моей новой личности обрастать подробностями, наблюдала за вами обеими, медленно интегрировалась. Нашла себе идеальную позицию для изучения Шарлотты. Легче легкого. Конечно, именно тогда мне и понадобился Джон. Не сам он, конечно, но проникновение в его жизнь. Я знала, он не мог слишком уж измениться – все они состоят из привычек, – а для обновления у него кишка была тонка, и он так жалостливо радовался моему возвращению. Очевидно, что недолго.
Когда я проникла в ваш дом, остальное не составляло труда. Я сняла отпечатки пальцев со стаканов, нашла ее волосы в ванной и подбросила их в дом Джона, чтобы полиция думала, будто она побывала там. То же и с коттеджем – я сняла коттедж с помощью его ноутбука, который и украла у него. Я знаю: он был твоим отцом, но не смотри на меня так. Он был и слаб, и глуп. Ты бы разочаровалась в нем, можешь мне поверить.
Я открыла от его имени аккаунт в «Фейсбуке», стала лайкать те же страницы, что и ты, а когда была готова, начала отправлять тебе послания. Боже мой, как же легко было тебя уболтать! Тебе так хотелось любви, малютка Ава! Ты была так решительно настроена на то, чтобы вырасти. Тебе хотелось приключений. Страсти. Всего этого говна.
Я и твою мать припугивала. Маленькие сюрпризы, которые, как я знала, повергнут ее в панику. Заставят звонить надзирающему инспектору, искать успокоения и в то же время выставлять себя немного сумасшедшей. А потом, когда пришло время и сцена была подготовлена, потребовалось всего лишь столкнуть ребенка в реку – и пожалуйста: фотография в газете и анонимный звонок человека, который сказал, что узнал в ней Шарлотту Невилл.
И вот мы здесь. Все еще ждем. Она скоро позвонит, я знаю. Так что давай приведем тебя в надлежащий вид. Подготовим для шоу.
– Это я.
Несколько секунд на том конце ничего. Я стискиваю трубку, крепко прижимаю ее к уху, а сама вжалась в уголок кафе, уткнулась лицом в стекло так, что само оно и грязь на нем тут же запотевают от моего дыхания.
– Шарлотта, – произносит она. – Значит, добралась.
– Я хочу поговорить с Авой.
– И поговоришь. Когда придешь. В наше убежище. Бонни и Клайд наконец в бегах.
– Мы больше не дети, Кейти. Я не хочу играть в эти игры. Дай мне поговорить с дочерью. Я хочу знать, что ей ничто не угрожает.
– Я хочу разбить, в задницу, твое лицо, сумасшедшая ты лоханка!
– Ты говоришь так, будто насмотрелась этих жутких триллеров на компакт-дисках.
Отвечает она легко. Она по-прежнему владеет талантом убедительной речи. Прежняя Кейти. Чистейшая и идеальная.
– Успокойся. Она в порядке. С нетерпением ждешь встречи со мной?
– Давненько не виделись, – отвечаю я.
– Ко мне это не относится – я тебя видела, – говорит Кейти. Голос ее падает, становится ниже, весь юмор исчезает. – Я дам тебе адрес. Если ты придешь сюда одна, я отпущу Аву. Обещаю. Она меня не интересует. Но я Богом клянусь, Шарлотта, если ты кому скажешь, она будет мертва, прежде чем они переступят порог. Ты понимаешь?
Я стопроцентно ей верю. Она столько вложила в эту нашу встречу, что теперь не остановится.
– Понимаю, – отвечаю я.
– Не тяни резину, Клайд! – Она дает мне адрес, сообщив, что передняя дверь не будет заперта. – А то я стану подозрительной. И кроме того, мне не терпится поговорить.
– Я иду, Кейти, – говорю я. – Можешь не сомневаться.
Мне кажется, что я проторчала здесь уже несколько часов, – одни и те же вопросы, одни и те же ответы, один за другим, кругами. Я рассказала им все, что могу, – по крайней мере, про Лизу. Адвокат, которого прислал Саймон, посоветовал, что так будет лучше всего, – вероятно, так оно и есть. Я сказала им, что Лиза села в мою машину, и я сняла ей номер в отеле. Рассказала про ее мысли о Кейти. Про Скегнесс я им не говорила. Если ее найдут там до того, как она успеет найти Кейти, Ава будет мертва. У нас был десятиминутный перерыв – Брей вызвали из комнаты, но теперь она вернулась. «Что дальше? – спрашиваю я себя. – Что они нашли?»
– Мой клиент понимает, – начинает адвокат, – что она совершила серьезную оценочную ошибку, не сообщив вам сразу же о том, что ее нашла Шарлотта Невилл, но она имела намерение позвонить вам сегодня. Ее главная забота – благополучие Авы Бакридж, об Аве болело ее сердце, и она действовала, подчиняясь голосу сердца. Я полагаю, что с учетом личной ситуации – серьезная семейная травма, а также переживания, связанные с раскрытием реальной личности Лизы Бакридж, – предъявление ей обвинений не даст никаких результатов. Она в высшей степени сожалеет о своих действиях, объясняемых ограничением способности выносить правильные суждения, что было вызвано эмоциональным утомлением и неправильно понятым чувством преданности человеку, которого она считала лучшим другом.
– Она серьезно повредила моему расследованию, – говорит Брей. – Шарлотта Невилл – опасный убийца.
– Это не она, – в тысячный раз говорю я, несмотря на предупреждающий взгляд юриста. – Это Кейти. Кейти жива. Ее тело не было найдено. Она – мать Джоди. Я все время вам это повторяю. Если бы вы видели Лизу, вы бы знали. Она убеждена.
– Я уверена, что она убеждена, – кивает Брей. – Возможно, она верит, что так оно и есть. Может быть, мы имеем дело с раздвоением личности. Возможно, теперь она – Шарлотта и Кейти. Но мы тщательно обыскали дом Амелии Казинс – ничто там не вызвало у нас подозрений. Но мы нашли свидетельства того, что там побывала Шарлотта. Кассета с ее и Кейти инициалами на кровати Амелии и большая раковина. Лиза поехала в какой-то прибрежный город, Мэрилин?
– Я не знаю, – отвечаю я. На кончике языка у меня Скегнесс. – Но возможно, Кейти оставила эти вещи там как послание Лизе? Я не могу называть ее «Шарлотта». Для меня она Лиза.
– Или их могла оставить Шарлотта – как фальшивую наводку.
– Вы говорили с Амелией Казинс?
– Ее и Джоди телефоны выключены или вне зоны прохождения сигнала. Мы знали, что они обе в отъезде. Амелия сказала, что, возможно, присоединится к дочери, которая находится в Испании на финке[20]. Это не вызывает никаких подозрений. – Брей наклоняется над столом. – Я пытаюсь проявлять к вам терпение, Мэрилин. Но вы должны согласиться, что своими действиями вы могли поставить под угрозу жизнь Авы. А может быть, еще и жизни Амелии и Джоди Казинс. Ваш долг – помочь нам.
– Хотя моя клиентка убеждена в справедливости ее версии, она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь вам. – Голос адвоката звучит бесстрастно. Спокойно и размеренно на фоне раздражения Брей и моей усталости.
– Давайте еще раз. С самого начала. Все подробности. Вероятно, мы что-то упустили. Давайте еще раз пленку.
Я издаю протяжный вздох. День обещает быть долгим.
Я предполагала, что дом стоит на берегу. Ребенком в те долгие часы, когда я предавалась фантазиям о приезде сюда с Кейти, цеплялась за единственную надежду в моей беспросветной жизни, я всегда воображала, что входная дверь открывается прямо на песчаный пляж, залитый солнцем, как на тропическом острове, а не на английском курорте, где воздух пахнет солью и дешевой жареной едой. Дом стоит даже не в городе, а уже за его пределами. Подъездная дорожка больше напоминает тропинку, впереди вырисовываются очертания дома. Он фасонистый, большой и почти в стиле ар-деко. Выглядит более современно, чем должен бы, судя по его возрасту. Когда его построили? Может быть, в 1920-е? Я останавливаюсь, взвешиваю имеющиеся у меня варианты. Входная дверь не будет заперта. Чего она опасается? Что если я позвоню и она придет открывать, то я всажу нож ей в грудь, прежде чем она скажет хоть слово? Такое предположение не совсем уж неверно, но я не собираюсь наносить ей смертельную рану. Я хочу только обезвредить ее, чтобы гарантированно найти Аву.
С того места, где я стою, чуть правее здания, я ищу взглядом какие-нибудь признаки камер наблюдения. Не вижу ни одной. Может, у нее есть камера над дверью, тогда она будет знать, когда я появилась. Черные лужи окон во мраке не выдают никакого движения за ними. Может быть, изнутри за стеклами опущены жалюзи или задернуты шторы. К задней двери не подойти – сад огорожен высоким забором. Она не оставила мне выбора. Либо войти, следуя ее инструкции, либо уйти и вызвать полицию. Если я войду, она попытается меня убить. Если уйду, она убьет Аву. Кейти – режиссер-постановщик. Кейти – великий составитель планов.
Руки у меня вспотели. Я знаю: Ава здесь. Ава и Кейти ждут меня. Она обещала отпустить ее, убеждаю я себя. Не Ава ей нужна. Я думаю о Даниеле. О том, что сделала. О том грузе, который несла все эти годы. Спасение Авы – вот единственное, что имеет значение. Если мне придется при этом умереть и покончить со всем этим, значит так тому и быть. И все же я вытаскиваю нож, крепко держу рукоятку.
Я иду по подъездной дорожке в эту пугающую тишину, где только шелест капель дождя по листьям кустарника да хруст гравия у меня под ногами. Я стреляю глазами в одну, другую сторону, ищу чего-нибудь или ничего не ищу. Невидимую угрозу. «Сразу она тебя не убьет, – убеждаю я себя. – Она хочет поговорить. Ей нужно восполнить пробелы. В этом мое преимущество. Я знаю». Если мне удастся застать Кейти врасплох, вонзить нож в ее тело, одолеть ее, то у меня появится шанс.
К ярко-белой входной двери ведут три бледные ступеньки, я делаю глубокий вдох, поднимаюсь и распахиваю дверь. Осторожно переступаю через порог, оставляя дверь открытой. Внутри холодно, и, хотя деревянные доски пола отшлифованные и гладкие, ощущение пустоты, заброшенности сразу же возвращает меня назад во времени – в дом на Кумз-стрит. Несколько картин, современное абстрактное искусство, все еще висят на стенах, у одной – туалетный столик, но это забытые предметы, неухоженные. Более дорогие, чем мусор в полуразрушенном доме на Кумз-стрит, но такие же. Время замкнулось в самом себе. Нет, поправляю я себя. Время всегда замкнуто в себе самом, прошлое – как тени, от которых мы не в силах отделаться, а теперь я чувствую, как время окружает меня, собираются призраки, чтобы меня задушить. Кейти, Даниель, Тони, мама.
Я в большой открытой передней, можно сказать – комнате, из-за отсутствия мебели она кажется еще больше. На окнах опущенные жалюзи, внутрь снаружи проникают только осколки серого света. Я слышу собственное дыхание. Что теперь?
Делаю шаг вперед, еще один. Никто не прячется в углах. Здесь никого нет. Что мне – подняться наверх? Где следующая наводка, Кейти? Чего ты ждешь от меня здесь?
Она появляется так неожиданно – призрачная фигура передо мной, что я охаю и делаю шаг назад. Кейти, но такая, как была в детстве. Призрак моей Кейти на нижней ступеньке. «Что такое?» У меня хватает времени, только чтобы эта мысль мелькнула в моей голове, и тут пол каким-то образом уходит из-под моих ног.
«Дом волшебника, ты помнишь? – слышу я голос Кейти у себя в голове. – Полно всяких фокусов».
И я вошла прямо в него. Тупоумная, глупая Шарлотта. Я чувствую сеть вокруг меня, а потом сильный удар головой о бетон, и мир вокруг чернеет.
Мой телефон они оставили у себя, но меня хотя бы выпустили.
– Спасибо, – говорю я. Саймон Мэннинг ждет меня в машине. «Во что ему обошелся адвокат сегодня?» – спрашиваю я себя. Я чуть не плачу от благодарности. – Они еще могут предъявить мне обвинение, но пока я свободна. Я им сказала, что буду в отеле. Это ничего?
– Конечно. Садитесь. – Он смотрит мимо меня на Брей, которая вышла и закурила сигарету. – Не волнуйтесь. Она не станет скрываться.
– Уверена, не станет. У нас люди сейчас просматривают записи с камер видеонаблюдения на вокзале и автобусной станции – ищут Шарлотту. Надеюсь, найдем что-нибудь, и это поражение не будет стоить нам новых жизней.
Я их слышу, но не слушаю. Кое-что другое привлекло мое внимание. Другая машина, припаркованная незаметно на противоположной стороне дороги, темная фигура за рулем. Ричард.
– Я хочу только в душ и уснуть, – бормочу я, поворачиваясь к ним. – Мы можем ехать?
Ричард. Только этого мне не хватало! Откуда он узнал, что я здесь? Он не выходит из машины, но, когда мы трогаемся, трогается и он.
– Кто-нибудь знает, что меня задерживала полиция? – Я стараюсь, чтобы мой вопрос прозвучал невзначай.
– Боюсь, что все. – Саймон смотрит на меня. – Об этом сообщали в новостях.
Я издаю стон и откидываюсь на спинку кресла.
– Каким образом?
– Это не Брей. Она не хотела выдавать эту информацию, рассчитывала, что Лиза сама выйдет на связь. Думаю, это Карен Уолш, самодовольная сука. Не волнуйтесь, она уже уволена.
– Спасибо, – говорю я. В боковом зеркале я вижу машину Ричарда – он едет за нами, держится вблизи, но не очень близко.
– Я тоже без дела не сидел, – начинает Саймон. – У меня работает целая команда бухгалтеров-криминалистов, адвокатов и частных детективов – изучают семейство Баттен, а в особенности – что Кейти сделала с их активами. Оказалось, там целая гора бумаг. Лица, спрятанные за сетью офшорных компаний и счетов. Они были люди не бедные, но их состояние никак не требовало таких сложных бухгалтерских манипуляций. В любом случае такая гора бумаг говорит мне об одном: кто-то что-то скрывает.
– Например, тот факт, что владелец жив?
– Именно.
– Скегнесс, – вспоминаю я. – У семьи Кейти был дом в Скегнессе. Я думаю, Лиза туда отправилась. Полиции я не сказала. Не хочу, чтобы они помчались туда и нашли Лизу, прежде чем она доберется до дома. Я знаю, это глупо, но они не…
– Все в порядке. Я верю вам. Я верю ей. Я найду… – Саймон замолкает; скосив глаза, видит, что я нервно поглядываю в зеркало заднего вида.
– Что там? – хмурится он. – Полиция?
– Хуже, – качаю я головой. – Мой муж.
Саймон, не говоря ни слова, сжимает челюсти и сбрасывает газ.
– Что вы хотите делать? Не обращайте на него внимания.
Я в панике – и не знаю почему. Не обращать внимания. Будто это так просто. Саймон продолжает сбрасывать скорость и, как только появляется место для парковки, съезжает с дороги.
– Не надо, – прошу я, в моем голосе слышится нервная визгливость, которая мне ох как не нравится. – Поедем в отель. Пожалуйста. – Я не хочу, чтобы Ричард избил его. Ричард уже и без того принес немало вреда.
– Ждите здесь. – Не посмотрев на меня, Саймон выходит из машины.
Мне хочется вжаться в сиденье, но я должна видеть, и я опускаю окно и высовываю голову. Ричард вышел из машины, он – комок ярости. Я знаю эту его позу, это выражение, когда маска сброшена.
– Ты трахаешь мою жену? – Слова звучат четко, и я вся сжимаюсь, когда он надвигается на Саймона, который беспечно идет ему навстречу. Кулаки Ричарда сжаты. Он совсем съехал с катушек. – Я спросил – ты трахаешь мою жену?
Мой желудок готов вывернуться наизнанку, рвота подступает к горлу. Он убьет Саймона, а потом вытащит меня за волосы из машины и тоже убьет.
Саймон двигается быстро, я даже не успеваю фиксировать, что происходит. Он по-прежнему не произносит ни слова, но вдруг его руки уже не в карманах. У Ричарда даже нет времени, чтобы удивиться, как на него сыплются точные удары по ребрам и животу, короткие, резкие, мощные. Он сгибается, ловит ртом воздух. Саймон, все также молча, разворачивается и ровным шагом идет к машине.
Я смотрю на него, дыхание у меня перехватывает, как у моего мужа, который лежит на асфальте в нескольких футах за нами.
– Теперь он знает, что это такое – иметь несколько сломанных ребер, – спокойно произносит Саймон, а машина уже урчит под нами.
– Где вы этому научились? – спрашиваю я. – И не дадите ли мне урок?
Я впервые толком вижу его руки. Грубая кожа. Задубевшая за долгие годы.
– Я никогда не сидел в тюрьме, – отвечает он, возвращаясь на главную дорогу. – А надо бы. Почему, вы думаете, я умею находить нужных мне людей? Лучше всего это делают те, кто научился дистанцироваться от своего прошлого. Кто научился скрывать источник своего дохода. Мы знаем эти трюки.
– Мы должны найти Кейти, – говорю я. – Полиция этого не сделает. – Я смотрю на тучи, собирающиеся на небе. – И должны действовать быстро.
Я чуть не смеюсь, когда открываю глаза и вижу ее. Конечно. Я должна была знать. Глупая Шарлотта всегда на шаг позади. Волна тошноты подкатывает к моему горлу, в голове пульсирует, когда я пытаюсь подняться.
– Ты упала и сильно ударилась головой, – улыбаясь, произносит она. – Дверь-ловушка. Одна из маленьких хитростей моего дедушки. Как сделать так, чтобы человек исчез. Чуть погрубее моих методов, но эффективно. Ты только отчасти приземлилась в сеть, а потом выпала. Я забыла, какая ты неловкая.
Как же я не видела этого прежде? Ее улыбка. Это изящное движение – она заправляет пряди волос за уши. Несмотря на все мое настороженное отношение к миру, я думала, что угроза будет исходить от чужих людей. Газеты. Мое внимание было направлено в другую сторону, а змея тем временем пробралась прямо в мое гнездо.
Горло у меня саднит, тело как свинцом налилось. Кейти дала мне что-то, таблетку, которую засунула мне в рот. Мне кажется, она застряла у меня где-то в пищеводе. Темно, и я прищуриваюсь в темноте, когда она включает маленькую настольную лампу:
– Так лучше.
Из дальнего угла доносится стон, и, хотя в глазах у меня туман, я вижу ее. Мою детку. Мою Аву. Она лежит на грязном матрасе на полу, руки и ноги у нее связаны, во рту кляп. Глаза широко раскрыты, в них слезы, и мне хочется броситься к ней и обнять. Я смотрю на нее, хочу сказать ей, что все будет хорошо, но я не подарю Кейти этого удовольствия. Я должна оставаться сильной. Единственный шанс победить ее – это снова стать Шарлоттой. А Шарлотта была крута. Она не позволяла людям прикасаться к ее сердцу.
– Ты сказала, что отпустишь ее.
Мой язык заплетается, не речь, а какой-то шурум-бурум; слова, которые так ясно звучали в голове, достигнув рта, теряют свою форму. Что за говно она дала мне? Я пытаюсь шевельнутся и только теперь замечаю, что она пристегнула меня к стулу наручниками с мягкой прокладкой. Словно что-то из секс-шопа. Я думаю, не в отключке ли я, но она смеется. Серебряный колокольчик любопытствующей Алисы в Стране чудес – этот звук так очаровывал меня когда-то. Теперь мне хочется ударить ее в горло, чтобы заглушить этот звон.
– Смешные, правда? Но я не хочу, чтобы остался хоть малейший след. Не могу допустить, чтобы, когда это закончится, у тебя был такой вид, будто ты побывала в переделке.
Моя голова слишком тормозит, чтобы признать панику где-то в глубине моей системы, вместо этого я думаю о своем ноже – где он? Наконец я вижу его – на длинной скамье, на которой стоит что-то вроде гроба. Гроб? Так вот что она придумала для меня? Похоронить меня заживо? Кейти, Кейти, в какую игру ты играешь? Я оглядываюсь. Окон тут нет. Под землей, мы под землей. В углу стоят странные часы, цифры на них не в том порядке. В другом углу какое-то устройство с камерой. Стеклянный ящик в человеческий рост.
– Здесь мой дедушка работал над своими фокусами, – говорит Кейти, она откидывается спиной на стол, я вижу мой нож у ее узкого бедра. – Потайное место. Он просто был параноиком в том, что касалось его идей. Он заработал состояние на иллюзиях, которые демонстрировались магами на сцене. Местечко полностью звуконепроницаемое, как ты видишь. Но мне все же пришлось сунуть Аве в рот кляп. Она не переставала кричать, звать на помощь. У меня от ее крика голова разболелась, и я сомневаюсь, что это пошло ей на пользу.
Я загипнотизирована ею. Кейти. После стольких лет. Я бы ее никогда не узнала, но, думаю, она этого и хотела. Она проделала большую работу. Большую. Ее нос стал чуть меньше, похож на кнопку. Я бы ей этого никогда не сказала, но в детстве ее нос был великоват для лица. Он низводил ее из красавиц в хорошенькие. Может быть, это помогло ей в суде. Никто не хочет верить девочкам-красавицам, а вот хорошенькие – они безобидные.
– Отпусти ее, – снова бормочу я. – Ты сказала, что отпустишь.
– Давай не будем забегать вперед.
Она улыбается, в ее ярких глазах сверкают искорки. Кейти полностью перешла в игровой режим. Она толкает гроб, у которого сидит, и тот распадается пополам. Это никакой не гроб. Трюк иллюзиониста.
– Я его никогда не любила, если ты помнишь. Господи, какой он был скучный! Старый, иссохший, умирающий. Но теперь я уважаю его скрупулезный ум. Я выработала в себе привычку обращать внимание на детали. Мне с трудом удалось уговорить мать не продавать этот дом. Но потом я много лет верховодила ею, так ведь? – Она смотрит на меня, в ее глазах что-то вроде приязни. Сожаление? – Мы ведь должны были оказаться здесь, – тихо говорит она. – Правда? – Голос ее становится тверже. – Если бы ты все не уничтожила. – Она делает глубокий вдох. Контрольный вдох. – Но мы теперь здесь. Глазам своим не верю. Я так долго этого ждала.
Мир снова вращается. Это сотрясение или таблетка, которую она мне дала. Темнота снова смыкается надо мной, и я понимаю, что это уже не имеет значения. Что бы это ни было, я сейчас вырублюсь. Голова моя слишком тяжела, мне ее не удержать, и она падает на грудь. Лицо Кейти тает передо мной.
– Шарлотта? – Ее слова доносятся до меня из-под воды. – Шарлотта? О, черт побери, ты прежде была крепче.
И я снова исчезаю.
– Спасибо. Это здорово. – Саймон отключает телефон. – У нас есть адрес.
– Вы шутите? – Я сажусь прямо, вся усталость, все разочарования уходят.
– Ее дедушка по материнской линии – Гарольд Артур Миклсон. – Он в качестве доказательства посылает мне по столу лист бумаги, на котором нацарапал адрес. – Скегнесс.
– Черт возьми! – Я беру лист бумаги, смотрю. – Молодцы ваши люди.
– Мои люди лучшие, но теперь пришло время обратиться к полиции.
В кабинете Саймона жарко, мы сидим здесь вдвоем с ним, ждем звонков с того времени, как приехали из полиции, и я вижу капельки пота на его лбу. Мы провели здесь два долгих часа. Словно вечность. Все мое тело болит от напряжения.
– Лиза в беде, и мы оба знаем это, – говорит он. – Если эта Кейти прибегла к таким ухищрениям, чтобы заманить ее туда, то Лиза против нее бессильна.
– Согласна. Я позвоню Брей.
Я беру мобильник, который он мне дал, пока мой в полиции, но Саймон качает головой.
– Не вы. Вас они не будут слушать.
– Отлично. Звоните вы.
Мне все равно, кто позвонит, лишь бы они выслушали. Он набирает номер, а я нервно постукиваю подошвой под столом.
– …нет, это не имеет никакого отношения к Мэрилин. Она приняла таблетку и пошла спать. Я стал выяснять про Кейти Баттен, чтобы удовлетворить собственное любопытство. Да, это преимущество богатого человека, но я теперь делюсь своей находкой, так что сэкономил ваши средства. Вы как минимум должны проверить дом. Он пустой. Его явно собирались превратить в музей – он был кем-то вроде знаменитого иллюзиониста, – но этого так и не случилось. Новый владелец так никогда и не материализовался. Кто-то спрятался за целой горой бумаг, детектив Брей, и, Кейти это или нет, я думаю, велика вероятность того, что Лиза там, в Скегнессе. Это место, о котором наверняка она говорила с Кейти. Дед Кейти умер немного ранее в тот год, и если они собирались убежать вместе, то пустой дом был для этого, вероятно, лучшим местом, там можно было спокойно спрятаться на день-два. Кому повредит, если вы через десять минут отправите туда двух полицейских?
Наступает долгая пауза, наши глаза встречаются. Наконец он торжествующе кивает.
– Спасибо. Да, сделаю. И спасибо еще раз.
Снова долгое ожидание, мы сидим молча, напряжение искрит между нами. Я спрашиваю себя, понимает ли он, что влюблен в Лизу. Он считает, что делает все это, чтобы подтвердить верность своего первоначального суждения, чтобы его увлечение, ухаживание, встречи выглядели не так плохо, как сейчас, ведь это досаждает ему. Нет, здесь что-то большее. Им движут более глубокие чувства, хотя он еще не знает этого. Я тоже люблю Лизу, хотя и знаю все о ее прошлом. Это истина, с которой мне тоже придется примириться. Кто-то может совершить ужасный, непростительный поступок, но ты его прощаешь, если любишь.
Наконец Брей звонит. Саймон слушает, потом, после нескольких формальных минут, разговор прекращается. По его сутулым плечам я понимаю – хороших новостей нет.
– Там никого нет. Дом пуст. Единственная странность – входная дверь не заперта. Они хотят связаться с владельцем и вызвать утром мастера по замкам, но никаких свидетельств того, что там кто-то прячется, что там Ава, они не нашли.
– Они что-то упустили, – говорю я. – Она должна быть там. Я это нутром чувствую.
– Они ищут убийцу. – Он садится на свой стул. – Они все обыскали. Их там нет. Мы вернулись туда, откуда начали. Будем надеяться, что поиски Амелии Казинс дадут что-нибудь. До этого мы ничего не сможем сделать. Бегать, как курицы с отрубленными головами, без всякой информации – ни к чему не приведет.
Я смотрю на бумагу с адресом, которую все еще держу в руке. Что бы он ни говорил, они что-то упустили. Какую-то наводку как минимум. Кейти заманила Лизу в этот дом. Она сделала это не просто так.
– У вас усталый вид. Может, вам лучше подняться к себе, принять душ и отдохнуть! Поесть что-нибудь, если сможете. Если Брей решит приехать и спросить, что у меня на уме, вероятно, ваше нахождение здесь может быть неправильно понято.
Я все еще смотрю на бумагу.
– Вы правы, – слабо улыбаясь, отвечаю я. – Поздно, и голова ужасно болит. Может, прилягу на часок – станет получше. – Я беру со стола мобильник. – Ваш номер здесь есть? Я отправлю вам сообщение, если придумаю что-нибудь полезное.
Саймон кивает, говорит мне, что все будет хорошо, – так мужчины утешают женщин, словно мы дети и сами не знаем, что часто все кончается плохо, словно так нас можно защитить от всего зла, что есть в мире, немалая часть которого приходит к нам именно от сильного пола. Я устала быть жертвой. Я устала зависеть от мужчин. Устала ждать.
– Я думаю, что тут же свалюсь, – бормочу я, подходя к двери. – Но если надумаете что-то – звоните.
– Непременно, – отвечает он.
Я дожидаюсь, когда он отвернется и, перед тем как выйти, быстро беру кое-что еще со стола рядом с его кофейной чашкой.
Несколько минут спустя я уже в его машине, забиваю адрес деда Кейти в его люксовый навигатор. Я не дура и знаю, полиция ведет наблюдение за моей машиной, припаркованной перед отелем, поэтому я вышла через заднюю дверь, мимо кухонь на парковку для персонала. Никто не охранял машину Саймона. Как скоро он обнаружит, что я взяла со стола ключи от его машины? Я не дам пропасть Лизе. Скегнесс всего в часе езды, может, чуть больше, но в такое время, наверное, меньше. Я не буду ждать, когда придет спаситель-мужчина.
В горле у меня саднит, я чувствую боль, открывая глаза, хотя тут почти нет света.
– Выпей это, – говорит Кейти, и я делаю большой глоток. От жжения кашляю и выплевываю. Не вода. Несколько секунд думаю, что это кислота или что-то летальное, но тут включается память. Водка. Аккуратно. Дешево. Шок приводит меня в чувства, я трясу головой, несмотря на боль.
Кейти делает глоток и корчит гримасу:
– Никогда не могла понять, как ты это пьешь.
– Водка делала то, что от нее требовалось, – отвечаю я.
– Тебе всегда нравилось быть в отключке. Гасить свою энергию.
Я смотрю в сторону матраса, и Кейти видит мою тревогу. Ава накрыта одеялом с головы до ног. О боже, нет, пожалуйста…
– Не волнуйся, она жива. – Кейти поворачивает голову. – Пошевелись для матери, Ава, дай ей знать, что ты жива.
Одеяло двигается, и я слышу стон. Я рада услышать в нем злость, а не только ужас. Моя девочка!
Кейти заговорщицки наклоняется ко мне:
– Она тоже хлебнула водки.
– Когда ты ее отпустишь? – спрашиваю я. Язык теперь слушается меня, но я специально говорю неразборчиво. Пусть думает, будто то, что она мне дала, все еще действует. – Ты сказала, отпустишь.
– Сказала, да? – Кейти подтаскивает стул поближе ко мне. Вся пластическая хирургия, к которой она прибегла, – это одно дело, но почему я не узнаю этих глаз? Чрезмерно яркая, искрящаяся радость от встречи с миром тронута безумием, я должна была разглядеть его еще тогда. – Но люди нередко передумывают, правда, Шарлотта?
– Я знаю, что нарушила наш договор, – говорю я. – Я прошу прощения за то, что подвела тебя. Прошу прощения, что вызвала полицию. Но это сделала я, не Ава. Это не имеет никакого отношения к Аве.
– Ты предала меня и даже не знаешь этого. Я любила тебя, а ты меня предала. – Слезы собрались в уголках ее глаз. – И ради чего? Ради этой жизни? Мы могли бы иметь все. Мы могли бы купаться в великолепии. А посмотри на себя. Такая жалкая мышка.
Я позволяю голове упасть, делаю вид, что тщетно пытаюсь ее поднять, но не могу удержать. Ее слова звучат в моей голове.
– Что ты имеешь в виду? Я даже не знала этого.
– А что ты помнишь, Шарлотта? – шепчет Кейти, с силой запрокидывает назад мою голову и вливает водку в мое саднящее горло.
– Я не помню… – Да, я сделала это, что мне еще помнить? Я всю жизнь пытаюсь забыть. Не хочу об этом думать. Никогда.
– Конечно помнишь, – мурлычет она. – Только помнишь неправильно.
Кейти ничуть не огорчилась, увидев Даниеля. Он робкий и приставучий, но в конечном счете усаживается на пол с Кроликом Питером и играет со старыми кирпичами, которые принесла с улицы Шарлотта. Но его глаза широко раскрыты, опасливы, и Шарлотте не хочется смотреть в них. От них у нее что-то переворачивается внутри. Наверное, лучше было оставить его дома.
Она выпивает еще водки, а Кейти достает новую маленькую бутылку и две таблетки, которые украла у матери, – какие-то антидепрессанты, от тревожных состояний.
– Хранила их для специального случая, – с улыбкой говорит она. – Давай поймаем кайф вместе.
– Поиграй со мной, Шаррот, – просит Даниель, осторожно устанавливая один кирпич на другой. – Я строю пожарную станцию.
– Я разговариваю с Кейти, – отвечает Шарлотта, берет таблетку и глотает, запивая водкой. – Играй сам. На` вот, выпей. Она держит для него бутылку, малыш делает маленький глоток, но тут же отталкивает ее. Он кашляет и, кажется, вот-вот заплачет, но сдерживается. Может быть, он уже знает, что быть плаксой в этой семье бесперспективно. Может быть, он уже хорошо знает Шарлотту и понимает, что она его не похвалит.
– Невкусно, – морщится он.
Его реакция почему-то удовлетворяет ее.
– Тогда заткнись и играй потихоньку.
Шарлотта рычит и не смотрит на него. Не хочет его жалеть. Она хочет жалеть только себя.
Кейти пребывает в возбужденном состоянии, а перед глазами Шарлотты мир начинает осуждающе раскручиваться. Они выпивают еще, и Кейти проигрывает их записи на своем розовом двухкассетнике, музыка во влажном, холодном доме звучит с металлическим лязгом. Сквозь разбитое окно внутрь проникает ветерок, и Шарлотту пробирает приятная дрожь.
– Не могу поверить, что мы делаем это, – говорит Кейти.
– Делаем что? – Шарлотта с трудом сосредотачивается. Но ей хорошо, ее согревает химическое тепло изнутри. Она больше не чувствует боли там, внизу, последствий прошедшей ночи. Немножко только пульсирует. Даже ее злость, кажется, сникла. Кейти прижимается к ней, делает еще глоток водки, потом передает ей бутылку.
– Наш договор! – Кейти прижимается еще плотнее. – Ты поэтому его привела? Мы сделаем это сегодня!
Шарлотта хмурится. Она поэтому его привела? Она хочет этого?
– Он просто привязался ко мне, – отвечает она. – Я ничего еще не украла. У меня нет денег.
– У меня есть все, что нам нужно. И мы убежим в дом моего деда, спрячемся там на пару дней. Я знаю идеальное место. – Кейти сжимает ее руку. – Давай напьемся и сделаем это. Потом мы пойдем и прикончим мою мать, когда она днем вернется домой. И тогда мы будем свободны! Бонни и Клайд!
Шарлотта задумывается на секунду. Она ничего так не хочет, как убежать вместе с Кейти. Больше не будет Тони. Не будет матери. Она смотрит на Даниеля, который что-то объясняет Кролику Питеру. Она его ненавидит. И знает, что ненавидит.
– Может, мы просто убежим? – произносит она заплетающимся языком. – Забудь все остальное говно. Ну их в задницу!
– Они меня никогда не отпустят. – Язык у Кейти тоже заплетается. – Моя мать, если сможет, будет держать меня вечно. – Она кладет свою сладко пахнущую голову на плечо Шарлотты. – И мы заключили договор. «Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману». Помнишь?
– Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, – бормочет Шарлотта. – Давай сначала напьемся. – Она не хочет думать об их плане. Это была игра, которая теперь кажется слишком реальной. – Я хочу исчезнуть и никогда их не видеть.
Когда таблетки начинают действовать, они действуют сильно, и на миг Шарлотту охватывает слепая паника, что она приняла слишком много. Она то погружается в темноту, то выходит из нее, ее окружает какой-то туман, почти выдергивает ее из ее тела.
– Что это? – пытается произнести она, и ей на мгновение кажется, будто Кейти улыбается и сияет, глядя на нее, а потом она приваливается к стене и засыпает. Она теряет счет времени, сознание то покидает ее, то возвращается к ней. Все как в тумане.
– Шаррот? – Лицо Даниеля, неожиданно крупное, появляется перед ней. Его глаза, глаза Тони, заполняют поле ее искаженного зрения. – Плохо, Шаррот…
Ему плохо или он у нее спрашивает, плохо ли ей? Так или иначе, она его не хочет видеть. Не хочет о нем думать.
– Заткнись, Даниель, – бормочет Шарлотта, хотя ее слова цепляются за язык. Слишком много. Она выпила слишком много с этими таблетками. Она закрывает глаза, хотя и чувствует, как Даниель дергает ее.
«Это все его вина, – говорит голос в ее голове. – Точно. Магазин горячей пищи – обжорка. Твоя мать больше тебя не любит. Тони и его ремень. Ничего этого не было, пока он не родился. Они не понимали, как мало любят тебя, пока не полюбили его, и вот это самое главное. Это все его вина».
Шарлотта с трудом открывает глаза, этот голос сбивает ее с толку. Он в ее голове; наверно, это собственный ее голос. Даниель по-прежнему перед ней. Его она тоже видит как в тумане. Она давала ему еще выпить? Она не помнит. Может быть. Она не помнит, сколько выпила сама. Это все его вина? Да, думает она. Да, это так. Так говорит голос в ее голове, но он только ребенок и не может быть виноват. У него испуганный вид, он сосет уголок уха Кролика Питера. Она не хочет, чтобы вид у него был испуганный. Что-то откликается внутри ее.
Голос в ее голове продолжает звучать, напоминая обо всей любви и заботе, которые уделяет ему мать, и обо всей боли, которая достается ей. Если что-нибудь плохое случится с Даниелем, накажут ли за это маму, как она того заслуживает? Это то, чего она хочет. Да, она этого хочет, но в то же время и не хочет. Она не знает, чего хочет. Она хочет вырубиться. Уснуть. Забыть обо всем. Но голос не замолкает, укалывает ее мозг изнутри: «Он маленькое говно, и ты это знаешь. Он избалован. Он выродок. Из-за него они и бьют тебя».
Все чернеет, покрывается туманом… «Сделай это, попробуй, сдави его шею, и все станет лучше». Шарлотта видит свои руки на шее Даниеля, чувствует его мягкую кожу под пальцами, голос в ее голове бушует, а его маленькие глаза широко раскрыты, и она не очень понимает, что происходит. Снова чернота. Она здесь и в то же время не здесь. Она делает это и в то же время не делает. Мозг ее плохо работает, а тело не слушается. В какой-то момент она слышит звук удара кирпичом. А потом ничего – она плывет в темноте.
Потом Шарлотта открывает глаза, теперь она ясно видит, но голова вот-вот взорвется, а желудок бурлит, готовый пролиться наружу рвотой. Что за говенные таблетки принимает мать Кейти? Она больше не хочет их, никогда больше. Кейти свернулась рядом с ней, прижалась к стене, ее ноги раздвинуты, это не похоже на Кейти.
– Кейти? – Мир снова начинает слегка кружиться, и тошнота снова подступает к горлу. – Кейти, ты спишь?
Ее взгляд привлекает Кролик Питер, валяющийся на полу у ее ног. В памяти вдруг вспыхивает: руки, шея, Даниель. Сон? Тошнота проходит, но накатывает какая-то холодная волна. Страх. Краем глаза Шарлотта видит ботинок. Нога совсем неподвижная. Она не хочет смотреть; ох, она отчаянно не хочет смотреть, но ничего не может с собой поделать.
О черт, Даниель! Его лицо отвернуто в сторону, на полу кровь, и он совсем не двигается – он мертв, она знает – он мертв, и она думает, что сейчас может закричать или…
– Господи боже, Шарлотта! – Кейти садится, ее мутноватые глаза расширяются. – Ты сделала это. Значит, все же сделала.
Шарлотту трясет, все ее тело дрожит, как если бы она стояла рядом с одним из этих пневматических молотков, которые использовались на главной улице. И это такой сюр, все это такой сюр!.. «Он не может быть мертв, не может быть мертв по-настоящему, не так, как мы об этом говорили… Руки на его шее… о господи, Даниель, маленький ты говнюк, прости…» Кейти берет ее холодные руки и подносит к своему лицу.
– Посмотри на меня, Шарлотта.
Она смотрит на Кейти. Шарлотта готова смотреть куда угодно, только не на малютку Даниеля, и «боже мой, что скажет мать», потому она смотрит в идеальные глаза Кейти.
– Дело сделано, – шепчет Кейти, ее горячее дыхание на ее холодной щеке. Даниель никогда больше не будет дышать, о черт, черт! Кейти нежно целует ее в открытый рот. – Ты сделала это. Это начало, Шарлотта. Мы можем стать свободными! Не могу поверить, что ты это сделала. О, Шарлотта, ты мой герой. Теперь назад пути нет. Следующая – моя мать. Потом мы убежим. Мы полетим, как ветер. Только мы. Ты да я, навсегда. Возврата нет.
Зубы Шарлотты начинают отбивать дрожь. Это не может быть по-настоящему, то была только фантазия, сумасшедшая игра. Все слишком ярко, слишком по-настоящему, но в то же время и сюр. Возврата нет.
– Мне сначала нужно домой, – слышит она свой голос. – Чтобы все выглядело нормальным. Если мать дома, я скажу, что пойду поищу Даниеля. Потом приду к тебе. Они о тебе не знают. Они не будут искать меня у тебя. – Как она может говорить таким нормальным голосом, таким спокойным? – Мы покончим с твоей матерью и убежим, да?
Она целует Кейти в ответ, хотя во рту у нее едкий и горький вкус. Гнилой.
– Через полчаса? У меня?
Шарлотта кивает. Ей необходимо выбраться отсюда. Где теперь ее злость? Куда она вся ушла? «В твои руки на тоненькой шее Даниеля, вот куда она ушла, о черт, и нет пути назад!»
– Я тебя люблю, – говорит Кейти с улыбкой, когда они выбираются из дома на прохладный октябрьский воздух.
– И я тебя люблю, – отвечает Шарлотта, ее улыбка – нездоровая гримаса. Может, она и в самом деле любит Кейти. Любит. Но теперь все поломано. Она поломана. Даниель поломан так, что не исправить, никогда, о господи, господи! – Встретимся через полчаса.
Они расходятся, и Шарлотта знает: она больше никогда не увидит Кейти. Вот так, как сейчас, больше не увидит. За углом ее рвет, водка и желчь проливаются на землю, и она остается пустой. Выпотрошенной.
Она оглядывается на дом: развалина, нелюбимая и недостойная любви. Она не хочет оставлять Даниеля одного в обществе только Кролика Питера. Ему будет страшно. Он не поймет. «Он мертв, тупая ты вонючая лоханка, он больше никогда ничего не поймет из-за тебя, твоих таблеток, из-за тупого голоса в твоей голове, и твоих тупых рук, и твоей тупой злости. Он никогда ничего плохого тебе не делал, не водил тебя в обжорку и не делал того, что сотворил с тобой прошлой ночью Тони». Почему это стало так ясно только теперь? Почему она всегда на один шаг позади?
Она знает, что ей надо сделать. Единственное, что она теперь может. Возврата нет. Она бежит быстрее, чем когда-либо прежде, бежит до самого вокзала. Там есть таксофон. От прохладного воздуха у нее саднит в груди. Голова все еще кружится от водки, таблеток и отупляющего шока, но ее дрожащие пальцы нажимают «999».
«Прости, Кейти, – думает она, повесив трубку после разговора. – Прости меня, пожалуйста, Кейти.
Прости меня, пожалуйста, Даниель…»
Ну почему она не может заплакать? Почему не может умереть? Вместо этого Шарлотта на негнущихся ногах идет домой и ждет, пока за окном не раздается вой сирены. А вскоре мама начинает выть, отталкивая от себя Тони.
Когда ее уводят в полицейскую машину, она не оглядывается.
Возврата больше не будет, никогда.
Я останавливаюсь на пустынной дороге вдали от дома – черный силуэт в темноте впереди, – достаю фонарик из бардачка машины. Пока не включаю его, осторожно иду по неровной тропинке. Ног своих я не вижу, свет уличных фонарей не пронзает здесь тяжелую тьму ночи. Дождя нет, но воздух влажный и тяжелый, давит, тучи висят низко, просели под собственной тяжестью. Я сворачиваю на подъездную дорожку, никаких авто не вижу, и, уж конечно, ничего похожего на полицейскую машину, и на сей раз я благодарна правительству за все урезания бюджета. Свет в доме не горит. Никаких признаков жизни. Если они здесь, то Кейти убрала с глаз ту машину, которой пользуется. Не колеблясь и не давая себе времени испугаться и повернуть назад, поднимаюсь по ступенькам. Ни полицейской ленты, ни доски, приколоченной к двери. Никаких признаков того, что полиция отнеслась к этой информации серьезно.
И когда я открываю дверь, то понимаю почему. Дом пуст. Его душа пуста. Я включаю фонарик – желтый просвет в черноте. Видеть здесь особо нечего, деревянные доски пола и бледные стены, а потом широкая современная лестница с площадкой для следующего пролета, который ведет на второй этаж. Я не слышу ничего, кроме гудения собственного тела в ушах.
Мебели практически никакой, большинство комнат пусты, но, по мере того как я просматриваю все снизу доверху, мне попадаются кое-какие оставленные предметы. При виде неотражающего зеркала в одной из комнат я вздрагиваю. Потом вспоминаю: иллюзионист. Он сделал его для какого-то трюка или повесил здесь, чтобы пугать гостей? На встроенном книжном шкафу в одной из гостиных еще остаются какие-то книги. В шкафах на кухне посуда. Если здесь собирались делать музей, то где все остальное? Заперто где-то? И уж конечно, все здесь как-то пресно и современно – это не привлечет посетителей. Такой дом мог принадлежать банкиру или бизнесмену. Не фокуснику.
Я возвращаюсь в переднюю, методически обшариваю лучом фонарика все вокруг. Ковер на полу. Что-то похожее на старый проектор на стене над дверью в деревянном ящике, покрашенном в белое под цвет стен, – попытка скрыть его с помощью иллюзии. Хитро`. Яблоко от яблони. Но пока никаких наводок.
Я нахожу дверь в подвал, пройдя через какое-то помещение – вероятно, подсобное в прежние времена. Осторожно открываю дверь, прислушиваюсь – есть ли тут хоть какие-то признаки жизни. Ничего. «Полночную тишь потревожить не смеет даже юркая мышь»[21]. Меня пробирает дрожь. Я взрослая женщина. Это всего лишь подвал. Я уже собираюсь спуститься вглубь, когда у меня в кармане оживает телефон. Черт! Саймон.
– Где вы, черт побери?! – спрашивает он. – Я думал, вы отправились спать. Вы взяли мою машину?
Мне кажется, что я слышу голос Ричарда, требовательный, раздраженный, и мой первый порыв – извиниться. Но я не извиняюсь.
– Я в Скегнессе. – Я говорю тихо, но звук в этом доме-склепе кажется слишком громким. – В доме.
– Где? Господи, Мэрилин, если полиция…
– Полиции здесь нет. Ни следа полиции. Но я не могу сидеть сложа руки. И этот дом – часть всей истории, я не сомневаюсь. Улика. Иначе и быть не может. Но если я ничего не найду, то сразу вернусь. Никто никогда не узнает, что я была здесь.
– Мне не нравится, что вы там одна. Жаль, что вы меня не предупредили. Я бы поехал с вами.
Совсем не как Ричард, понимаю я. Это не раздражение, это озабоченность. Монета та же, стороны разные. Ричард наряжал свою паранойю в одежды озабоченности. «Не надевай сегодня этого платья, ты же знаешь мужиков».
– Но послушайте, – продолжает он. – У нас есть кое-что. Я собираюсь сообщить об этом полиции. Амелия Казинс…
– Вы можете доказать, что она Кейти? – Дыхание у меня перехватывает, а сердце неожиданно начинает биться чаще.
– Нет, не совсем так, но в ее истории нестыковки. Если копнуть на несколько лет назад. Шито белыми нитками, и поверьте мне, ниток там много. Но дело даже не в этом.
– А в чем?
– Я думаю, – говорит он после паузы, – что Кейти выдает себя за двух других людей.
Джоди. Сучка долбанная! Сквозь мой кляп прорывается слабый всхлип. Джоди. Я ей верила. Она была моим другом. Моим лучшим другом. Голова у меня болит, я ужасно пьяна, а поэтому мне трудно думать. Нет, она никогда не была моим другом. Она была лучшим другом своей мамочки. Кейти. Девочки Б. Или как ее там.
Я знаю, что здесь умру. Я и мама – мы умрем вместе. Джоди убьет нас, потому что Джоди никакая, к херам, не Джоди, а спятившая сука! И мне так стыдно, нехорошо, и я так виновата, что мама умрет здесь вместе со мной. Я все время думаю о ребенке во мне, который тоже умрет, а он ни в чем не виноват. Может, он уже мертв. Слезы снова скапливаются у меня под веками, но я прогоняю их. Я не могу дышать, когда плачу. Я боюсь плакать. Я боюсь умереть. Я так боюсь, я хочу, чтобы мама как-то все исправила, но, думаю, она не сможет. Мне даже больше уже не стыдно. Дурацкая переписка в «Фейсбуке», кажется, была в другой жизни. С тех пор я изменилась. Дурой была.
Лицо у меня щиплет от соплей и слез, а челюсть болит от кляпа, и я ненавижу себя за беспомощность. Нужно было сопротивляться. Сообразить, что тут какой-то обман, когда я увидела ее в машине. Но все произошло так быстро, у меня в голове все смешалось. Прежде чем я успела что-то сделать, у меня на лице оказался кусок материи, а потом – темнота. А потом я пришла в себя здесь, вся в синяках и ссадинах.
Я не ненавижу маму. Я ее люблю. Я хочу сказать ей об этом. Иначе она умрет с мыслью, что я ее ненавижу. Она думает – ее все ненавидят. Лучше бы меня вырвало. Но нельзя, чтобы меня вырвало. Я задохнусь. Одеяло тяжелым грузом лежит на моем лице, я пытаюсь его стряхнуть, но не могу. Я хочу увидеть маму. Она такая крутая. Совсем не похожа на мою маму. Она пришла сюда, чтобы умереть за меня. Она так сильно меня любит. Я столько дней слышала про нее как про Шарлотту. Про мою маму, когда она еще не была чьей-то мамой. Она хотела, чтобы для меня все было лучше, и, что бы она ни сделала в прошлом, я все равно была эгоисткой, глупой, ужасной, а теперь я снова чувствую себя пятилетней. Убогая. Какая же я убогая!
Я слышу, как сумасшедшая Кейти разговаривает с ней. Она говорит о дне смерти Даниеля. Теперь, когда мама здесь, я ее больше не интересую. Я для нее ничто. Хуже чем ничто. Я была пешкой, а теперь она собирается скинуть меня с доски. Все это время в плавательном клубе, «МоиСуки», «Великолепная четверка», все это говно, что она мне наговорила про «Клуб стремных мамочек», как я равнялась на нее, как мы все равнялись на нее – все это был обман. В моей жалости к самой себе зреет пузырь злости. Как эта сука смеет так поступать с нами?
Теперь, когда мама здесь, я ее больше не интересую. В моем одурманенном мозгу бьется эта мысль. Она меня даже не видит. Я под одеялом. Когда она в последний раз по-новому связывала мне руки? День назад? Больше? Меньше? Время потеряло всякий смысл. Во всяком случае, это было довольно давно. Я шевелю пальцами – не прощупывается ли слабина. Под одеялом жарко, и я потею. Пот – это хорошо. Пот – смазка.
Мысли мои заняты совсем другим – тем, что мне сказал Саймон, – и я забываю о страхе перед подвалом. Освещаю фонариком лестницу и осторожно спускаюсь вниз. Джоди Казинс никогда не училась в Аллертонском университете. Она подала заявление, получила все документы, студенческий билет и все остальное, но ни разу не была ни на одной лекции. Ава пропала во время летних каникул, а потому полиция и не искала Джоди, чтобы задать вопросы. Вероятно, узнали ее номер у школьных друзей Авы или в плавательном клубе. Джоди дала им номер матери – всегда работает или со своим бойфрендом, – и на этом дело закрыли. В конечном счете девочки ведь не были под подозрением.
Кейти была и Джоди, и Амелией Казинс. Мама для покупки дома и оплаты счетов, мама, которая потом исчезла в своей воображаемой парижской жизни и превратилась в дочку, чтобы пролезть в жизнь Лизы через Аву. Амелию никто никогда не видел, все знали только Джоди. Я вспоминаю Джоди. Изящная, никогда не пользовалась косметикой, мальчишеское тело, крепкое, тренированное. Невысокая. Спокойная. Всегда на заднем плане. Человек видит то, что хочет видеть. Ты веришь тому, что перед тобой. Другая мысль приходит ко мне в голову. Кейти предположительно утонула. Сильная пловчиха. Она, вероятно, решила, что удача ей улыбается, когда узнала, что Ава тоже плавает. Это судьба.
Подвал заставлен всяким хламом, на всем слой пыли. У стены старая мебель. Туалетный столик, – вероятно, стоил кучу денег. Коробки со всякими безделушками. Осколки жизни, помнить которую некому. Если и есть здесь какая-то наводка, то найти ее будет непросто.
И все же меня не отпускает ощущение чего-то странного. Я шарю фонариком, заглядываю в углы, ниши, закутки. Штукатурка на одной из стен сырая и потрескавшаяся. «Это потребует ремонта», – слышу я голос Ричарда. Смотрю на стену по другую сторону, дальнюю от лестницы. Штукатурка такая же. Подхожу ближе, сдвигаю несколько ящиков, которые стоят у стены и мешают мне, меня не заботит судьба их содержимого. Почти такая же штукатурка… Но трещин нет, и поверхность чуть ровнее. Я поворачиваюсь и осматриваю пространство еще раз, теперь свежим взглядом. Оно недостаточно велико, должно быть гораздо больше. Дом иллюзиониста.
Я бегу вверх по лестнице, назад в судомойню. Набираю номер Саймона.
– Вы должны прислать сюда полицию. Немедленно. – Я пресекаю его протесты и вопросы. – Тут есть еще одна комната. Тайная комната. Где-то под землей. – От этой ясности у меня перехватывает дыхание. Они здесь. Совсем рядом. – Они там. Мне нужно их найти. Вызовите как можно скорее полицию. Мне все равно как, скажите, что я здесь с Лизой, что угодно. Пришлите сюда полицию!
Я отключаюсь, лицо у меня горит. Оглядываюсь. Дом с секретами. Здесь где-то есть дверь. Я не могу ждать, когда явится полиция и найдет ее.
Я пьяна, и у меня в организме какая-то дрянь, которая все замедляет, но я не настолько беспомощна, как думает Кейти. За эти годы я принимала разные таблетки. Для снятия тревожных состояний, антидепрессанты, валиум, от бессонницы, – какую ни назовете, все принимала. И это теперь работает на меня. Хотя Кейти и продумала все основательно, но она считает, что мне нужна такая же доза, как в мои одиннадцать лет. Не самая идеальная Кейти. Я сижу на стуле, чуть сутулясь, позволяю глазам смотреть то четко, то рассеянно. Вроде здесь, а вроде и нет.
– Ты думаешь, что предала меня, вызвав полицию? – Кейти смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Да, это было частью предательства. Но ты и до этого принесла немало вреда. Я пыталась его исправить, но ты все разрушила.
– О чем ты говоришь? – спрашиваю я.
– Ты передумала. – Она с отвращением выплевывает слова. Ее тон постоянно меняется: легкий и веселый поначалу, он вдруг становится ожесточенным и резким.
– Я знаю. Извини. Но это не вина Авы…
– Нет, ты не знаешь! Ничего не знаешь! – Я вздрагиваю, когда Кейти выкрикивает эти слова. Она приближает свое лицо к моему и шепчет: – Несмотря на то, чтó они делали с тобой, ты так и не смогла сделать это. – Она видит мое непонимание. – Ты передумала не потом. Ты передумала до. Ты не убивала Даниеля. – Она улыбается, но в глазах у нее лед. – Это сделала я. Сделала за тебя.
На мгновение все замирает. О чем это она?
– Нет, – говорю я, и мое сердце стучит как бешеное. Этого не может быть. Я убила моего маленького брата. Это факт. Это неоспоримая истина, на которой стоит вся моя несчастная жизнь. – Нет, – повторяю я. – Я помню мои руки на его горле. Все мои злые мысли. – Я замолкаю на секунду. – И миссис Джексон из магазина. Она меня видела. Она видела, чтó я сделала, пока ты спала.
– Да брось ты! – фыркает Кейти. – Миссис Джексон тебя ненавидела. И мои родители никогда не допустили бы, чтобы меня упрятали за решетку вместе с тобой. Только не их маленького ангелочка. Мамочка и папочка поговорили с ней. Они пришли к соглашению. Миссис Джексон была более чем счастлива, что тебя посадили.
– Нет… – Моя голова кружится. – Нет, это невозможно… Это не… – Какая-то бессмыслица. Баттены заплатили хозяйке магазина, чтобы та солгала в суде? – Но я помню… я…
– «Он всего лишь ребенок, Кейти. Мы ведь этого не хотели, правда, Кейти? Мы же никого не можем убить по-настоящему». – Она издевательски подражает моему голосу. – Ничего не вспоминаешь?
Ее слова задевают какую-то струну глубоко в моем подсознании. В них есть ощущение правдивости.
– Но… – Все мое существо, все, чем я была, начинает трескаться и рассыпаться. – Но я была так зла на него. Я помню свои пальцы на его горле.
– Ты помнишь то, что я вбила в твою голову. Доверчивая Шарлотта. Всегда жертва. Ты была потеряна. Ты думаешь, и я тоже? Но нет, я-то никогда не теряла голову. Любой может сделать с тобой что угодно, Шарлотта, если ты теряешь голову.
– Нет, – бормочу я. – Я его убила. Я знаю. Все это было в моей голове…
– Этим голосом в твоей голове была я, Шарлотта. То были мои слова. Ты положила руки на его шею едва ли на секунду, а потом рассмеялась, будто шутке, хотя мы и поклялись сделать это и ты его привела. Ты вся превратилась в «он всего лишь ребенок, Кейти. Мы ведь этого не хотели, правда, Кейти? Мы же никого не можем убить по-настоящему». Ты можешь себе представить, чтó я при этом чувствовала? Ты оказалась слабой. Но для тебя это был не лучший вариант. Для нас – не лучший вариант. Я тебя простила, Шарлотта, но должна была все исправить. Мы составили план. Мы заключили договор.
Кейти теперь ходит туда-сюда. Воспоминания – или что там у нее – то ли раздражают, то ли подбадривают ее, не могу понять. Впрочем, меня это не беспокоит. У меня все мысли смешались от ее слов. Вся моя жизнь переиначивается, и меня это почему-то пугает.
– Ты передумала, и я тебе подыгрывала, пока ты не вырубилась, – продолжает она. – Я делала вид, что спала, пока ты приходила в себя, а потом, когда ты впала в ступор, когда я почувствовала, что ты реальность не можешь отличить ото лжи, я стала голосом в твоей голове. Я тебе подсказывала, уговаривала тебя. Но ты никак не соглашалась. Ты его предпочла мне. Ты понимаешь, как это больно? Сколько гордости мне пришлось проглотить, чтобы пропустить это мимо ушей. После всего, что ты говорила, после всего, что мы планировали, ты вдруг не пожелала идти до конца!
Кейти смотрит на меня. Безумная. Совершенно, совершенно безумная.
– Я знала: ты не могла так думать. – Она пожимает плечами. – Поэтому я сделала это за тебя. Он был сонный, испуганный. Водка ему не понравилась. Он беспокоился о тебе. Я легко подманила его к себе. И дело было сделано. Потом я сжала твои руки на его горле еще раз, а потом взяла кирпич, чтобы уж наверняка. Я нашептала еще всякие слова тебе в ухо, посадила все эти семена того, что, мол, ты сделала, заставила тебя покрепче схватить кирпич, чтобы остались следы, а потом притворилась спящей.
Весь клубок нитей, которым была я, распутывается. Я не убивала Даниеля. Неужели это правда? Хватит ли мне духу думать об этом? Или то, что я слышу, просто пьяная, наркотическая галлюцинация? И я вырублена в большей степени, чем отдаю себе в этом отчет?
– И даже после всего этого, – рычит Кейти сквозь сжатые зубы, – ты все же предала меня!
Я не убивала Даниеля. Не убивала. Не знаю, как переварить это. Не знаю, смогу ли.
– Отпусти Аву, – говорю я. – Тебе она не нужна.
– Нет, очень даже нужна!
Ее лицо снова загорается, и внутри у меня все сжимается. Что за игру ты затеяла сейчас, Кейти, чокнутая ты лоханка? Что ты еще придумала?
– Ты сделаешь это еще раз, Шарлотта. – Она улыбается, хватает меня за волосы и заливает мне в горло еще водки. – Как в тот раз. Бедная Шарлотта Невилл, обкололась и убила бывшего мужа, убила дочку – точно так, как убила маленького брата много лет назад. Пожизненный Бродмур[22] тебе обеспечен. Можешь говорить обо мне что угодно, никто тебе не поверит. Кейти Баттен мертва. А ты чокнутая детоубийца. Думаю, это будет справедливым наказанием за то, что ты сделала мне. Оставила меня с матерью. Столько лет в задницу!
В глазах у меня мутится, мир вращается, и это пугает. К таблеткам я привычна, но переносимость алкоголя низкая. Я не могу позволить себе вырубиться. Не могу.
– А знаешь вишенку на торте? – шепчет Кейти. – Ава беременна. И ты ведь в конечном счете должна мне мать. Я убью двух пташек одним камнем.
Мои глаза закрыты, а нижняя челюсть чуть отпадает.
– Ты все еще со мной, Шарлотта? – спрашивает она. – Можешь уснуть, если хочешь. Я с этого момента могу и одна. Пора начинать. Нам, конечно, понадобятся твои отпечатки на ее шейке. Дьявол в деталях.
Кейти достает из кармана ключ и начинает отстегивать на мне наручники.
Я не убивала Даниеля. Я не убивала Даниеля. Медленно, медленно эта истина доходит до меня. Вся моя несчастная жизнь искалечена ложью. О да, Кейти, думаю я, а моя ярость сжимается внутри меня в огненный шар, но я заставляю себя казаться вялой. Пора начинать.
«Думай, думай, думай!» Я бегу из комнаты в комнату в поисках чего-нибудь, что, возможно, упустила. В прихожей я нахожу подобие потайной двери, но никакого рычага, чтобы ее открыть, не вижу. Неужели эта дверь ведет в потайную комнату? Часть еще одного фокуса? Как мне ее открыть? Я щелкаю всеми выключателями, – может, один из них управляет скрытым рычагом, но ничего не происходит. Электричество отключено. Нет света, дверь не открывается.
Дверь открывается изнутри – вот единственный вывод, к которому я прихожу. Это не вход вниз. Я снова спускаюсь в подвал, но дверь там была бы слишком очевидна. Время бежит. Время Лизы и Авы. Может быть, они уже мертвы. Я отбрасываю эту мысль. Не думаю, что так оно и есть, просто мой испуганный мозг ведет меня в самые темные закоулки. Если бы они были мертвы, Кейти ушла бы отсюда. И она постаралась бы, чтобы их тела были обнаружены. Выставлены напоказ. Она, в отличие от своего дедушки, иллюзионист другого, убийственного рода, но все равно работает на публику. Она бы не стала их оставлять в таком месте, где трудно найти. Ей нужно, чтобы мир узнал о том, какую гадость изобрела ее больная голова.
Время у меня еще есть. Я перевожу дыхание. «Думай, думай, думай. Включи мозги». Луч фонарика обшаривает пространство передо мной, я возвращаюсь в кладовку, смотрю вниз – там крохотный подвал. Но лестница довольно широкая, а это подразумевает большой подвал. Я всегда хорошо ориентировалась в пространстве. «Представь это пространство. Под какими комнатами цокольного этажа будет располагаться этот подвал? Не под кухней. Когда в доме жили, он был слишком заставлен мебелью и многолюден для потайных дверей. В особенности если была кухарка, или горничная, или кого уж там держали эти долбаные богачи в прошлые времена. Значит, где-то в другом месте».
«Я иду, Лиза, иду», – бормочу я, двигаясь по коридору вдоль стены, веду по ней пальцем, постукиваю, прислушиваюсь – нет ли там пустоты. Ничего. Я вхожу в гостиную, и тут меня осеняет. Я чуть не улыбаюсь.
Книжный шкаф. Эти старые книги оставлены там не просто так. Если ты строишь дом, в основе которого обман, тайная дверь должна находиться за книжным шкафом.
Сердце у меня бешено колотится, я вытаскиваю книги из шкафа, бросаю их на пол, освобождаю полки. Одна никак не вынимается, ее словно приклеили. Часть полки. Я останавливаюсь, тяжело дыша, направляю на книгу луч фонарика. Осторожно надавливаю. Раздается щелчок, и весь шкаф уходит внутрь. Рот у меня открывается, когда я чувствую прохладный воздух, хлынувший на меня изнутри.
Нашла!
Мне кажется, я слышу отдаленный вой сирен. Звук едва ли громче комариного жужжания. Если это полиция, то они еще далековато. Мои ноги горят в туфлях. Все тело зудит от нетерпения. Единственное мое оружие – фонарь в руке. Я должна дождаться полиции. Я знаю, что должна дождаться полиции. Спускаться туда без оружия – полное безумие. Но я все равно иду.
Она хотела, чтобы я снова стала Шарлоттой. Но ничего из этого не получится. Шарлоттой я была прежде. Теперь я Лиза. Я полна собственной ярости, но еще и ярости Шарлотты; и когда Кейти отстегивает второй наручник, я собираю в комок всю свою ярость, мгновенно стряхиваю с себя поддельную заторможенность и с криком бросаюсь на нее:
– Сука! Тварь! – Я тараном ударяюсь в нее, хлеща по ее лицу словами. – Тварь! Вонючая мразь! – Я так много хочу сказать ей, выкричать в нее всю мою скорбь, все годы, что я носила в себе чувство вины, за все, что она сделала со мной, с Даниелем, но я нахожу только брань.
Кейти тяжело падает на стол, а меня заносит в сторону, ноги держат меня гораздо хуже, чем я надеялась. Я останавливаюсь, но мир продолжает двигаться. Выражение удивления и потрясения на ее лице сменяется ухмылкой, и, когда тошнота грозит обессилить меня, я понимаю причину перемены. Нож. Мой нож. Кейти протягивает к нему руку, я бросаюсь на нее, чтобы остановить, но она не пьяна, не накачана лекарствами, она ловко увертывается и в следующее мгновение нож в ее руке. Она торжествующе улыбается, а меня покачивает, хотя я пытаюсь сосредоточиться.
– Ты всегда торопилась, – произносит Кейти.
– Пошла ты!.. – У нее за спиной я вижу движение под одеялом. Не паническое дергание, а более целеустремленное. Мне нужно продолжать отвлекать Кейти. Я должна продержаться достаточно, чтобы моя детка смогла убежать. – Хочешь зарезать меня? Но тогда твой идеальный план полетит к чертям.
– Что-нибудь сымпровизирую, – отвечает она, но я вижу ее раздражение. Еще движение под одеялом. Неужели Ава освободила одну руку? – Я бы предпочла, чтобы ты села в тюрьму, но если вы обе сдохнете, то меня и это устроит.
Она бросается на меня, но мне удается вильнуть в сторону. Кейти смеется, и я с неожиданным отчаянием понимаю, что она играет со мной. Я едва стою на ногах.
– Лиза!
Этот голос раздается так неожиданно, что я автоматически поворачиваюсь. Она стоит в дверях за нами, глаза широко раскрыты, она потрясена, фонарик слабо горит в ее опущенной руке. Мэрилин. Мэрилин нашла нас. Я испускаю слабый всхлип при виде моего лучшего друга, моего настоящего лучшего друга; бесполезный фонарик падает на землю, а она изо всей силы отталкивает меня в сторону.
Меня разворачивает, и я падаю на пол вовремя, чтобы увидеть Кейти, ее искаженное до уродливости лицо со всей его безумной ненавистью; она швыряет нож туда, где миг назад стояла я. Туда, где теперь стоит Мэрилин.
Я слышу, как охает Мэрилин. Не от боли – от удивления. Она опускает голову. Рукоятка торчит из ее груди. Потом она поворачивает лицо ко мне. Пытается улыбнуться, а я с пола слышу ее булькающее дыхание.
– Беги, – шепчет она, а потом, словно марионетка, у которой обрезали веревочки, падает на пол.
Я не бегу. Не могу бежать. Набегалась. Я отрываю глаза от сокрушенного тела моего прекрасного друга, а потом я кричу. Я слышу шум, да, это я, но звук приходит откуда-то из другого места, из кого-то другого, откуда-то издалека. Я перестала мыслить рационально. Теперь я орудие чистой боли, я вскакиваю и уже крепко стою на ногах, а потом прыгаю на Кейти, вес моего тела нас обеих припечатывает к полу, вес, от которого у нее перехватывает дыхание. Я хватаю руками ее за горло и начинаю душить.
Мэрилин, Даниель, Ава, я. Все эти годы. Вся моя жизнь. Кейти отчаянно сопротивляется, но моя хватка тисками сжимает ее тонкую шею. Я вижу страх в ее глазах, и наслаждаюсь этим.
– Сдохни, Кейти Баттен! – бормочу я сквозь сжатые зубы, сквозь слезы, которые набегают на глаза. – Сдохни, грязная сука!
Кейти задыхается, жуткие звуки производит ее смятая трахея, она пытается дышать, но моя хватка все крепче. Мышцы мои вопят от напряжения. Я ее убью. Я знаю это. И мне это доставляет удовольствие.
– Мама, нет! – Руки хватают мои запястья, царапают меня, пытаясь оторвать от нее. – Нет, ма, нет!
Ава. Моя Ава. Она грязная, в соплях, слезах, волосы у нее свалялись, но глаза смотрят ясно, когда хватает меня.
– Ты не убийца. Не дай ей сделать из тебя убийцу. Я люблю тебя, мама! Не делай этого!
Я смотрю ей в глаза, они так похожи на глаза Джона, но еще, за фасадом цвета, в сáмой глубине, так похожи на мои. Моя детка.
– Пожалуйста, мама! – повторяет она. – Пожалуйста!
Я чувствую, как моя хватка ослабевает. Кейти подо мной начинает кашлять, когда я отпускаю ее. Я прижимаю дочку к себе, мы вцепляемся друг в дружку, плачем, а я бормочу: «Все в порядке, все в порядке, детка. Мама с тобой, все кончилось, все кончилось». А сверху уже доносятся голоса, звук быстрых ног на лестнице, и я знаю, что мы спасены.
Кейти напрягается подо мной, пытается скинуть меня. Я отстраняюсь от Авы и одним резким движением всаживаю кулак ей в лицо. Больше она не шевелится.
Кошмары остаются. Кошмары, возможно, будут продолжаться еще долго, но теперь они уже другие, и она сама напоминает себе, что это только сны. Кейти заперта. Кейти не может сбежать и найти их. Говорят, Кейти пишет ей письма, но она их не читает. Она попросила персонал тюрьмы сжигать все письма к ней. Никакие слова Кейти ее не интересуют.
Теперь она снова Шарлотта, и ее это вполне устраивает. На сей раз терапия прошла хорошо, хотя ей все еще трудно освободиться от жизни с чувством вины и стыда. Они много говорят о ее детстве. Говорят о Даниеле. Она плачет.
Когда ее не преследуют кошмары с Кейти, которая ищет ее, ей все еще снится Даниель, она держит его за руку. Она думает – эти сны останутся с нею. Но она не возражает. Он внутри нее и всегда будет там, но она примирилась с ним. Он ушел, и ничто не может изменить это. Пора смотреть вперед. Жить. Она должна принять новую жизнь. Должна попытаться быть счастливой. Теперь она может быть счастливой. У нее есть на это все права. Сегодня она счастлива. Сегодня она полна надежды.
Ава, бледная и прекрасная, держит ребенка, такого крошечного, хрупкого и нового, и Шарлотта думает, что это два самых прекрасных существа на свете, ее юная дочь и ее маленький ребенок. В них заключена сила. В них всегда будет сила. Кортни ушел домой из больницы потрясенный и ошеломленный, но Шарлотта думает, что с ним все будет в порядке. Он хороший мальчик, и, если ему помочь, он станет хорошим отцом. Ребенок не будет знать недостатка в любящих его людях.
– Он красавец, – говорит Шарлотта, слезы жгут ее глаза, когда она улыбается дочери. Теперь она часто плачет. Забавно, как меняется жизнь.
– Я принесла «Джелли бейбиз»! – Дверь палаты открывается, входит Мэрилин, размахивая пакетиком с конфетами, – она держит его здоровой рукой.
Мэрилин тоже прошла немалый путь, но она боец. Ей пришлось побороться. Ее былой блеск медленно возвращается. Улыбается она теперь не натянутой улыбкой. Ее тоже преследуют кошмары. Шарлотта слышит ее крики во сне. Когда Мэрилин вышла из больницы, казалось естественным, чтобы она переехала к ним, а потом то, что казалось временным устройством, без разговоров перешло в постоянное. Шарлотта, Ава и Мэрилин – необычная семейка, но она ни за что не хотела бы поменять ее. Они выжили вместе. Они выживут и теперь. Остальной мир может подождать. Шарлотта знает, что Саймон намерен двигаться дальше, но не уверена, что это случится. Может быть, когда-нибудь. Все будет зависеть от его терпения.
– Значит, теперь у нас будет маленький человечек, – говорит Шарлотта, садясь на край кровати.
Она ввинчивает палец в крохотную сморщенную ручку, очарованная его красотой. Никто и словом не обмолвился об аборте. Ава не могла пойти на это, и Шарлотта не сказала ей ни слова против. В другое время, в другой жизни – может быть. Но не в ее и Авы.
– Имя уже есть? – спрашивает Мэрилин.
Шарлотта с любопытством поднимает голову. Ава во время беременности, не зная, кто будет – мальчик или девочка, держала свои предпочтения в тайне. Ава кивает, потные волосы прилипают к ее лицу.
– Даниель, – говорит она. – Я хочу назвать его Даниель.
Крохотная ручка ребенка крепче сжимает пальцы Шарлотты, и слезы, горячие, соленые, текут из ее глаз.
Даниель. Идеально!