«Требования к условно-досрочному освобождению Шарлотты Невилл, 1998 год:
1. Она соглашается находиться под наблюдением того надзирающего лица, которое будет назначаться для этой цели.
2. По освобождении она обязана явиться к надзирающему лицу, назначенному для этой цели, и обязана являться к этому лицу в соответствии с его указаниями.
3. По требованию надзирающего лица условно-досрочно освобожденная, она должна допускать его в свое жилище по адресу проживания.
4. Она обязана первоначально поселиться на тех условиях, которые будут определены министерством внутренних дел, а впоследствии – как то будет установлено ее надзирающим лицом.
5. Она обязана согласовывать свою работу, в том числе волонтерскую, с надзирающим лицом и сообщать названному лицу о любых переменах или потере работы.
6. Условно-досрочно освобожденной не разрешается выезжать за пределы Соединенного Королевства без полученного заранее разрешения надзирающего лица.
7. Она должна вести себя подобающим образом и не совершать ничего, что могло бы негативно сказаться на результататх надзора, призванного защитить граждан от любой угрозы их безопасности и обеспечить успешное возвращение условно-досрочно освобожденной в общество.
8. Она обязана оставаться под клиническим наблюдением доктора N или любого другого судебного психиатра, который может быть назначен впоследствии для обеспечения такого наблюдения.
9. Ей запрещается посещение города-графства Южный Йоркшир без предварительного письменного разрешения надзирающего лица.
10. Ей запрещаются контакты или попытки наладить связь с N.
11. Ей запрещается проживать или останавливаться на ночь в доме, где проживают дети, не достигшие шестнадцатилетнего возраста, без предварительного письменного разрешения надзирающего лица.
12. Ей запрещаются несанкционированные контакты или участие в какой-либо работе или другой организованной деятельности с детьми, не достигшими двенадцатилетнего возраста, без предварительного письменного разрешения надзирающего лица».
Все так или иначе должно было выйти наружу.
Но вышло хуже, чем я могла себе представить. Хуже, чем в прошлый раз. Это ужасно, и я заслуживаю этот ужас. Ничто для меня никогда не будет хуже моей собственной вины, моих собственных снов, моей собственной потребности в наказании. Я заслуживаю эту боль, и я могу совладать с ней на свой собственный манер. Я ее поглощаю. Я ее заслужила. Но не Ава. Не моя детка. Она не заслуживает этого. Ее мир тоже рухнул, а она-то ни в чем не виновата.
Я никогда не думала об Аве как о девочке с моей кровью. Просто радовалась тому, что она рядом, что она так не похожа на меня, на Шарлотту. Дочка с первого дня полюбила школу. Она гордилась своей маленькой школьной формой. Всегда была целеустремленной. Нацеленной на успех. Я никогда не знала от нее никаких беспокойств, ну, скажем, серьезных беспокойств. С ее первой улыбки – только радость. Она была прелестна, всегда готова улыбнуться. Дурные настроения у нее всегда были в форме легкого ветерка, а не темного шторма. Она была похожа на Даниеля.
Теперь, в этом неистовстве, теперь, когда она все знает, она вся моя, и сердце мое разбивается заново. Поначалу происходило столько всего, что и говорить было нельзя, мы были ошарашенными зомби, когда Элисон и другие ворвались в дом, передвигая нас, как манекенов, – «Ма, что происходит? Почему они называют тебя Шарлоттой? Кто такая Шарлотта?» – посадили нас в разные машины, на головы накинули одеяла, и наши жизни растаяли в темноте, а потом наконец мы приехали в это маленькое сырое жилье, которое напоминает мне о первой квартире, все острые кромки прошлого со всех углов вонзились в меня.
Я стою, замерев, а она кричит на меня. Хотелось бы мне заплакать. Они сказали ей, чтó я сделала. Как я могу объяснить это Аве, когда я и себе-то не могу объяснить? Я думаю о моей сказке, о моих замененных клетках, о моем новом «я» и чуть ли не хохочу истерически. Грязь. Вина. Клетки Шарлотты не заменить никогда. Она там, всегда, под слоями, в которые я поместила себя.
– Ты вызываешь у меня отвращение! – Ава плачет, но ее слезы – что-то животное и дикое, ее лицо в красных пятнах, а волосы, все еще растрепанные после сна, похожи на куст вокруг ее хорошенькой головы. – Как ты можешь говорить, что любишь меня? Как ты вообще кого-то можешь любить? Ты вызываешь у меня отвращение! Ты вызываешь во мне отвращение к самой себе! Почему ты не сделала аборт, когда забеременела мной?
Я делаю маленький шаг вперед, к эпицентру ее ярости. Хочу обнять ее. Хочу, чтобы она ударила меня. Хочу сделать что угодно, только чтобы ей стало легче.
– Не приближайся ко мне! – От ее крика я вздрагиваю. Элисон маячит в дверях. Она знает, Аве это необходимо. Я знаю, что ей это необходимо. – Не подходи ко мне! Я тебя ненавижу!
А потом она исчезает, бросается прочь, хлопает дверью.
Я не двигаюсь. Не могу. Неужели для меня наконец наступило правосудие? Моя детка, единственное хорошее, что я сделала, мой маленький шанс на искупление, ненавидит меня. Она жалеет, что родилась от меня. Я уничтожила ее жизнь. Я уничтожаю все. Как мне сказать ей, что я хочу распутать все это, открутить назад? Остановить себя. Покончить с собой до того. Как мне сказать ей, что он снится мне постоянно и каждый раз это уничтожает меня? Как мне сказать ей хоть что-нибудь, чтобы это не звучало как нелепая попытка самооправдания, мольба о прощении, хотя я знаю, что мне не может быть прощения? Я никогда не пожелаю себе прощения.
Я не очень возражаю против ее ненависти. Я всегда думала, что это когда-нибудь случится. Все те страхи, беспокойство, понимание того, что найти человека не составляет труда… Глупо было предполагать, что Ава пройдет по жизни в счастливом неведении. Но я надеялась, что это случится позднее. Когда она вырастет и будет жить собственной жизнью, которую невозможно будет взять и изменить только ради того, чтобы защитить меня. Я в ужасе от ее ненависти к себе. И не могу допустить, чтобы она ненавидела себя. Неужели мне нельзя было иметь ребенка? Хотеть кого-то, кого я могла бы любить? Кто мог бы любить меня? «Ах, Шарлотта, ты эгоистка. Ты вечно чего-то хочешь».
– Она успокоится, – говорит Элисон, она входит и включает телевизор, словно он может меня отвлечь и вернуть хоть какое-то подобие нормальности. – Мы предоставим ей какую-нибудь помощь. Поможем вам обеим. – Она смотрит на меня с жалостью, но я ее почти не вижу. Я уже глубоко погружаюсь в себя. В мой персональный ад. – Я приготовлю тебе чашечку чая, – говорит она.
Не думаю, что Ава успокоится. Я знаю эту ярость. Она напоминает мне Шарлотту. Ведь в конечном счете она моя девочка, и это ужасает меня сильнее всего. Я знаю: такая ярость может привести к ужасным последствиям. Может оставить человека с раскаянием, похожим на могильный камень, который придется тащить на себе всю жизнь, заслуженно надрывая спину и душу.
Все так или иначе должно было выйти наружу.
От яркого света в офисе у меня разболелась голова, от бессонницы пульсирует в глазах. Это не мигрень – настоящих мигреней у меня не случалось с подросткового возраста, что бы я ни врала Пенни, когда мне нужно взять денек-другой, – это полное эмоциональное опустошение. Я ничего не чувствую, словно у меня в мозгу нарушены межнейронные связи, и, кроме того, ощущение постоянной тошноты из глубины желудка.
Я выключаю радио и еду в тишине. Нахождение здесь, в трафике, – это для меня максимальное приближение к покою и миру. Хоть какое-то время наедине с самой собой, когда я могу подышать свободно. Попытаться переварить все. Хотя на работе никто ничего не говорил, я чувствовала этот словесный гул в воздухе. Сверху рабочие документы, а под ними открыты новостные порталы. Этот молодняк, который даже помнить не может 1989 года, выливает на вас массу подробностей. Шепоток. Охи-ахи. Взгляды искоса друг на друга, когда они обнаруживают что-нибудь новенькое. Какую-нибудь жуткую деталь истории, которая теперь стала частью их жизни.
Ссылок мне никто, конечно, не присылал. Я думаю, Пенни сказала, чтобы они этого не делали. Наверно, она хотела добра, но получилось только хуже – отделило меня от всех. И я ведь дома все сама нашла, лазала по сайтам, пока глаза не начало жечь. Но здесь по-другому – Стейси, Джулия, все новенькие и даже Тоби получают кайф. Для них это чужое. Лиза – нужно перестать называть ее Лизой – была для них чужой.
И все же я не позволяю никому из них увидеть, как мне плохо. Ах как я поднаторела за долгие годы в таких делах – скрывать, что с тобой происходит. Вот я и делаю вид, подобающий данному случаю. Всегда вместе. Ничто не может смутить Мэрилин. Гвозди из нее делать. Вот она – я.
Единственная слабость в моей броне – я опоздала сегодня, но они думали, что я вообще не приеду. Эта новость задела всех нас, но меня просто ошеломила. Потом меня вырвало. У меня смутное воспоминание о том, как я плачу, чуть не истерически, и пытаюсь позвонить Аве – боже мой, бедняжка Ава! – прежде чем Ричард понял, чтó я делаю, и отобрал у меня телефон. Я все равно попала на автоответчик. Услышала его щелчок, а потом Ричард отключил телефон. К тому времени, когда мы закончили обсуждать все это, я уже больше чем на час опаздывала, пропустила сообщение от Пенни – она предлагала мне взять свободный день, если я хочу, а когда я приехала, она уже недвусмысленно предупредила всех не говорить с прессой – ведь они неизбежно начнут звонить, – отправлять всех озабоченных клиентов к ней и пытаться делать вид, будто ничего не случилось. Я вошла вовремя, чтобы услышать ее последнее замечание: она предупреждала, что никому не позволит испортить репутацию фирмы.
Нужно отдать Пенни должное, она в сложных ситуациях всегда на высоте, но все же она посмотрела на меня подозрительно, когда я вошла, хотя ей было далеко до тех взглядов, какими удостоили меня другие. Так смотрят на человека, которому сочувствуют, но которого и опасаются, поскольку он может быть заразен. Улыбки у всех были слишком натянутые, а их озабоченность поверхностная. Они скорее любопытствовали, чем тревожились. «Как это для тебя тяжело. Ты, наверное, чувствуешь себя ужасно». А под всем этим скрывалось тайное, невысказанное: «Ты знала?» Пошли они в задницу, если хотят спрашивать. Во мне зреет злость. Хорошее чувство. Лучше остальных в любом случае.
В конечном счете Пенни отпустила нас на полдня, а сама обзвонила всех клиентов Лизы, изо всех сил стараясь уверить тех и других, что им не о чем беспокоиться. Я не стала спрашивать ее про Саймона Мэннинга, и она о нем не сказала ни слова, словно, если мы будем помалкивать, он за своей занятостью ничего и не заметит. Но Пенни не знала, что Лиза – Шарлотта, Шарлотта, не Лиза – ужинала с ним. Получила от него приглашение.
Я спросила Пенни, не помочь ли ей со звонками, она сказала – не надо, лучше, если звонить будет она сама. Наверное, так оно и было, но она неловко скосила глаза, отчего мне захотелось заорать: «Я не Шарлотта Невилл! Она провела меня так же, как и всех вас! И даже больше!»
Только когда я брала плащ и сумку, Пенни появилась снова.
– Мне нужно проверить тебя в ДБС[11]. – Она не отходила от двери, явно чувствуя себя неловко. – Я не делала ДБС, когда принимала тебя и Лизу. Была занята – дел выше головы, и у меня не было оснований, чтобы… ну, она мать-одиночка. Хорошо владеет языком. Хорошие рекомендации. – Пенни пожала плечами, и я поняла, почему она так стремится поскорее покончить с этим. Она могла это предотвратить. Я ей сочувствую. Только что открыла второе отделение, ввязалась в финансовые риски, а все может полететь к чертям, потому что она не провела одной проверки на криминальное прошлое.
– Да, конечно, – ответила я. – Я заполню бланк завтра утром. – Сказала так, будто не было никаких сомнений, что я приду. Старая, добрая, надежная, эффективная Мэрилин. Золотую звезду мне.
– Ты в порядке? – спросила она у меня.
Что я могла ответить? Я кивнула, сказала, что потрясена, как и все.
Свет на светофоре сменяется на зеленый, но я трогаюсь с места только после того, как машина сзади начинает сердито гудеть. Мой шок не похож на шок всех остальных. Все остальные не были лучшими друзьями Лизы. Я снова думаю о пропущенном обращении в СРБ[12]. Одна простенькая бумажка могла бы изменить все. Лиза, возможно, никогда бы не устроилась на такую работу – ведь поддельная личность не пройдет проверки в полицейском архиве. Я бы никогда с ней не познакомилась. Не было бы десяти лет дружбы. Этого никогда не было бы. Сворачивая на подъездную дорожку, я пытаюсь открутить назад прошлое, исключить из него Лизу. Не получается. Она так вплелась в меня, что это невозможно.
Слава богу, никакой прессы у дома нет. Вероятно, они сейчас в школе и у друзей Авы. Бедняжка Ава! Они еще не разобрали жизнь Лизы настолько, чтобы увидеть там меня, но это неизбежно. Даже когда я мысленно пытаюсь дистанцироваться от нее, прошлое накатывает на меня – дни рождения Авы, смех над «Танцами со звездами» в прошлом году с одновременным поеданием блюд из китайского ресторана, вино после работы. Все так повседневно, и все же мне нравилось. Мне это было нужно.
Горячие слезы обжигают мое лицо. Сколько из этого было ложью? Где кончилась Шарлотта и началась Лиза? Я не могу соединить их в одно лицо. Злобный ребенок, который совершил это ужасное, страшное преступление, и робкая женщина, которая постепенно заняла такое важное место в моей жизни. Шарлотта и Лиза. «Лизы никогда не существовало», – снова говорю я себе и ощущаю новую волну скорби. Нет, она существовала, но была ненастоящей. Теперь она исчезла, и я больше никогда ее не увижу. Ничего не могу с собой поделать, но я скорблю по нашему прошлому, хотя и делаю вид, что все прекрасно. Иллюзии могут быть ложными, но любовь настоящая.
Лиза была моим лучшим другом, и я ее любила. Но что мне делать с этим? Что это говорит обо мне?
Мне не стоит удивляться, думаю я, устало выходя из машины, вижу «сааб» Ричарда, он все еще стоит перед гаражом. Я взяла себе привычку влюбляться в иллюзии. У меня болят ребра. На сей раз они не сломаны – только синяки. Опыт учит разным видам боли, но спина у меня болит, и темно-фиолетовая бабочка образуется на левом боку.
«Ты понемногу тоже лгала Лизе, – говорит тоненький голос у меня в голове. – Идеальный брак, которым она так восхищалась». Я заставляю этот голос замолчать. Это дело личное. Перед тем как открыть дверь, я делаю глубокий мучительный вдох.
Только когда Ричард засыпает, я неслышно спускаюсь вниз. Он вернул мне мой телефон, и на кухне безупречный порядок – он все вымыл и убрал после обеда, который сам приготовил. Мои нервы натянуты. Что-то тут не так. Он так быстро не успокаивается – за слепой яростью обычно следуют минимум двадцать четыре часа холодного бессловесного обращения. Только после этого наступают раскаяние и сожаление вместе с выворачиванием наизнанку событий, и каким-то образом получается, что во всем виновата я, потому что «ну ты же знаешь, какой я бываю». На сей раз все как-то очень уж быстро.
Это должно насторожить меня, но я слишком устала, чтобы разгадывать, что он надумал. Я ставлю чайник. В голове у меня Лиза и мой собственный позор: я лучшая подруга и потому должна была знать. Но я смотрю на подставку для ножей и думаю о Ричарде наверху, спрашиваю себя, сколько нужно времени, чтобы довести человека до убийства. Господь свидетель, я должна быть близка к этому, но, сколько бы он ни выколачивал из меня любовь, я бы не смогла его убить. Я выкидываю пакетик от чая в мусорное ведро и вижу в нем то, что осталось от былых отношений. Нет, Ричард не успокоился.
Одним глазом я поглядываю на лестницу, пытаясь еще раз набрать номер Авы. Я люблю Аву, как только можно любить ребенка. Вероятно, я больше не смогу любить Лизу, но Ава остается в моем сердце. Мне нужно что-то в сердце.
На этот раз автоответчик молчит. Просто гудки в никуда. Словно ее никогда и не было.
Это мгновение снова и снова прокручивается у меня в голове. Мама смотрит на меня. Я смотрю на нее: «Почему они называют тебя Шарлоттой? Кто такая Шарлотта?» У нее на лице выражение испуганного кролика с широко распахнутыми глазами.
Даже после того, как кирпич прилетел в окно и меня затолкали на заднее сиденье фургона и отвезли в полицию, потом оттуда тайно в это убогое жилье, я не очень поняла, что все это значит. Теперь я все прочухала и скрылась за стеной ярости, боли, страха и еще тысячи эмоций между ними.
Ненавижу этот дом. Здесь не такой запах. Не как дома. Мне плохо без моей спальни. Здесь в комнате нет дивана с удобной спинкой. Это какое-то чужое место с чужими людьми, и я здесь самая чужая из всех. Все изменилось. Вся моя жизнь исчезла, и это несправедливо. Я ни в чем не виновата. Я ничего не сделала. Я это ненавижу. Я их ненавижу. Я ее ненавижу. Мне не хватает моей мамы, которая, казалось мне, была немного слезливой и приставучей, но она была моей мамой, мы иногда вместе смеялись, и я знала: она меня любит. Но не эта женщина. Чужая. Я не хочу, чтобы ее кровь была частью моей. Я не хочу быть частью чудовища.
Когда моя дверь закрыта – а она почти все время закрыта, – я все еще слышу их голоса, скрип пола под их удобной обувью, когда они ходят. Там, вероятно, человека четыре-пять, но ощущение такое, что их больше. Двое из полиции. По крайней мере, один – психарь, я знаю, потому что она пыталась говорить со мной, но я отказалась. Если тут кто и псих, то не я. Она много времени сидит в гостиной с ма… с Шарлоттой. Хотя она почти ничего и не говорит, кроме «да» и «нет». Она, как зомби, сидит там, смотрит на орущий телик. Вид все такой же жалкий, словно напялила на себя мамину кожу. Нет, я больше на ее приемы не куплюсь. Почему кто-то должен ее жалеть? Она ведь сделала это. Она убийца. Это она – я даже не могу заставить себя произнести это вслух – совершила то, что совершила. Почему за это должна платить я?
Я хочу, чтобы мне вернули мой айфон и айпад, но Элисон сказала «нет», пока они не решат, что делать с ней. И со мной. Они требуют, чтобы газеты перестали печатать мои фотографии, но по их приглушенному разговору за дверью моей спальни мне кажется, что все это полная фигня. Они не знают, что с нами делать.
Мне не нужна новая личность. Я хочу быть самой собой.
Элисон назначена надзирать за Шарлоттой. Я их всех ненавижу, этих чужих людей, но если бы не ненавидела, то, может, Элисон мне немного понравилась бы. Когда я в ярости кричу на нее, говорю, что хочу увидеть моих друзей, она смотрит на меня со странной смесью доброты и жалости. Она все твердит, что я должна потерпеть. Ей легко говорить.
Меня подташнивает. Правда, меня сейчас все время немного подташнивает. Это еще одна проблема, которую я не могу решить, потому что тогда придется всем рассказать. Как, спрашивается, я смогу разобраться с этой тонкой голубой полоской, когда я заперта тут, словно в клетке?
Я знаю: все еще хуже из-за того, что я виновата во всем. Технически все это началось, когда кто-то, какой-то аноним, позвонил и сказал, что узнал ее лицо на одной из фотографий со мной у реки. Элисон говорит, что это просто невезение. Случайность, вероятность которой – единица на миллион. Настроение у меня от этого не улучшается. То, что я сделала, определило для всех газет взгляд на эту историю: «Дьяволица-мать и ангелочек-дочь. Детоубийца и детоспаситель». Они разводят наши жизни. Я вроде как всегда хотела стать знаменитой на манер «Фактора икс»[13], как этого хотят все, но я никогда не думала, что оно так повернется. Что думают мои друзья? Скучают ли по мне? Наверно. Я уверена: они хотят увидеть меня не меньше, чем я их. Я думаю о Джоди, представляю, как она говорит: «Ну, это поднимает „Клуб стремных мамочек“ на совершенно новый уровень!» Я думаю об этом и со смехом, и со слезами. Я кутаюсь в свою ярость и ничего не делаю.
Мой аккаунт в «Фейсбуке» уничтожен. И в «Инстаграме». Когда Элисон сказала мне об этом, на ее лице было написано, что мои шансы открыть новый ничтожны. Маловероятны, да? Кто-нибудь найдет меня, а потом найдет и ее, а в результате громадные суммы государственных денег пойдут коту под хвост.
Больше никаких социальных сетей. Это похоже на погружение в бесконечную ночь. За что я наказана? Ее наказание я могу понять. У нее все равно нет никаких друзей, кроме Мэрилин, которая тоже, может быть, ее теперь ненавидит. Она почти не пользовалась телефоном. Я уж не говорю про Интернет. Я другая. Я жила в Сети. Мы живем в ней. Больше никаких «МоихСук». Никакой «Великолепной четверки». Может быть, я их больше никогда не увижу. До восемнадцатилетия, наверное, а мы все к этому времени изменимся. У меня это в котелке не укладывается, но я уже почти, почти могу принять это как данность, к которой я должна привыкать.
Но теперь без него. Это исключено. Я хочу разрушить этот дом всей своей накопившейся злостью оттого, что я не могу связаться с ним. Что он думает обо все этом? Будет ли он все еще любить меня. Или будет думать обо мне как о фрике? Или с ума сойдет от беспокойства обо мне? А наша встреча? У нас все было подготовлено. Что теперь? Я должна быть там. Должна. Я сделаю все, что необходимо. Нужно начать думать в этом направлении. Как взрослая. Женщина, а не девочка.
Из кухни до меня доносятся голоса, потом тихий стук в мою дверь. Элисон просовывает внутрь голову.
– Чашечку? – спрашивает она.
– Спасибо, – киваю я и улыбаюсь.
Она удивлена отсутствием у меня мрачности, улыбается мне в ответ.
– Я выйду через минуту, – говорю я.
Элисон закрывает дверь, а я откидываюсь на подушки и смотрю на жуткие вихри гипсовых рисунков на потолке. Мне нужно, чтобы все они ушли. Ненадолго. На одну ночь – не больше.
Громко вещают круглосуточные теленовости в соседней комнате, словно она может утопить все случившееся, утонув в новостях. Я глотаю злость и боль, которые требуют, чтобы я бросилась туда и опять обрушила на нее свою ярость. Крики ничего мне не дадут. Я должна быть любезной. Я смогу, если буду знать, что так мне удастся вырваться к нему. Ради него я готова на все. Кроме него, у меня ничего не осталось.
Я его люблю.
Он всегда приходит по вторникам, и в эти дни она идет на работу быстрее, словно, придя раньше, скорее увидит его. Она знает, что это глупо, но все равно ускоряет шаг. Нет, она не говорит с ним. По-настоящему не говорит. Она не знает, что ему сказать, а потому бормочет ответы на его вежливые вопросы, краснеет и неуклюже отправляет в печать то, что ему нужно. И тем не менее больше всего она любит вторники. Вторник – ее воскресение.
Случаются дни, когда светит зимнее солнце, небо яркое и чистое, дни, похожие на сегодняшний, и тогда она почти что верит: она вовсе не из того прошлого. Она представляет себе свою «легатированную жизнь» – так это называет Джоанна, инспектор, надзирающий за нею, – как невидимую татуировку, нанесенную на ее кожу, татуировка медленно впитывается внутрь, становится ее частью. Она нашла в словаре слово «легат», оно означает «завещание», «дар». Дар в виде новой жизни. Ей нравится думать об этом так. Она чувствует себя особенной. Она с детства была на попечении. Побывала у нескольких приемных родителей. Она не любит говорить о своих настоящих родителях и не имеет с ними связи. Все это так близко к правде, она чуть ли не сама верит.
Случается, прежняя отвага накатывает на нее, и тогда она украшает свою новую жизнь историями, сочиненными по фотографиям, которые проявляет. Фотографии – часть того, почему ей так нравится ее нынешняя работа. Видеть все эти счастливые мгновения, выходящие из машины. Картинки жизней, которые она никогда не будет знать. Отпускные снимки на морском берегу. Дни рождения детей. Тинейджеры, развлекающиеся в барах и клубах. Она иногда изучает их. Косметика, одежда, улыбки. Руки на плечах друг у друга. Ярко горящие глаза. Она пытается повторить их позы дома перед зеркалом, хотя и чувствует себя при этом глупо.
Как-то раз ей попалось несколько «других» фотографий – ни на что не похожих. Мистер Бертон сказал ей, что в них нет ничего противозаконного, какими бы отвратительными они ни были, их нужно упаковать, как и все остальные. Но он, однако, пометил конверт и, когда клиент пришел за фотографиями, сам его обслуживал, и она знала: он сказал «по-мужски», что ему не нравится, когда его молодая помощница видит подобное, и, возможно, клиенту стоит приобрести цифровую камеру, тогда он сможет печатать свои снимки дома. Мистер Бертон хороший человек.
Ее дни похожи один на другой, и это ей тоже нравится. Потускнел даже переполнявший ее ужас нескольких первых месяцев, когда она пыталась вписаться в мир, и она вот уже год как живет в своей маленькой квартирке над магазином проката DVD-дисков, платит арендную плату, живет по средствам и ни разу не обратилась за помощью. Все явно «очень довольны ее успехами». Даже министр внутренних дел. Он темное облако. Ей не нравится, что министр внутренних дел интересуется ее успехами. Это напоминает ей о том, кто она по своей сути – мясистая красная плоть под кожей. Она носит свою легатированную жизнь как плащ-невидимку в «Гарри Поттере».
Она забывается в повседневности, и ей нравится размеренность жизни. Подъем, работа, дом, чай, кровать, все сначала. Ей нравится планировать траты из той нищенской суммы, которая остается у нее после выплаты аренды. То, что она может потратить на еду. Нравится решать, какую консервную банку она возьмет с полки. Складывать. Подсчитывать оставшиеся пенсы. В этом есть глубокое удовлетворение.
Она не просыпалась с мокрыми простынями вот уже целых девять месяцев, хотя на матрасе у нее и лежит полиэтиленовая пленка. Она не уверена, что смогла бы спать без привычного шуршания. Ей почти двадцать три, и она наконец перестала писать в кровать. Из всего, чего она добилась, – работа, свидетельство об окончании колледжа – этих знаков ее нового «я» – более всего она гордится победой над энурезом. Джоанна говорит: тот факт, что она интегрируется в свою новую жизнь, – хороший знак. Словно мир подвинулся, чтобы освободить место для нее, квадратики лего сомкнулись вокруг.
Ей нравится Джоанна. Она ей друг? Она воспринимает ее как друга. Она была рядом во время всех ее взлетов и падений после освобождения. Один из ее страхов, что Джоанна получит новую работу или переедет.
Страхи сильнее всего в дни после сновидений. Теперь, когда она пытается не принимать таблетки, которые ей дали, сновидения посещают ее чаще. Таблетки, которые успокаивают, таблетки, которые помогают ей спать, таблетки, после которых она чувствует себя полуопустошенной. Пока она принимала таблетки, сновидения посещали ее не так часто, но и просыпаясь теперь в ужасе и страхе, она считает, что это заслуженно. Она не может представить себе свою жизнь без сновидений. Без них было бы еще хуже. Да, они напоминают о прошлом, но еще они похожи на фотографии, которых у нее нет. Это способ увидеть Даниеля не на газетной фотографии. Это способ подержать его за руку.
Но после них она испытывает жуткий страх, ей словно липкую ленту наклеивают на лицо. Всегда эти страхи. Джоанна уедет. Ее узнают. Она совершит какую-нибудь ошибку. Снова станет Шарлоттой. Опять сделает что-нибудь ужасное, хотя она и уверена, что не сделает, не может.
В начале, когда каждый шаг за пределами безопасного жилища заставлял ее замирать и дрожать и она каждый раз сомневалась, перед тем как самой открыть дверь, Джоанна сказала ей кое-что, отчего ее страхи поослабли. Слова Джоанны стали для нее талисманом. Джоанна сказала, что клетки человеческого тела постоянно заменяются. Она сказала, что за семь лет человек обновляется полностью. Так что фактически ко времени ее освобождения она стала совершенно другим человеком – не тем, каким была, когда это случилось.
Сегодня вторник, этот день не для темных мыслей. Сегодня у нее в желудке завязывается другой узел. Не пронзительная боль ее тревог, а пузырьки, как в детском шампанском. Вторник – его день. Десять минут ярких красок среди безликих серых тонов ее жизни.
Сегодня, придя за своими брошюрами, он чуть медлит у ее стола. Она не может заставить себя посмотреть на него, а он старается завязать вежливый разговор, и она кивает, бормочет ответы и беспокоится о выбившейся пряди волос за ее горячим ухом. Она видит, что мистер Бертон наблюдает из своего кабинета. Но делает это без озабоченности или раздражения. Он снисходительно улыбается. Он словно знал, что это случится, и для нее это потрясение, потому что сама она совсем ничего не знала. И когда напряжение между ними становится почти невыносимым, он задает ей вопрос. Ничего из ряда вон. Просто не хотела бы она посидеть с ним как-нибудь в баре. Фейерверки взрываются в ее голове. Он не приглашает ее на ужин, и она этому рада. Ужин – это уж как-то слишком, и она не уверена, что знает, как должна себя вести, если ее «приглашают на ужин». Выпить немного – прекрасно. Она уже делала это с Анни, которая приходит помогать по субботам. Ее кожа горит ярко, как маяк, когда она кивает. Ее румянец отвечает краскам мира. Он улыбается, его глаза светятся, они договариваются на пятницу.
Весь тот день улыбка не сходит с ее лица. Это всё новые клетки, говорит она себе. Начало нового века. Ей нужно принять дар новой жизни. Новые начала. Впервые за долгое время она чувствует себя счастливой.
Саймон Мэннинг обаятелен не на тот манер, на какой хочет быть обаятельным Тоби, он из тех мужчин, которые улыбаются, потому что на подсознательном уровне знают, как улучшить настроение другим. Сделать так, чтобы они чувствовали себя легко. Это редкий дар. Но сегодня, когда он выходит из кабинета Пенни, все морщины на его лице проявляются. Он ни на кого не смотрит, хотя, вероятно, и знает, что все глаза устремлены на него. Встреча не была запланирована. Иначе Пенни провела бы ее в переговорной, чтобы не было столько любопытствующих глаз. Он своим приходом застал ее врасплох.
Мэннинг уже в лифте, когда я вдруг срываюсь с места и устремляюсь за ним, вторая кабинка свободна, стоит на нашем этаже. Я бросаюсь в нее, нажимаю кнопку вниз. Дверь закрывается целую вечность, а сердце колотится у меня в груди как сумасшедшее. Боюсь упустить его. Не знаю, что я ему скажу, если все же успею, но мне необходимо что-то ему сказать. Раздается пинг лифта, и я бегу по сверкающему плиточному полу к вращающимся дверям.
– Постойте!
Он собирается сесть в машину, когда я останавливаю его. У него холеный «ягуар». Ричард хотел бы иметь такую машину. Ричарду бы Саймон Мэннинг ох как не понравился. Мэннинг – это то, чем бы хотел быть сам Ричард. Обаятельный. Прямолинейный. Успешный. Господи Боже, сделай так, чтобы Ричард не увидел меня сегодня. Не допусти, чтобы он увидел это!
– Постойте! – повторяю я, и он поворачивается.
Я чувствую, что готова расплакаться. От этой погони у меня болят ребра, и я так устала носить маску холодного спокойствия. Будто все прекрасно. Если кто и может понять, что я чувствую, так это Саймон. Он получил такую занозу. Она у него внутри. Комочек грязи, проникший в него.
– Я тороплюсь на встречу, – говорит он.
– Чушь собачья! – Эти слова срываются у меня с языка, прежде чем я успеваю перехватить их, ну да и черт с ним! Если он забирает свой заказ из ПКР, значит – забирает. Моя брань ничего не изменит. – Я вас не виню в том, что вы не желаете здесь задерживаться, – Господь свидетель, я тоже сейчас не получаю от этого ни малейшего удовольствия, – только не врите мне. У вас есть время, чтобы поговорить.
– Я на самом деле должен быть в другом месте.
– Вы разрываете договор с нами? – Мой взгляд так же прям, как и мой вопрос, и его характер не позволяет ему скрыть неловкость. – Потому что, если разрываете, это несправедливо. Это несправедливо по отношению к Пенни, несправедливо по отношению в фирме, и это несправедливо по отношению ко всем тем людям в наших журналах, которые с нетерпением ждут приличного рабочего контракта. Им нелегко приходится. Многие из них – люди, которые оказались не у дел. И нужно отдать справедливость Лизе, она…
– Отдать справедливость Лизе?
Его глаза широко распахнуты, и я не знаю, что в них: шок, или злость, или и то и другое, – и я молча кляну себя за эти слова.
– Я имею в виду – в данном контексте. Многие из этих людей не были бы замечены никем другим. Она сражалась за них. Убеждала учиться на всех бесплатных курсах. И они стали одними из самых надежных наших работников. – Я замолкаю, мой пыл сходит на нет. – Послушайте, – говорю я. – Знаю, она вам нравилась. Знаю, вы какое-то время флиртовали, и она рассказала мне о вашем с ней ужине. – Я вижу блеск злости в его глазах, словно я собираюсь его шантажировать, поэтому просительно поднимаю руки. – Я не собираюсь никому ничего говорить. Поверьте мне, я вообще не хочу говорить о ней. – Слезы жгут мои глаза. – Потому что просто не знаю как. Десять лет дружбы вырваны из меня, и у меня такое ощущение, будто она умерла, к чертям, но все смотрят на меня, будто я каким-то образом должна была знать, будто она даже сказала мне что-то. Но господи, как я могла знать что-то такое? Кто может подумать, что человек на такое способен?
Он прислоняется к своей машине, а я утираю выступившие слезы.
– Я всегда гордился тем, что меня не провести, – тихо говорит он. – Понимаете, я это сразу чувствую. У меня у самого есть прошлое. Я сразу вижу мошенника. Поэтому у меня и дела идут хорошо. Я вижу людей насквозь. Но на сей раз… Я не думал… Чувствую себя идиотом.
Он уязвлен, это видно. Его мысли быстро перенесли его вперед, в ситуацию «а что, если бы?». А что, если бы он женился на ней и это всплыло? Как бы это сказалось на его бизнесе? На всем, ради чего он работал не покладая рук? Сказала бы она ему? Как бы он чувствовал себя, если бы влюбился в нее? А что, если бы; а что, если бы; а что, если бы…
– Я думаю, что больше никогда не смогу подружиться, – говорю я. Мысль ужасная, темная и одинокая, но как я теперь смогу так близко сойтись с другим человеком? Сможет ли кто-нибудь заполнить ту пустоту в моей жизни, которая образовалась с уходом Лизы? – И хуже всего то, – говорю я, не глядя на него, – что бывают минуты, когда мне ее очень не хватает. – Я беру себя в руки, распрямляю плечи. Я пришла сюда не для того, чтобы плакаться о моей несчастной судьбе. – Нам придется разгребать дерьмо, которое осталось. Пенни, мне, вам. Но мы должны помнить, что сами-то мы ни в чем не виноваты. Я все время говорю себе это. Когда чувствую, что все смотрят на меня с любопытством. Это не моя вина. – Я заглядываю в его глаза. – И уж точно это не вина всех тех людей, которые с нетерпением ждут долгосрочного контракта с еженедельными выплатами жалованья. Ничто из случившегося не делает вас негодяем или идиотом. Такое случается раз в тысячу лет. Раз в сто тысяч лет. Такое невозможно предусмотреть. Просто нам не повезло оказаться в мире Лизы.
– В мире Шарлотты, – говорит он.
– Нет, – не уступаю я, – Лизы. Может, она и была не настоящая, но мы ее принимали как настоящую. То, что она вам понравилась, не делает вас негодяем. Но вы, отменяя контракт, кем вы чувствуете себя по отношению ко всем этим незнакомым вам людям? Вот что могло бы сделать вас таким. – Я замолкаю, на мгновение молчание повисает между нами. – Ну вот, это все, что я хотела сказать. – Я устала, у меня все болит, и я даже не понимаю, что делаю здесь. – Поступайте так, как считаете правильным.
Я разворачиваюсь и иду к зданию.
– Мэрилин!
Я оглядываюсь.
– Я подумаю, хорошо?
Все смотрят на меня, когда я возвращаюсь за свой стол, но я делаю вид, словно выходила в туалет или еще куда. На мне снова стальные латы, но я, поговорив с Саймоном, чувствую себя лучше. Знаю, что кто-то еще хоть в какой-то мере чувствует почти то же, что и я.
Пенни вызывает меня к себе в кабинет после ланча. Вблизи и в ярком свете я с удивлением отмечаю, какой у нее усталый вид, но ничего не говорю.
– Спасибо, – говорит она. Мне не нужно спрашивать за что. Облегчение очевидно.
– Да не за что.
Пенни кивает на дверь:
– Как там обстановка?
– Словоохотливая, – отвечаю я. – Что и следовало ожидать. Все успокоится.
Сегодня было домашнее печенье – мы одна команда, мы должны сплотиться, – и хотя Джулия все еще может сойти за двадцатилетнюю, она играет теперь материнскую роль по отношению к остальным, поскольку я – чужак. Стейси… Стейси подтащила свой стол поближе к Тоби, который только счастлив опекать ее. Стейси, по крайней мере, демонстрирует какую-то печаль. Она настолько мила, что даже громко произносит: «Но она мне нравилась», и никто ее не осуждает. Это, наверное, сила молодости. Мне допускать такие вольности непозволительно. Я слишком стара. Мое время прошло. Я должна была знать.
– Все никак не могу осмыслить, – говорит Пенни. Она была так занята: тушила пожар, – вероятно, у нее до сих пор не было времени все обдумать.
– Расскажи мне.
Я улыбаюсь ей. Может, она теперь понимает, что мне не лучше. Напротив, хуже. Это я сижу рядом с пустым столом, рядом со столом, который я с удовольствием поставила близ моего, когда мы планировали расстановку мебели в офисе. Пенни не смотрит на меня, она уставилась на дверь, словно видит других через нее.
– Это наверняка она воровала деньги, – резко говорит она.
Рот у меня открывается и закрывается, как у рыбки в аквариуме. Я за всей этой суетой забыла о том, чтó видела Лиза на той вечеринке. Ведь она рассказала мне об этом во время нашей последней встречи. И что она думает о Джулии. Неужели все это было отвлекающим маневром? Неужели деньги все время крала Лиза?
– Может быть, – говорю я, но несогласие не дает мне покоя. – Но тогда почему деньги начали пропадать только теперь?
Пенни пристально смотрит на меня:
– Может быть, я только теперь стала замечать. Столько было дел.
– Да, – быстро даю я задний ход. – И Аве исполнилось шестнадцать, и я знаю: она всегда покупала ей дорогие подарки.
Бедняжка Ава! Сказала ли она Лизе? Я спрашиваю себя: что она собирается делать? И мне хочется поговорить с ней. Жаль, что я ничего не сказала в тот последний вечер. Пошла бы в ее комнату и поговорила с ней, вместо того чтобы притворяться, будто я ничего не видела.
Взгляд Пенни смягчается теперь, когда я на ее стороне. Я ни за что не скажу ей о «подозрениях на Джулию». У меня нет сил на новые конфликты, и с какой стати я должна защищать Лизу? Я здесь сама по себе, а она на пути к новому имени и новой жизни. Наверняка обзаведется там новой лучшей подругой, такой же простофилей, которая не будет знать, что она детоубийца.
И не просто какого-то ребенка, напоминаю я себе. Собственного двухлетнего брата! Одиннадцать – достаточный возраст, чтобы понимать, что ты делаешь. Моя лучшая подруга оказалась чудовищем. Моя злость снова берет верх надо мной, и это хорошее чувство. Приток энергии, который придает мне сил.
– Ты не хочешь попозже выпить по стаканчику вина? – спрашиваю я. – В старом пабе, куда мы ходили раньше?
Я с Пенни сто лет не выпивала – с тех пор, как она решила расшириться. После полбутылки «Совиньона бланк» она становится язвительно- забавной, а мне не помешает хорошо посмеяться.
– Ой, не могу. – Пенни отводит глаза, всем своим видом излучает неловкость. – Все еще дел по горло.
– Нет проблем. – Моя улыбка слишком уж широка. – Это было только предложение.
– Может быть, в другой раз.
– Конечно. Когда будет время.
Она смотрит на меня с благодарностью – я не стала настаивать, и я иду уверенным шагом, выходя из ее кабинета, возвращаюсь за свой стол, а мои эмоции кипят под кожей. Нужно было позволить Саймону Мэннингу заключить контракт где-нибудь в другом месте. Неблагодарная сука! И ты, Лиза, пошла подальше! За то, что улетела и оставила меня измазанной твоей виной.
Ричард вешает трубку, когда я вхожу в дом, и делает это чуточку быстрее, чем требуется, словно не хочет, чтобы я это видела, – он не слышал, как я пришла. Глаза у него горят, он ухмыляется. Красивый. Я прежде думала, у него волчья улыбка, а теперь вижу – это улыбка гиены. И он уже начал демонстрировать мне свое нутро гиены.
– Новый заказ? – спрашиваю я.
Это деликатная почва. С работой теперь не густо, и это еще слабо сказано. Рынок обустройства домов сузился, и теперь никому, кажется, не нужны качественные специалисты. В хорошие времена я, конечно, никогда не обращала внимания на то, как он тратит деньги, а он так ни разу и не сказал, что теперь времена наступили плохие, пока все не посыпалось. Такой кавардак. Наш брак завален мусором окончательно.
– Что-то вроде того. Похоже, дела выправляются! – Муж подмигивает мне. – Намажь губки, красуля-жена. Сходим-ка в «Пекинский дворец».
Мне хочется одного: снять туфли, выпить немного вина, лечь и вырубиться, но я вижу: выбора у меня нет. Он уже натягивает пиджак.
– Мы для начала можем зайти выпить в «Навигацию». Пусть это будет вечер приглашений. – Ричард подается вперед и целует меня. Я не верю в это его хорошее настроение. Категорически не верю. У него что-то на уме. Нервы у меня натянуты, все мои синяки пульсируют одновременно, когда я иду следом и закрываю дверь. И это хорошо не кончится.
Его лицо – абрис в темноте. Они оба скрыты в ночи, только шуршание хлопковой простыни выдает их существование, когда она говорит. Она любит его, она это знает. Он говорит, что любит ее. Он говорит, что они всегда будут вместе. Он заботится о ней. Хочет, чтобы она переехала к нему. Джоанна рада, что у нее появился бойфренд, но, говорит, торопиться не следует. Сначала убедись. Джоанна хочет, чтобы она еще немного пожила в своем доме, так что давления никакого нет. Джоанна говорит, что съехаться – это серьезный шаг.
Она по-прежнему любит Джоанну и не может представить жизни без ее помощи, но ей бы хотелось, чтобы к ней уже не относились как к ребенку. Да, она с Джоном всего несколько месяцев, но они неразделимы, а она женщина двадцати с небольшим лет. «Женщина»… Такое определение тянет больше, чем на двадцать три. Но даже и двадцать три – вряд ли ребенок.
Джон ее смешит. Никто ее не смешил так с тех пор как… ммм… с тех пор. Но ее тело состоит теперь из других клеток. Она другой человек. Простыни под ней влажны, но от взрослого пота, а не от презренной мочи. Вот ее новая жизнь.
Она лежит на подушке, мир слегка плывет перед ней. Они выпивали – он больше, чем она, – он пьет гораздо больше нее, но все мужчины пьют больше женщин, разве нет? Напивается? Ей нравится, когда его глаза слегка мутные и он смотрит на нее с такой любовью и с широкой мальчишеской ухмылкой на лице. В такие минуты, ей кажется, она готова разорваться от счастья. А изредка, всего лишь изредка, когда они сидят вместе на ее маленьком диване, смотрят какую-нибудь комедию и едят сладковато-кислую свинину и куриную лапшу, а он извиняется, что они не могут позволить себе большего, тогда как она думает, что она на небесах, изредка она забывает о тайне, которую хранит от него. Она так долго волновалась, как бы люди не узнали, но теперь она чувствует, что взорвется, если не скажет ему. Как она может говорить, что любит его, и в то же время не быть с ним честной? Как он может быть уверен, что любит ее, если не знает.
Его темные очертания двигаются рядом с ней, он тянется к графину с красным вином у кровати – хочет глотнуть. Протягивает ей, она тоже делает глоток. Во рту от вина сухо, но ей тепло, и в голове у нее музыка. Вино напоминает ей и о прежнем. Когда она была другим человеком. Она слишком много думает о прошлом. Эти мысли у нее как заноза под ногтем, которую она не может вытащить. Но они всегда там, между ними. Даже здесь, в отзвуках их занятий любовью.
– Джон, – начинает она и останавливается. Он пытается притянуть ее к себе, чтобы она лежала на его груди, но она сейчас не хочет слушать одобрительного биения его сердца. До тех пор, пока она не будет уверена, что его сердце принадлежит ей. – Я должна сказать тебе кое-что. – Ее голос существует как бы сам по себе, вне тела, плывет в темноте. Его лицо шершавое, и теперь она радуется плотным шторам, которые не пускают в комнату свет фонаря с улицы. Обычно, если ей не уснуть, темнота душит ее, но сегодня она пользуется ею, чтобы прогнать тревогу, спрятаться.
– У тебя такой серьезный голос.
Он чуть смеется, но в его смехе есть какая-то напряженность, и она понимает: он думает, речь пойдет о них, – может быть, она сделала что-то, может, у нее есть другой парень. Ее удивляет мысль о том, что он волнуется, как бы она не ушла от него. Она будет любить его до самой смерти.
– Я должна сказать тебе кое-что, но ты не должен никому об этом говорить. – Он смолкает – его пугает серьезность в ее голосе. – Обещаешь? – спрашивает она.
– Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, – говорит он.
От его слов жизнь уходит из нее на мгновение, нервы натягиваются, ладони потеют. Это плохой знак? То, что он произнес те самые слова, которые так долго преследовали ее? Может быть, лучше ничего ему не говорить? Джоанна сказала, что это в человеческой природе – желать рассказать. Люди хотят делиться своими тайнами, но есть такие, которые человек должен носить в себе. Если когда-то в будущем у них появится ребенок, то тогда, конечно, дела будут обстоять иначе, тогда он, пожалуй, должен будет знать. Но тогда и у него будут мотивы никому ничего не говорить.
Он ждет, когда она скажет больше, и ее губы двигаются, как у рыбок гуппи, – открываются-закрываются. Ребенок будет, так почему не сказать сейчас? Дети – они приходят в мир, когда парень и девушка влюбляются, а они не всегда были осторожны. Ей следовало бы позаботиться о том, чтобы они были осторожны, но ее это как-то не очень волновало. Она понимает, чтó это значит. За прошедшие годы ее слишком много тестировали, чтобы она ясно понимала свою мотивацию. Она хочет ребенка. Ее эта мысль и возбуждает, и приводит в ужас. Эта идея слишком хрупка и драгоценна, чтобы подвергать ее исследованию.
Она снова открывает рот, все еще не зная, как начать. «Однажды давным-давно»? Превратить все в мрачную сказку? Подать ее в какой-нибудь сахарной обертке? Глупая мысль. Как бы она ни рассказала, потрясение неизбежно. Он, может, никогда больше не захочет говорить с ней. Или задушит ее прямо в постели, как это с удовольствием сделали бы многие незнакомые люди, которые так открыто и говорили.
Она ему расскажет. Но не будет говорить о том, как все случилось. Она никогда об этом не говорила. Она не может об этом говорить. Она сделала это – о чем еще тут говорить? И потому она начинает со своего имени. С кульминации. Может, все ее клетки и обновились, но времени прошло не так уж и много, чтобы ее имя не вызывало каких-то ассоциаций в головах людей. Страшила, которым детей пугать. «Если не придешь к чаю, Шарлотта Невилл тебя сцапает».
Она говорит в темноту возвышенными тихими предложениями, которые пытаются скрыть свою суть, и хотя она ох как чувствует его тело рядом с собой, оно непроизвольно напрягается от ее слов. Она ни разу не поворачивается, чтобы посмотреть на него, она рассказывает свою историю, пока их не обволакивает еще один слой тьмы, дополнительная простыня на них обоих.
Когда она заканчивает – на рассказ у нее уходит не так уж много времени, потому что любая правда коротка, – наступает тишина. Он садится и тянется за графином. Она слышит, как он глотает. Все останавливается. Она совершила страшную ошибку. Она хотела бы заплакать. Молчание длится бесконечно, пока его мозги обрабатывают услышанное. Она смотрит на него и думает: может быть, сегодня она видит его в последний раз. Ее легатированная жизнь внезапно становится похожей на лошадку-оригами вроде тех, которых делает из остатков бумаги мистер Бертон. Прекрасные творения. Их так легко смять.
– Прости, Джон, – шепчет она, и, хотя ее глаза сухи, голос у нее трескается. – Прости меня, пожалуйста.
Но тут он говорит ей, что все в порядке, он любит ее; он прижимается своей обнаженной кожей к ее, они целуются. Он любит ее. Он любит ее!
В следующие недели, когда она понимает, что тошнота, усталость, постоянное чувство голода не стоят беспокойства и что их скоро станет трое, она думает, что знает, когда был зачат ребенок. В ту особенную ночь ее откровения.
Может быть, Бог ее простил…
Наконец-то мне удается выпроводить их всех. Чтобы у нас было «какое-то время для себя». Это было непросто. Они ведут себя так, будто мы дети, которых нельзя оставлять одних, но, после того как я некоторое время сплошная любезность и свет, я добиваюсь своего. Хоть немного наедине с мамой. Одна ночь, когда никого из них нет поблизости.
Странное ощущение, когда все они ушли. Крохотное жилье внезапно стало таким большим. Элисон оставила на холодильнике кучу контактных телефонов, что кажется вполне нормальным, пока ты не понимаешь, что это телефоны не уборщиц и бебиситтеров, а полиции, психиатров и надзирающих лиц. И все же в животе у меня бурчит от возбуждения и нервов. Это больше не моя жизнь. После сегодняшней ночи. Даже если он не появится – а он появится, какие могут быть разговоры! – я не вернусь. Я так решила. Мама пытается держать себя в руках, но мы не говорили об этом. О том, что она сделала в тот день. Элисон сказала, что она никогда об этом не говорит. Возможно, они надеются, что она откроется мне, но этого не случится. Я не хочу знать и не хочу, чтобы она говорила голосом моей мамы. Она мне больше не мама, она какой-то вывернутый фрик из газет.
Когда я родилась, ее надзирающим лицом была не Элисон. Какая-то женщина по имени Джоанна. Элисон появилась, когда я была младенцем и мы переехали сюда. Прошлая жизнь. Не моя. Моя жизнь в моем будущем. Скоро мама станет воспоминанием. Историей. Да уже стала после всего. Как я могу любить ее или понимать, если я столько думаю о годах до моего рождения? Она чужой человек. Она ложь. Теперь мне понятно, почему мы так не похожи друг на друга.
Я не хотела, чтобы меня стригли, но сжала зубы и позволила им сделать это, и теперь думаю, что короткая стрижка мне очень даже идет. Получилось классно. Андж охренела бы, если бы увидела. И еще я теперь рыжеволосая – цвет не оранжеватый, а сильно каштановый, – и мне дали карие контактные линзы. Забавно, как такие небольшие изменения сделали меня новым человеком. Я уже попробовала и косметику по-другому накладывать. Побольше линии вокруг глаз. Уверенные тона. А в другой одежде я буду выглядеть совершенно новым человеком. Мама чуть не расплакалась, когда меня увидела. Но нет, не расплакалась. Она не плакса – так про нее говорят. Она и тогда не плакала. Ни в суде, и вообще нигде.
Я ей сказала – мне нравится, как я теперь выгляжу, и она после этого смирилась. Она все время за все извиняется. «Ах, Ава, прости меня за это». Словно это платье, погубленное в химчистке, а не наши жизни спущены в унитаз.
Они и ей внешность изменили. Она стала блондинкой. Не настоящей блондинкой или какой-то сильно крутой, но такого обыкновенного песочного цвета. Она и выглядит теперь моложе, но это, наверно, потому, что похудела. Элисон и полицию мало беспокоит, как она выглядит. Ее фотографий почти нет, чтобы люди по ним ее не узнавали. Газетам их запрещено печатать, и теперь вся ее скрытность и нелюбовь к фотографированию – «И вообще, что я буду делать в „Фейсбуке“?» – по крайней мере, становятся понятны.
Мы, вообще-то, даже и не говорили в эту ночь, которую я устроила для нас. Элисон оставила в морозилке набор китайской еды из супермаркета, я ее разогрела, и мы поели с коленей перед теликом. Я сказала – мне нравятся ее волосы, а она снова принялась извиняться. Я сказала, что это не имеет значения и нам нужно оставить все позади. Она посмотрела с облегчением. Как она может думать, что все так просто? Будто мы можем вернуться и сделаться такими, как раньше. Та жизнь так или иначе была сплошным враньем.
Вчера, когда я начала кампанию послушания, она вошла в мою комнату, села на кровать, дергая себя за кончики пальцев. Она сказала, чтобы я записала любые вопросы, которые у меня есть к ней. Это была идея Элисон. Не вопросы о том – она не может заставить себя рассказать, что сделала, – а о ее жизни, о нашей жизни и о чем угодно. Она сказала, что ответит на все наилучшим образом. Я ответила, что напишу, хотя и не собиралась это делать. Теперь я ничего не хочу знать о ее прошлом. Ну хорошо, может и хочу – «расскажи мне об отце», – но что проку? Все это не имеет значения. Больше не имеет.
Она еще посмотрела телик, выпила чаю, словно мы проводили обычный вечер дома, а я потихоньку поглядывала на часы, отчаянно подгоняла время, спрашивая себя, чувствует ли он то же самое.
Наконец мама приняла снотворное – интересно, на сколько таблеток они ее теперь посадили, – а я изобразила, что зеваю во весь рот, сказала, что устала, поцеловала ее в голову и ушла в мою комнату. Единственный умопомрачительный момент за вечер. От запаха ее волос у меня в животе защемило, захотелось забраться ей на колени, как в детстве. Когда она была моим миром. Такое забавное жуткое чувство, но я поспешила выкинуть его из головы. Не знаю, способна ли она любить меня, – если бы она была способна на любовь, то никогда не сделала бы того, что сделала, – и я не могу понять, зачем она вообще меня родила. Вот такого рода вопросы Элисон и рекомендует мне записать. Но в задницу их! Меня здесь не будет. Она не будет частью моей новой жизни. Он – мой мир, и он будет меня ждать. Должен ждать.
Я лежу в кровати в темноте, одетая под одеялом, натянула его по самый подбородок. Что он скажет о моем новом виде? Ну, все равно его придется поменять. По крайней мере, цвет волос, потому что полиция конечно будет меня искать. Но мне шестнадцать. Я не ребенок. Они будут думать, что я убежала, и будут правы. Я оставлю записку. Там написано: «Не ищите меня». Коротко, но ясно, и я не хочу упоминать его. Не его вина, что ситуация сложилась такая говенная.
Заметила ли Элисон пропажу денег из бумажника? Я взяла тридцать фунтов, когда она говорила с мамой перед уходом. А вчера я взяла двадцатку у психиатра. Она сегодня не приходила, так что хрен его знает – подозревает меня или нет.
В любом случае полсотни должно хватить, если я найду телефонную будку, чтобы вызвать такси, или если автобус еще ходит. Мне нужно добраться до загородной дороги, где мы собираемся встретиться. Где нас никто не увидит. Отсюда до нее далековато, но ничего страшного. Мы договорились на четыре ночи, так что времени у меня хватает. Если его там нет, я пойду к Андж или Джоди. Но он там будет непременно. Он меня любит. Когда мы будем в безопасности, я сообщу друзьям, чтобы не беспокоились. Мне еще придется разобраться и с другой проблемой – тонкой голубой полоской, Джоди мне обещала с этим помочь, но он и сам поможет. Я точно знаю. Он с таким пониманием отнесся к истории с Кортни, хотя и не без ревности. Если придется сделать аборт, то я после этого буду чувствовать себя более взрослой? Буду ли я ему казаться более взрослой? Когда-нибудь у нас, может, будут наши собственные дети, но пока я только хочу, чтобы из меня убрали эту штуку. Может, она сама уйдет. Когда меня не тошнит, я могу делать вид, будто ее там и нет.
Я жду; наконец в доме наступает полная тишина. Сердце у меня колотится. Во рту сухо. «Он там будет, он там будет», – повторяю я себе. Я откидываю одеяло и тихонько встаю. Пока не надеваю туфли. Они подождут, пока я не выйду из дома.
Я собираю вещи, проверяю карманы – на месте ли деньги, а потом крадусь к двери.
Вот оно, думаю я. И через секунду меня уже нет.
– Смотри. Вот здесь. Видишь? – Ричард держит перед моим носом журнал. – Это сделала она.
Миссис Голдман, божий одуванчик, которая живет – жила – по соседству с Лизой, смотрит на меня с обложки. Вид у нее хрупкий. Неужели ее кто-то силком заставил? Журнальчик грязненький, не журнал – сплетник, такие обычно лежат в приемных у дантиста и других докторов, хоть и нацелены на более степенную аудиторию, чем читательницы «Клоузер» или «Хит». Я смотрю на заголовок над фотографией миссис Голдман: «Соседка Шарлотты Невилл рассказывает все – тайная жизнь детоубийцы». Я беру журнал, кладу его, листаю до нужной страницы. Выделенная цитата: «Я всегда знала, что она какая-то не такая. Одиночка».
– Вранье, – говорю я, отворачиваясь, чтобы перемешать кофе. – Как ей только не стыдно? Лиза для нее, чертовки, все время покупки делала и еще покупала ей на свои что-нибудь вкусненькое. Она заходила к миссис Голдман чаще, чем ее собственные дети.
– Суть не в этом. – И тут я слышу металл в его голосе. Он теряет терпение со мной, когда из игры в любезность ничего не вышло. – Если ей удалось сплавить это говно в общенациональный журнал, то, может, и нам принять предложение «Мейл»? Все только и хотят твоей истории. Как ты, ее никто не знал.
– Судя по тому, как обстоят дела, я бы сказала, что я ее вовсе не знала.
И у меня нет на это времени. Мне нужно на работу, поэтому я проскальзываю мимо – осторожненько, бочком – к моему плащу, чувствуя напряжение, которое исходит от мужа, когда он пытается сдерживать свою ярость.
– Не понимаю, почему ты не хочешь. – Он идет за мной в коридор. – Деньги просто ни за что. Это помогло бы нам решить наши финансовые проблемы.
«Не мои проблемы, – так и просится у меня с языка. – Твои».
– Нет, ни за что. Это грязь. Низкопробность. Ты всегда так говорил обо всех, кто продает им истории.
– Ты ее словно защищаешь, – рычит он. – Всегда ее защищаешь.
– Не говори глупостей.
– Ты сама только что это сделала. Когда говорила о старухе.
Я останавливаюсь у двери:
– Я бы не хотела, чтобы Ава прочитала такую статью. В которой я бы говорила о них за деньги. Ей сейчас вообще некому доверять.
– Ты ее больше никогда не увидишь, какое это может иметь значение?! Почему ты никак не можешь взять это в свою тупую голову?
Я позволяю двери захлопнуться за мной. Два репортера – за неимением слова получше, говнокопатели – скучают в конце подъездной дорожки, но я не смотрю на них и, уж конечно, не отвечаю, когда они меня окликают. Я сажусь в машину, надеваю солнцезащитные очки и еду – превышая ограничение скорости в двадцать миль, – пока не теряю их из вида.
Если бы так же просто можно было сбежать от всего остального. Я думаю о тех сорока тысячах фунтов, которые предложила «Дейли мейл». Ричард сказал, что они ему сами позвонили, но он еще не окончательно выбил из меня весь здравый смысл, чтобы я купилась на его вранье. Это он им позвонил. Конечно же. И сказал все обо мне и Лизе, о нашей дружбе, о том, как хорошо я знаю ее повседневную жизнь. Нужно было видеть его лицо, когда я сказала «нет». Он ушам своим не верил. В особенности когда понял, что заставить меня абсолютно бессилен. Никому не нужна его история – рядом с моей она и гроша ломаного не стоит. И как я могла думать, что этот человек – сама любовь. Даже в начале, когда я помогала ему с его работой, изучала с ним формы и внутреннее пространство домов, я могла предположить, что все придет к этому. «Почему у тебя красная помада? Для кого ты мажешься?» Те маленькие обвинения много лет назад должны были насторожить меня.
Начинает звонить мой телефон. Он. Я даю ему вызвониться, а потом, когда останавливаюсь под светофором, отправляю короткий текст: «Я подумаю». Мне и правда стоит об этом подумать. Я ничего не должна Лизе. А Ава все равно не читает газет. С учетом всего остального вряд ли это будет иметь для нее значение. Но для меня будет. Я злюсь на миссис Голдман, потому что уж она-то должна бы понимать. «Она одинока. – Я слышу эти слова, сказанные голосом Лизы. – Может быть, она просто рада вниманию. По крайней мере, она теперь сможет позволить себе время от времени сладенькое». Я выключаю этот голос. Лиза больше не должна быть матерью Терезой в моей голове. Она – главная проблема, черт побери! Даже теперь, когда ее нет, я все еще должна отдуваться?
Атмосфера в офисе изменилась, я это чувствую, еще не дойдя до своего стола. Они слегка взвинчены, как щенки, спущенные с поводка. Точно стая, причем стая, к которой я больше не принадлежу. Стейси косит глаза в мою сторону, а с ней Тоби, шумок с моим появлением стихает.
– Что? – спрашиваю я. – Я что-то пропустила? Эмили, я выпью кофе, если ты приготовишь. Спасибо.
На всех лицах яркие улыбки. Я кидаю сумочку под стол. Неустрашимая Мэрилин. Встречает неприятности с открытым забралом.
– Это про Лизу, или Шарлотту, или как ее там? – говорит Джулия, после того как они все обменялись понимающими взглядами.
Я ощетиниваюсь. Что еще?
– Ну?
Она с хозяйским видом садится на край моего стола.
– Мы все вчера вечером ходили в бар, и Пенни сказала…
– Пенни? – спрашиваю я, прежде чем успеваю ухватить себя за язык.
– Мы решили, ей нужно отдохнуть от всего. – Она говорит «мы», но имеет в виду «я». В конечном счете она любимица учительницы.
– Очень мило с вашей стороны.
Я говорю в том же тоне, что и она, любезность и легкость, хотя сердце у меня колотится. Они все ходили в паб без меня. Хуже того, мне Пенни сказала «нет», а им – «да». Да, конечно, она просто могла передумать, но мне это не кажется правдоподобным. Ей теперь со мной не по себе. Я слишком близка…
– Так вот, Пенни сказала, что у нее из кассовой коробки пропадали деньги. Она считает, что их брала Лиза.
– Неужели?
Я представляю себе эту сцену: Джулия покупает вино, Пенни слишком быстро пьет, ей нужно расслабиться, а потом открывает свой большой рот.
– Ты не знала про деньги?
Ловко. Она знает, что я знаю.
– Да-да, про деньги я знаю. – Это мой предупредительный выстрел в ее сторону, в голосе обвинительная нотка, и, может, это мое воображение, но я вижу какую-то вспышку в ее глазах. «Осторожно, – говорю я себе. – Насколько тебе это важно на самом деле?» – Пенни мне сказала.
– Ты никогда не видела, чтобы Лиза делала что-нибудь подозрительное?
Они теперь все слушают. Головы повернуты в мою сторону. Что еще они вчера обсуждали? Наверняка меня, но в каком качестве? К какому выводу пришли? По какому пути провела их Джулия, эта маленькая, пронырливая, нечистая на руку сука? Я потрясена агрессивностью моей мысли и теперь верю словам Лизы. Джулия волчица в нашем офисном стаде овец.
– Нет. Если бы видела, то сказала бы.
– Конечно сказала бы. – Она улыбается, всплески кроваво-красной помады на ее губах подчеркивают идеальную белизну зубов. Явно выбеленных. Еще один трюк, чтобы казаться моложе. Лиза и тут была права.
Жалюзи на стенах кабинета Пенни опущены, и я прикидываю: то ли она прячется от них, то ли от меня, то ли от всех нас. Может, у нее похмелье. Как бы то ни было, я не могу поверить, что она готова возложить вину на Лизу. Я хочу ворваться к ней и сказать: «Она детоубийца, а не какой-то мелкий воришка!»
– Думаю, мы очень скоро будем знать, возникали ли у нее проблемы с деньгами, – мурлычет Джулия. – Все это появится в новостях.
У меня спазм в желудке. А что, если они узнают о том, что Ричард затащил меня в финансовую дыру и мы живем на кредитки? Тогда я стану подозреваемой номер один?
– Или, может, она делала это, потому что могла? – говорю я.
Улыбка Джулии победно кривится, она все понимает. Пытаюсь пробраться назад, соглашаясь с ними. Как они прореагируют, если я сделаю то, что хочет Ричард, и продам им свою историю? На этом моя карьера закончится. Примет ли меня кто-нибудь другой? Женщина сорока лет при такой рабочей атмосфере; женщина, которая за деньги готова выложить все?
– Мэрилин Хасси?
Я сначала слышу свое имя и только потом замечаю мужчину и женщину в нескольких футах от моего стола. В офисе наступает тишина, все – сплошное внимание, наблюдают.
– Слушаю. – Внутри я немного обмираю, но сохраняю выдержку. Что еще?
– Секретарь внизу сказал нам, что мы сможем найти вас здесь. Не могли бы мы поговорить?
Женщина показывает значок и представляется как сержант уголовной полиции Брей, но при их темных костюмах и удобной обуви вкупе с хмурым, серьезным выражением в значке не было нужды. Они из полиции – тут двух мнений и быть не может.
– Конечно, – говорю я. – Пройдемте в переговорную. – Я не даю себе труда спросить, зачем я им понадобилась. Лиза. Что еще может быть? Лиза, Лиза, Лиза… Я так устала от Лизы.
Речь идет не о Лизе. По крайней мере, не напрямую о ней. Речь идет об Аве, а к этому я совершенно не готова. Они задают вопросы: «Видели ли вы ее после того, как оказалась рассекречена личность ее матери? Не контактировали ли вы с ней вчера вечером или сегодня?» – и тревожные колокольчики звучат в моей голове, а они не сообщают ничего, что могло бы меня успокоить, и тут я говорю, что они лучше меня должны знать, где Ава. Она ведь с Лизой?
Их вежливые улыбки, их бесстрастные глаза встречаются с моими – озабоченными. Я спрашиваю, не убежала ли она; они не отвечают, а задают встречные вопросы: «Есть ли еще какие-нибудь взрослые, кроме тех, что в ее школе, с которыми она могла быть близка? С кем бы она могла еще выйти на связь?» Я тщетно роюсь в памяти, но единственное, что мне приходит на ум, – это ее плавательный клуб. Может быть, тренер? У Лизы не было среди взрослых близких друзей, кроме меня, а поэтому по умолчанию – Ричард. Но Ава его толком и не знает, только «здрасьте – до свиданья».
Они благодарят меня, хотя я им ничего и не сказала, и только когда они собираются уходить, я вспоминаю одну вещь об Аве, которую не знает, вероятно, больше никто. То, о чем я раздумывала в тот вечер: говорить Лизе или нет.
– Если она пропала, – начинаю я, надеясь на какую-нибудь их реакцию, может, хоть на какую-то кроху информации, – может быть, вам стоит обратиться в местные гинекологические клиники. Я у них в доме в мусорном ведре в туалете видела обертку. Самый краешек, но это обертка теста на беременность. Я в этом не сомневаюсь. – Уж мне ли не знать? Сколько я таких тестов себе делала. – Думаю, Ава может быть беременна.
Они снова благодарят меня – на этот раз искреннее, их приход больше не бесплодная трата времени, – а сержант Брей дает мне свою визитку. Неудачная фамилия, думаю я, глядя ей вслед: неуклюжая поступь в тяжелых туфлях – в ее походке нет изящества. Она похожа на ослицу[14].
Подленькая мысль, и я понимаю, какой сукой делает меня это невыносимое напряжение. Будь Лиза здесь, мы бы, вероятно, посмеялись над этим, но, когда я одна, мысль кажется злой и подлой. Но если бы Лиза была здесь, ничего этого и не происходило бы.
Ава убежала. Эта мысль догоняет меня, когда я возвращаюсь в офис под любопытствующие голодные взгляды стаи. Мое беспокойство завязывается узлами. Маленькая Ава где-то в жестоком мире, обозленная и одна. Надеюсь, что она не одна. Надеюсь, что кто-нибудь из ее друзей знает, где она и под давлением полиции расколется. Ей шестнадцать, успокаиваю я себя. Она не глупа. Она будет где-нибудь в безопасности. Пустая мысль. В мире полно умных и обозленных шестнадцатилетних девиц, которые убегают из дома и в конечном счете оказываются на улице, если с ними не случается чего похуже. Кого-то вылавливают из рек. Кто-то пропадает без следа. Ава упрямая, всегда была такой. Она не вернется, как бы плохо ей ни было.
Может быть, она в одной из клиник. Может, после аборта появится. Я никогда не думала, что буду радоваться, если Ава залетит, но сейчас это эмоциональный якорь. Она легла куда-то сделать аборт. Полиция ее найдет.
Я отправляюсь прямо на кухню приготовить себе кофе – тот, что приготовила Эмили, давно остыл у меня на столе, – и ко мне присоединяется Стейси, словно игривый котенок, спрашивает, чего они хотели. Ей, по крайней мере, хватает приличия казаться смущенной, и я спрашиваю себя: кто ее послал сюда – Джулия или Тоби? Или оба?
«Пошла ты, Лиза, сама знаешь куда! – в миллионный раз, думаю я. – Да пошла ты за все это в самую глубокую задницу!»
Никаких сказок нет, никаких «жили счастливо до конца дней», сколько бы дешевых диснеевских мультиков ни ставила она днем, чтобы ее дочка сидела на месте, пока она чистит, убирает и пытается сделать их жизнь нормальной и управляемой. А если такие сказки и есть, то не для нее. Она была дурой, когда думала, что такое возможно.
Ей больно, когда она собирает пустые банки из-под пива и выкидывает их. «Какой смысл? – недоумевает она. – Потом будут еще на выброс». Потом. Ей уже невыносимо это «потом».
Наверху в кроватке начинает плакать Кристал. Кристал. Она ненавидит имя дочери. Одна из крупных ссор случилась из-за ее имени. Она хотела назвать девочку Авой. Имя, говорившее об изяществе, обаянии и изменении к лучшему. «Кристал» говорит о дешевке, как ни старайся. «Кристал» – значит «хрупкий». Кристал можно разбить на тысячу осколков. Мысль о том, что ее детке может быть причинен какой-то вред, приводит ее в ужас. Она просыпается с этой мыслью, гудящей в крови. Не нужно ей было говорить Джону, кто она. И вообще не следовало ей сходиться с ним, не следовало думать, что любовь поможет преодолеть прошлое. Но без него у нее не появилось бы дочери, так что она не может жалеть о встрече с ним.
Малютке Кристал теперь два. Она не может дождаться, когда дочери исполнится три. Если три исполнится, то она преодолеет возраст Даниеля. Может быть, тогда ее сны о нем погаснут. Может быть, это паническое чувство страха уйдет. Впрочем, она не верит. Сновидения и страх останутся с ней навсегда, а они только ухудшились после рождения Кристал. Сначала она думала, что эти сновидения – призрак Даниеля, который хочет еще сильнее наказать ее из могилы, но в глубине души она знает: это не так. Даниель был хороший мальчик. И всего двух с половиной лет.
Она поднимается по лестнице и баюкает Кристал, прижимая девочку к своей худой груди. Одежду девочки пора постирать, как и большинство ее подгузников, и весь их маленький дом немного пахнет какашками и теплым молоком, но Джон опять не оставил ей ни цента, и у нее кончился стиральный порошок. Так не может продолжаться. Ей нужно позвонить Джоанне. У нее нет иного выхода. Она, может быть, и заслужила эту жуткую жизнь с человеком, который пьет без меры, называет ее убийцей и говорит, что она вызывает у него отвращение каждый раз, когда она пытается угодить ему, но ее Кристал, ее Ава – нет. Если они останутся здесь, кто знает, чем это закончится? Что он может сделать?
Вчера вечером поступил такой звоночек, и ей необходимо действовать. Показать наконец характер. Стоит ей закрыть глаза, как она видит: бутылка разбивается о стену справа от ее головы. Малютка Кристал – она сидит на полу – потрясена настолько, что, доведенная до слез ссорой родителей, даже на секунду перестала плакать. Она вся в осколках стекла, залита вином.
Его ярость сразу погасла. Он любит дочь, она это знает, но она знает и что такое насилие, а от его поступка у нее кровь холодеет в жилах, в пьяном угаре он во всем винит ее. Она сильно повзрослела за последние три года, три долгих года с той идеальной ночи, когда поведала ему свою тайну. Она многое узнала о людях. Она знает: он ее любит, но еще знает и другое: за это он себя ненавидит. Бóльшую часть времени он не может смотреть на нее, а когда они занимаются сексом, она чувствует его отвращение. Когда появилась Кристал, все стало еще хуже. Ее детская невинность – постоянное напоминание Шарлотте о том, чтó она сделала.
«Ты чудовище!» – вот что он сказал ей прошлой ночью. – Как я могу любить чудовище?» Его слова хуже ударов, но и удары, вероятно, не за горами. Ей уже приходилось видеть такое, и она в ужасе: он может начать вымещать свою злобу на Кристал, сколько бы он ни говорил о любви к ней, потому что она знает, как легко насилие выходит из берегов.
Она слишком крепко прижимает к себе пухленькую девочку – та начинает плакать. Не вскрикивает, не завывает, а испускает тихие всхлипы, словно улавливает боль матери. Такое, конечно, возможно, а еще она, может быть, боится теперь плакать громко, даже когда папы нет дома.
Джон ушел надолго. Он не на работе, он в пабе. Или у букмекера. Или дома у приятеля. Он теперь работает всего несколько часов в неделю, и вечно так продолжаться не может. Он пьет беспробудно – долго его такого на работе держать не будут. Некоторое время она еще видела в нем человека, которого полюбила когда-то, теперь уже нет. Теперь, когда все это превратилось в грязь. Хуже чем грязь. Эта ужасная ненависть, которая исходит от него.
Она должна позвонить Джоанне. Дальше идти некуда. Пора ей признать, что она потерпела поражение. Может быть, ничего страшного; может, она останется тем, что она есть теперь, и переедет в маленькую квартирку в этом же городке… может, даже в свою прежнюю квартирку. Она не сможет работать, пока Кристал не пойдет в школу, но почему бы ей не жить так, как она жила до встречи с ним? Жизнь войдет в свою колею, как в те времена, когда она была счастлива.
Нет, по-прежнему, конечно, не будет. Джоанна уже недовольна ситуацией. Она считает ее «опасной». Джон «стал в высшей степени непредсказуемым». И она права. Ему нужно было согласиться на консультацию, которую они ему предлагали, когда узнали, что она ему все рассказала. Но он не захотел. Сказал, что все в порядке. Что любит ее. Это еще до того, когда на его плечи лег груз отцовства и груз ее тайны, которую он должен был хранить как зеницу ока.
И вот что еще она узнала за эти годы. Ее тайна принадлежит только ей. Это ее бремя, и если она попытается разделить его с кем-то, то лишь вдвое утяжелит. Если она уйдет от Джона, она не сможет оставаться здесь; надеясь на это, она выдавала желаемое за действительность. Джоанна, полиция, все люди, которые принимают за нее решения, не допустят этого. Джон не раз грозил: если она заберет Кристал, он разрушит все. Расскажет всем. Прикончит ее. В трезвом виде он просит прощения, но он почти не бывает трезвым. Нельзя верить пьянице, теперь она это знает.
Кристал плачет, и она должна сделать то, что лучше для дочери. Она сгорает от стыда, когда все же звонит своему инспектору по надзору. Хотя Джоанна и настоящий профессионал, теперь от нее уже ничего не зависит. Приводятся в действие планы. Они, казалось, были готовы к этому больше, чем она. Ей остается только оставить ему записку. Она пытается написать, что чувствует, но при этом оставаться холодной к нему. Ему это необходимо. Ему, как и ей, необходимо все начать заново. Она пишет – ее руки дрожат. Она больше не любит его. Это правда. Она его боится. И это тоже правда. Она пишет одну последнюю строчку, складывает бумагу и оставляет на кухонном столе.
Оставь меня в покое. Не пытайся найти меня. Не пытайся найти нас.
Она теперь успокоилась, она всегда спокойна, когда кто-то другой принимает за нее решения, она собирает то, что ей нужно, и осколки ее легатированной жизни – паспорт, медицинскую страховку, все, что делало этот призрак личности реальным. Они теперь бесполезны, теперь это лишь кожа, которую она скоро скинет, но Джоанна потребует все это назад, а если даже и нет, то у Джона они не должны оставаться.
Она останавливается на минутку посреди дома, ее замка, построенного на песке, а когда приходит машина, она уже готова. Она не плачет, она никогда не плачет, но ее сердце пустеет, когда она закрывает дверь.
«Прощай, Джон, – шепчет она. – Извини». Она не оглядывается. Она так устала оглядываться. Нет, она крепко прижимает к себе плачущую дочку и показывает на автобусы за окном машины.
– Не плачь, Ава, – говорит она, вдыхая детский запах. – Не плачь.
Я на автопилоте, слежу за собственными движениями изнутри, сомневаясь в способности моего тела совершить все то дерьмо, что мне необходимо совершить. Несмотря на ужасную боль – на этот раз ребро или два точно сломаны, – я встаю, одеваюсь и еду на работу. По пути останавливаюсь у банка и жду, когда они откроются. Я первый клиент.
– Я бы хотела снять деньги с этих счетов, – слышу я свой голос и улыбаюсь. На одном нет и пяти сотен, но на другом лежит тысяча. Эти деньги я откладывала понемногу на черный день, никогда не думая, что воспользуюсь ими. Иллюзия, которую в один прекрасный день я решусь разрушить.
Когда мне впервые стало известно о долгах Ричарда, я хотела было сказать ему об этих деньгах, но моя тысяча стала бы каплей в море его финансовых просчетов, а когда его благодарность испарится, он захочет узнать, почему я прятала от него деньги. И что я ему скажу? «Потому что, когда я клялась любить тебя, пока смерть не разлучит нас, я не имела в виду, что ты будешь вбивать мне ребра в селезенку»?
Я не закрываю счет – он мне понадобится: Пенни еще переведет на него жалованье так, чтобы Ричард не мог прибрать его к рукам, – а когда я приеду на работу, то приду прямо к ней в кабинет и скажу, что у меня с Ричардом «проблемы» и мне нужно дня два, чтобы решить, как быть дальше. Она не задаст вопросов, вероятно, подумает, что все это связано с Лизой. В некотором роде и связано, но эта искорка тлела, прежде чем на нее вылился бензин Лизы и Шарлотты. Пенни не собирается вычитать эти дни из моего отпуска. Я говорю, что побуду у подруги, и предупреждаю, что ей может звонить Ричард – будет меня искать, а потому я не сообщаю точного адреса. Еще я даю ей мои новые банковские реквизиты для перевода жалованья. Вижу жалость в ее глазах. «Так плохо?» Если бы она только знала! Я не хочу, чтобы она знала. У меня мурашки бегут по коже при мысли о том, что я превратилась в женщину, которую бьют. Я не такая. Это он такой, но ко мне это не имеет отношения, правда, если я почти не чувствую разницы, то нет надежды, что ее почувствуют другие. Я киваю, не решаясь говорить, – вдруг голос меня подведет. Пенни импульсивно обнимает меня, и я чуть не вскрикиваю от боли.
Я говорю ей, что со мной мобильник, если я понадоблюсь. Я бы и его могла оставить дома – боже мой, как мне хочется хоть немного покоя и тишины! – но мне невыносимо думать, что полиция тогда не сможет сообщить мне об Аве. Я заблокировала номер Ричарда, потому что не намерена отвечать на его звонки, и я не дура: я отключила опцию «найти айфон». Пусть он там бесится.
Перед уходом включаю в моей почтовой программе опцию «не в офисе», быстро нахожу нужный мне номер в файлах Лизы. Еще только самое начало одиннадцатого, но я не спала, и боль в ребрах такая, что я хочу одного: заглянуть в «Теско»[15], купить бутылочку вина и выпить в один присест. Но это может подождать. Вместо вина я глотаю остатки гордости и звоню по телефону. Говорю тихо, как беспомощный ребенок. Такой я себя и чувствую, хотя на самом деле технически это первый шаг в сторону от беспомощности. Но сейчас это выглядит как неприкрытое бегство.
Он на другом конце мнется, не соглашается сразу, но тут вдруг я теряю контроль над собой – я рыдаю, и от каждого всхлипа мои поломанные кости трутся друг о дружку, и он обещает, что все сделает и от своего имени. Я все еще благодарю его и благодарю, когда понимаю, что он повесил трубку.
Со мной нет ничего, даже зубной щетки, какой-то минимум косметики в сумочке и тюбик крема для рук. Я не могла рисковать – тащить что-нибудь из дома во время бегства, но я могу купить смену дешевой одежды, а в отеле мыло и все остальное найдется. Я поглядываю в зеркало заднего вида, но Ричард, слава богу, за мной не гонится. И все же я расслабляюсь, только зарегистрировавшись и поднявшись в номер, – слава богу, это полулюкс, а не какой-то тесный одинарный – и он ждет меня там. Саймон Мэннинг.
– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает он. Я не слышу ни резкости, ни злости, которые неизменно присутствуют в интонации Ричарда, когда он задает этот вопрос. Напротив, он озабочен, ему любопытно, почему женщина, которую он едва знает, просит возможности остановиться анонимно в одном из его отелей.
– Семейные проблемы, – отвечаю я и чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Я так устала, мне так больно! Он чуть морщится, и я не виню его за перемену настроения. Ничего хорошего не получается, если становишься между ссорящимися супругами. – Он хотел, чтобы я продала мою историю в «Мейл». Я, конечно, сказала нет.
– Вот как…
Шестеренки, наверно, крутятся в его голове: вероятно, было рукоприкладство. Я бросаю сумочку на кровать. А сколько стоит этот номер? Почему он позволил мне воспользоваться им? Когда он позвонит Пенни и скажет, что расторгает с ней контракт, потому что мы все так или иначе психованные уроды, а он на это не подписывался? Я должна объяснить, но у меня нет слов, чтобы объяснить, поэтому я просто поднимаю свою блузку и свитер и показываю верх живота. За жир там я не волнуюсь. Он его не увидит под расцветающей синевой. Вижу, как расширяются его глаза.
– Господи Исусе!
– Да уж.
– Вы должны были обратиться в полицию. К врачу.
– Дело плохо, но не так плохо, – качаю я головой. – Мне это не впервой. И я категорически не хочу больше никакой полиции.
Наступает долгая пауза, и я осторожно заправляю блузку в юбку.
– Вам нужно что-нибудь? – спрашивает он. – Смену одежды? Зубную щетку? Другие вещи?
– У меня есть кое-какие деньги, – отвечаю я. – Я не хочу покидать отель. Здесь я чувствую себя в безопасности.
– Не валяйте дурака. Я пришлю кого-нибудь. Если проголодаетесь, закажите еду в номер.
Я так ему благодарна – глаза опять на мокром месте, а нос полон соплей.
– Мне больше некуда пойти.
Ужас этой мысли подстегивает мою жалость к себе более всего остального в этой жуткой ситуации. Этот ужас привел меня к пониманию того, насколько мы с Лизой были зависимы друг от друга. Всех остальных своих друзей я делю с Ричардом. Пенни неловко со мной, и я не могу себе представить, что изливаю сердце Стейси или Джулии. Без Лизы я совершенно одинока.
– Пожалуйста, не говорите Пенни, – прошу я. – Я знаю: с моей стороны было безумием звонить вам вот так. Но я подумала: может, вы мне предоставите номер, а я потом расплачусь с вами, и я еще кое-что улажу… – Я заговариваюсь, повторяюсь. Все это я уже сказала ему по телефону.
– Я никому не скажу. Об этом можете не беспокоиться. – Саймон смотрит на часы. – Но прошу прощения. Я должен идти. Я распоряжусь, чтобы вам принесли одежду и пижаму. И болеутоляющее. Какой у вас размер?
– Двенадцатый. Спасибо.
И только когда он почти на пороге, я ему говорю о том, что Ава пропала. Он замирает, несколько секунд молчит, потом лаконично замечает:
– Надеюсь, она появится.
Его спина напрягается, и я чувствую холодное дуновение, когда он тихо закрывает за собой дверь. Я смотрю на ее деревянную поверхность. С моей стороны было глупо упоминать что-то, связанное с Лизой. Я объект благодеяния – боже, как я это ненавижу! – и он, как и я, не хочет, чтобы ему напоминали о ней.
Хотя простыни выстирали и поменяли, весь дом провонял мочой, матрас все еще влажный.
Если ты когда-то мочилась в постель, это навсегда.
Сменой имени от этого не излечишься. Надолго. Нужно было накрыть матрас полиэтиленовой простыней. Шарлотте они бы дали полиэтиленовую простыню. Но никого запах не волнует, как не волнует и то, что я описалась, как ребенок. Это мелочь в той суете активности, которая царит в доме. Шум. Столько шума – мне приходится напрягаться, чтобы слышать телевизор.
Ава исчезла. Одна эта мысль для меня как нож острый, и я прикусываю себе щеку, чтобы окончательно не расклеиться. Уже двадцать четыре часа прошло, хотя для меня это один описанный матрас и целая жизнь. Потеря Авы накрыла меня с головой. Они беспокоятся, как бы я не утонула в этом окончательно. Я была близка к этому, тут я не сомневаюсь, но теперь я вдруг увидела лучик надежды, соломинку, за которую можно ухватиться. Я так долго смотрела на экран телевизора, что глаза у меня начало жечь. Они хотят его выключить, чтобы поговорить со мной, но я им не позволяю. Боюсь пропустить что-нибудь в следующих новостях. Я должна смотреть их снова и снова, чтобы разобраться. Добавить к пазлу еще один фрагмент. Я как в лихорадке.
– Лиза, нам нужно…
– Ш-ш-ш! – шиплю я – сердито, резко. – Когда кончится.
Короткий репортаж повторяется. Мать мальчика, которого спасла Ава, заявляет, что ее сын, Бен, говорит, будто его столкнули в воду.
Столкнули. Столкнули.
– Мы знаем, Лиза, ты тут ни при чем. – Голос Элисон звучит раздраженно. Они думают, я рассыпаюсь, безумие, дремавшее во мне, пробирается наружу. – Мы знаем, когда Бен упал в воду, ты была с Мэрилин Хасси и ее мужем.
Мэрилин. Да, кстати о Мэрилин.
– Мне нужно радио, – говорю я. В моей голове слишком много электричества. Я слишком быстро пытаюсь строить умозаключения.
«Уедем со мной, детка». Мальчик говорит, что его столкнули. Кролик Питер.
– Нам нужно поговорить с вами. – Более резкий голос. Гнусавый. Женщина-ослица. Ослиный рев из неуклюжего тела. Но не мне обсуждать чью-либо внешность. Сальные волосы и рыхлые ляжки, тестообразные, они мелькают, когда распахивается мой халат.
– Об Аве.
Ее слова вонзаются в мой перегретый мозг, хотя, я думаю, что бы они мне ни сказали, я знаю побольше них.
– Ни у кого из друзей ее нет, – продолжает женщина-полицейский, – и они клянутся, что она им не звонила.
Грохот и проклятия доносятся из соседней комнаты. Мне не нравится, что они грязными руками лезут в вещи моего ребенка. Они не должны забывать, что это дом жертвы, а не преступника. Наверное, когда речь заходит обо мне, запутаться легко. Никто никогда не видит во мне жертву.
– Мы просмотрели ее телефон и айпад.
Я не свожу глаз с молчащего приемника. Я хочу, чтобы он работал вместе с телевизором.
Уедем со мной, детка, уедем прочь,
Мы с тобой вместе умчимся в ночь…
– Лиза, вы слушаете?
Женщина-полицейский говорит медленно и громко, словно со слабоумной. Пытается пробить словами мой толстый череп.
– Она общалась с каким-то мужчиной. Через фейсбучный мессенджер. Много общалась. Они договорились встретиться той ночью, когда она исчезла.
Ее слова, слова, за которые я должна бы зацепиться, проплывают мимо меня. Мое тело здесь, но мой мозг просеивает прошлое. Мы заключили договор.
«Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману».
Нарушение таких обещаний – акт возмездия. Я должна была знать. Я знала. Всегда знала. Вот она – причина страха, который так долго пожирал меня.
Элисон наклоняется, она видит, как сильно я раздражаю ослицу.
– Это Джон, – говорит она. – Это он переписывался с Авой в Интернете. Но то, что он писал… такое отец не говорит дочери. Смотри. – Она кивает Брей, которая держит пачку распечаток. Я, нахмурившись, беру их, смотрю на Элисон.
– Что ты такое говоришь? – врубаюсь наконец я.
– Джон нашел Аву в «Фейсбуке». Он несколько месяцев переписывался с нею. Но он ей не сказал, что он ее отец. Их переписка носила скорее… – она подыскивает слова, – сексуальный характер. Он уговорил ее убежать с ним. – Она берет мою руку, словно мы друзья, и нам обеим неловко. Моя ладонь вдруг потеет, влага выходит из меня, будто слезы, которые я давным давно уж выплакала. – Ты имела с ним какую-нибудь связь? – спрашивает она. – В доме его нет. Он почти год назад сказал соседям, что уезжает путешествовать. Полиция делает все, что в ее силах, чтобы его найти – найти их обоих, – но им нужна твоя помощь. Куда он мог бы ее увезти? Какое-нибудь место, которое было важно для вас обоих? Или только для него? Куда-нибудь, куда вы ездили в отпуск. Мы можем просмотреть его досье, но вряд ли там есть все.
«Уедем со мной, детка». Кролик. Фотография в разбитой рамочке под лестницей. Все это начинает обретать жуткий смысл.
Я хочу, чтобы включили радио. Я боюсь пропустить что-нибудь важное. Элисон и женщина по фамилии Брей все еще пытаются говорить со мной. Но я держу в руках распечатки. Я прочту их позднее. Мне нужно привести мысли в порядок, если я хочу спасти дочь.
– Она не слушает, – говорит Брей. – Нам нужен кто-нибудь, кто мог бы до нее достучаться. И ей нужно пока отказаться от лекарств. – Она встает, наклоняется ко мне. – Лиза. – Я игнорирую ее. – Шарлотта! – Она выкрикивает это имя, и я непроизвольно поднимаю на нее глаза. – Каким способом он мог узнать, где вы живете? – спрашивает она. – Хоть какую-нибудь зацепку?
– Нет, – отвечаю я, хотя тут же понимаю, что лгу. – Никак. Никак не мог узнать.
Еще один фрагмент пазла встает на место. Я была молода и глупа, и это единственный фрагмент, который подходит.
Жаль, что я не могу плакать.
Сердце ее бьется, когда она облизывает горьковатую клейкую кромку конверта. Ей не следует отправлять это письмо. Она знает, что не следует, но, хотя мир и считает ее порождением зла, она думает: если она не может простить его за то, что сделал он, то как она может рассчитывать на то, что простят ее? Она не может жить, напитанная ненавистью. Это выматывает. И он раскаялся. Он старался изо всех сил, чтобы доказать это.
Они могут сколько угодно давать ей новые имена – Лиза, сейчас она Лиза, – но они не в состоянии с такой же легкостью стереть ее прошлые «я». Они призраки, жившие под ее кожей, и одно из них некоторое время любило его. Даже теперь, когда она знает, каким он стал к концу и что сделал, когда они бежали, она все еще тоскует по тому, что чувствовала в начале их отношений. И он дал ей Аву – у Кристал теперь тоже новое имя, – так как же она может не простить его теперь, ведь он постарался загладить свою вину.
Она физически вздрагивает, когда вспоминает заголовки – как он выставил сплошным ужасом историю их совместной жизни. Возложил на нее вину в своем пьянстве. Сказал, что она погубила его жизнь. Все маленькие подробности их отношений, которые она когда-то так ценила, – он публично их растоптал, выставил в грязном свете.
Слава богу, они не смогли напечатать ее фотографию. И тем не менее ее переместили на новое место, дали новое имя, израсходовали кучу денег налогоплательщиков на человека, которого большинство публики скорее повесило бы за ее деяние. Она не сомневалась: люди из ее окружения ропщут против огромных расходов и называют ее одуревшей от любви идиоткой, которая навлекла все это на себя из-за неумения держать язык за зубами.
Но прошло больше года, жизнь устроилась, и теперь Джон сделал это доброе дело, которое позволило ей и Аве жить получше. Элисон – уже не Джоанна, новый город означает и нового инспектора – говорит, что она ни при каких обстоятельствах не должна контактировать с ним. Они сами переправят ее благодарности, или любую записку, или послание, какое она захочет. Она просила их сделать это, но очень устала от того, что все про нее всё знают и ее жизнь снова под микроскопом. Если она дает им письмо для него, они зачитывают его до дыр, а некоторые слова, даже «Я тебя прощаю и желаю тебе всего хорошего», не должны достигать чужих ушей.
Она смотрит на конверт, на аккуратно написанный печатными буквами адрес – черные чернила на белом фоне. Дом его матери, так тогда писали в газетах. Он переехал туда, потому что его мать болела, а присмотр за нею должен был способствовать его реабилитации. Газеты писали, что он хочет начать новую жизнь, вдали от воспоминаний о ней. Может, он и не живет теперь там. Но если его мать – Патриция, так ее звали – еще жива, то она может переслать ему письмо. Но конечно, она этого не сделает, она, вероятно, прочтет письмо и проклянет тот день, когда ее мальчик познакомился с Шарлоттой Невилл. Но по крайней мере, она попытается.
Она не написала на конверте адреса отправителя, перечитала письмо несколько раз, убедилась, что в нем нет никаких указаний на то, где она живет. Не то чтобы она беспокоилась за него. Уже нет. Она поступает правильно. Она в долгу перед тенью их любви и еще живым призраком их маленькой девочки. Просто что-то личное. Ей нужно сказать ему спасибо, и оно должно прийти к нему на бумаге, не замаранное чужими глазами или прикосновением.
Приняв решение, она засовывает письмо в конверт и улыбается, толкая колясочку-багги к маленькому почтовому отделению в местном торговом центре. Она приклеивает марки, с удовольствием прислушивается к шороху письма, падающего в ящик. Дело сделано. Письмо отправлено. Она чувствует себя хорошо, улыбается, направляясь в маленький парк с качелями и каруселями, которые так нравятся Аве. Она закрыла дверь за прошлым.
Она и не подумала о почтовой марке, которая будет приклеена к ее аккуратно надписанному конверту, ничего такого ей даже в голову не пришло.
Почему я согласилась? Почему? Делаю это только ради Авы, чтобы вернуть ее, чтобы ей ничто не угрожало. Меня снедают тревога за нее и собственное изнеможение. Мне это дерьмо вовсе ни к чему. Я дышу на стекло, чтобы оно запотело еще сильнее. Сегодня один из таких серых и сырых дней, когда не весь еще дождь пролился на землю и влага неподвижно повисла в воздухе, напитывая все, к чему прикасается. Даже в машине моя кожа зудит от десятков невидимых насекомых.
Снаружи неясные пятна деревьев. Хорошо хоть полиция не заходила ко мне домой, сначала съездили в офис, потом позвонили по мобильнику. Судя по выражению лица сержанта Брей, когда мы встретились у отеля, Пенни, видимо, сказала ей о том, что происходит у меня с Ричардом. Я никогда не считала Пенни сплетницей, но, если к тебе заявляется полиция, большинство людей выбалтывают все, что знают и чего не знают. Она им не только сказала о моей личной ситуации, но явно упомянула и о пропадавших деньгах.
– Она думает, их брала Шарлотта, – говорит Брей, когда мы направляемся на встречу в тайное место. – А вы? – спрашивает она.
Я пожимаю плечами, смотрю в окно на пейзаж.
– Откуда я могу знать? Я думала, ее зовут Лиза. Я думала, она и мухи не обидит.
Брей больше не говорит ни слова, пока мы наконец не сворачиваем на узкую загородную дорогу, где машина подпрыгивает на неровностях, и я сжимаю зубы, потому что мои поврежденные ребра кричат от боли.
– Она уже здесь, – говорит сержант. – Моя обязанность напомнить вам, что вы никому не должны говорить об этой встрече, потому что это помешает полицейскому расследованию и повлечет за собой предъявление вам соответствующих обвинений.
Я фыркаю в ответ. Будто я скажу кому-нибудь! Кому? Мне некому сказать. Моя жалость к самой себе горчит, как желчь. Я ненавижу жалость к самой себе. Не вижу в ней никакого долбаного смысла.
– Я здесь ради Авы, – говорю я. – Ничего больше.
Брей удовлетворенно кивает. Мы все здесь ради Авы.
– Постарайтесь не дать Шарлотте увести вас от темы, – предупреждает она. – Она… ладно. Сами увидите. Направляйте разговор на Джона.
Когда машина останавливается, сержант поворачивается на сиденье, и я вижу в ее глазах всепроникающий интеллект. Ничего ослиного.
– Она, вероятно, знает что-то такое, что может нам помочь. Место, где он мог захватить Аву. Место, где они бывали прежде. Место, которое для него почему-то важно. Мы еще раз пройдемся по дому, не обнаружится ли что-нибудь полезное, но если нам удастся что-то выудить из нее, то мы обойдемся без этого. Или если вам удастся выудить из нее.
– А почему она не хочет говорить с вами? – спрашиваю я, осторожно вынося свое тело из машины без полицейской раскраски. Мы у загородного коттеджа, который мог бы иметь привлекательный вид, но выглядел он уныло. Небольшой полисадник за низкой стеной с заасфальтированной дорожкой, и даже с расстояния я вижу, что краска с оконных рам пооблупилась, деревья вокруг неухожены и поблекли. Даже в солнечный день это место имело бы гнетущий вид, а под серым небом оно просто располагает к самоубийству.
– Нет-нет, она говорит, – отвечает Брей. – Но ее слова лишены смысла. Поговорите с ней. Попытайтесь ее успокоить. Мы просеем то, что она вам скажет, – не найдется ли там чего-нибудь полезного. Мы ей не сообщили, что ее Ава, возможно, беременна, ей и без того досталось немало, так что не трогайте эту тему. И не пытайтесь говорить с ней о ее прошлом.
Мне вдруг становится нехорошо. Я снова увижу Лизу, но это будет уже вовсе не Лиза, а Шарлотта Невилл в облике Лизы.
– Меня не интересует ее прошлое, – бормочу я, пока мы тащимся по гравию к калитке. Говорить о прошлом? Да и как бы я это сделала? «Слушай, Лиза, у меня на работе был такой говенный день. Заглянем-ка в паб. Ты поможешь мне разгрузить мозги, если расскажешь, что чувствовала, когда убивала своего братишку. Вот поржем». Ну и хрень!
Внутри вид еще мрачнее, там стоит прохлада, которая оседает в старых домах, где долго никто не жил. Осязаемая прохлада, словно кирпичи сдались – перестали ждать кого-то, кто придет и придаст смысл их существованию. Нас впускает женщина приблизительно моего возраста в джинсах и свитере, волосы собраны сзади в хвостик, представляется как Элисон, инспектор, надзирающий за Лизой.
– Проблемы возникали? – спрашивает Брей, и Элисон качает головой:
– Как только мы согласились дать ей портативный радиоприемник, она стала как шелковая. По-прежнему необщительна, но уступчива. Приняла лекарство.
Времени на обдумывание услышанного и увиденного нет – я иду за двумя женщинами по коридору. Неровные половые доски поскрипывают под тонким ковром, в кухне слева от меня двое мужчин сидят за кружками чая. Они видят нас, и один из них тут же наполняет чайник. Вода из крана бежит с таким верещанием, что слух режет. Сердце у меня колотится, но я иду и наконец оказываюсь у дверей гостиной. Брей кивком предлагает мне войти.
В комнате газовый камин, все его панели излучают тепло, от которого начинает болеть голова. Она сидит рядом с камином, спина напряжена, смотрит в окно, из приемника доносятся звуки какого-то старого хита восьмидесятых. Она поворачивается ко мне, обрывая заусенцы с больших пальцев. Она и на работе так делала, когда нервничала. Обрывает, обкусывает, пока пальцы не начинают кровоточить, пока на них не образуются струпья. Они и сейчас кровоточат, но она, кажется, не замечает.
– Привет, – говорю я.
Брей и Элисон исчезают в коридоре, создавая иллюзию, будто мы с Лизой одни. У меня горло вдруг становится как наждак. У нее под глазами темные круги, она похудела. Меня удивляют ее волосы, подстриженные и мелированные по-другому. Ей это идет, думаю я, вернее, шло бы, если бы она была соответственно одета. Она все еще похожа на Лизу, но я вижу в ней и Шарлотту Невилл. Ее фотография тех времен, когда она была совсем еще девчонкой, печаталась в газетах несколько дней, и я вижу ее перед собой. В постаревшей коже. В ее осанке.
– Лиза… – начинаю я.
Она смотрит на меня, но ничего не говорит. Я думаю, не назвать ли мне ее Шарлоттой, но не могу. Хотя знаю, что именно Шарлотта ее настоящее имя, но моя голова отказывается его принимать. Она выглядит такой маленькой, жалкой и беспомощной, и я ненавижу себя за то, что жалею ее. Она потеряла Аву. Каким бы чудовищем она ни была, ее дочь пропала.
– Я не брала денег, – говорит она. – Это Джулия. Я не вор. Больше не вор.
Она произносит эти слова скороговоркой, неловко, будто они имеют какое-то значение, будто они могут все исправить. И я сейчас отвечу: «Ну тогда все в порядке».
– Я знаю. – Я думаю обо всех людях на работе, винящих ее, словно она пугало какое, и смотрю на эту трагическую незнакомку передо мной, похожую на мою лучшую подругу. Мои поврежденные кости кричат, и я чувствую, как слезы из ниоткуда подступают к глазам. Ее глаза сухи, но она вздрагивает, когда я пытаюсь сморгнуть влагу, а мой нос внезапно наполняется соплями.
– Я не думала, что ты придешь. – Ее голос звучит так тихо, что Брей, наверное, не услышит его за звуком радио. – Ты должна меня ненавидеть.
– Я не ненавижу тебя. – Я не знаю, где правда, где ложь, сейчас я чувствую только боль. – Все так запутано. Но мы должны найти Аву. Это сейчас самое главное.
Ее лицо чуть передергивает, но глаза остаются сухими.
– Ты поможешь найти Аву? – спрашивает она, подаваясь вперед на своем стуле.
– Конечно. Я ее люблю – ты это знаешь.
– Мальчик говорит, что его столкнули. – Она снова принимается рвать заусенцы, палец опять кровоточит, и, по мере того как она возбуждается все сильнее, от нее исходит какая-то наэлектризованность. – В реку. – Она смотрит на меня так, будто это почему-то важно.
– Может, и столкнули. – Я тут абсолютно не в теме, к тому же мне невыносима мысль о том, что Брей сейчас сверлит меня глазами, и я беру другой стул, подсаживаюсь к ней поближе, хотя стул засиженный, пахнет плесенью, на сиденье пятна. Сажусь, и мне становится полегче. Действие болеутоляющих, которые я приняла утром, проходит, и в грудной клетке у меня пульсирует.
– Вот именно это я и сказала. – Она подается ко мне, словно я теперь ее наперсница. – Его столкнули. Потому что был еще и кролик. Я его нашла на улице. Точно как Кролик Питер. – Ее глаза широко раскрыты, но воспалены, говорит она быстро. Не знаю, какие лекарства ей дают, но она, похоже, совсем не спит. Есть что-то нехорошее в энергии, которую она излучает. Я знаю. Я уже чувствовала такое прежде, когда с Ричардом дела шли плохо. Это энергия выживания.
– Какой кролик? Джон его купил для Авы?
Я впервые называю это имя, но мне нужно вернуть ее к предмету беседы. Я хочу поскорей уехать. Назад в отель. Где она снова станет призраком.
– Кролик Питер, – повторяет она. – Перед тем как пропала фотография Авы, а моя с ней оказалась разбита.
Я не могу сосредоточиться, пока играет музыка – Рик Эстли заявляет, что он нас никогда не предаст, – и я тянусь к ручке громкости.
– Нет! – Она вскрикивает так громко, что моя рука замирает в воздухе. – В музыке будет скрыто послание. На этом шоу ставили нашу песню. Может, будет и что-то еще. Я не могу это пропустить.
– Я не буду выключать, – мягко говорю я. Но немного уменьшаю громкость, чтобы я могла думать, а у Брей был хоть малейший шанс услышать что-нибудь из того, что говорит Лиза.
– Они ставили какую-то песню из тех, что вы с Джоном любили? Ты ждешь послания от Джона?
Ее пальцы с еще большим ожесточением впиваются в кожу, она хмурится, стреляет глазами в сторону.
– Я была такой глупой, – говорит она. – Я должна была предвидеть, что это случится. А теперь Ава исчезла.
– И мы должны ее найти, – неловко добавляю я.
– Да, мы должны ее найти. – Лиза смотрит на меня. – Был заключен договор. «Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману». Такой договор невозможно нарушить. Невозможно. Я должна была понимать.
Я хмурюсь и подаюсь вперед, несмотря на боль.
– Вы с Джоном заключили договор? Какой договор? Он поэтому увез Аву?
Она смотрит на меня, наклоняет голову:
– Почему ты спрашиваешь про Джона? Джон ничего не знал про Кролика Питера.
– Лиза, Джон увез Аву. – Я говорю с ней как с ребенком. Я не знаю, кто она, но это сломленное существо – совсем не то, что я ожидала увидеть. – И нам нужно его найти.
– Джон? – Она подается назад, смотрит на меня как на идиотку. – Джон не увозил Аву. – Она замолкает, а когда ее взгляд встречается с моим, ее глаза впервые за это время проясняются. – Это сделала Кейти.
Я оглядываюсь на дверь и вижу отчаяние Элисон и разочарование Брей.
– Кто такая Кейти? – спрашиваю я.
«„ЭКСПРЕСС“ ОТ 18 МАРТА 1990 ГОДА
ВОПЛОЩЕНИЕ ЗЛА – НЕНОРМАЛЬНАЯ СЕСТРА ПРИГОВОРЕНА К ТЮРЕМНОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ
Двенадцатилетняя Шарлотта Невилл (на фотографии слева) вчера была приговорена за жестокое убийство в октябре прошлого года ее единоутробного брата Даниеля Грова. Невилл, которой ко времени совершения преступления было всего одиннадцать, приговорили к заключению на срок по усмотрению ее величества. Тело Даниеля обнаружили в доме, подлежащем сносу, в проблемном районе Элмсли Эстейт. Он был избит кирпичом и задушен.
В конце процесса, который потряс и захватил всю охваченную ужасом страну, жюри присяжных, состоявшее из пяти женщин и семи мужчин, более шести часов согласовывало вердикт для обеих обвиняемых. Шарлотта Невилл, как и на протяжении всего процесса, оставалась безразличной в ходе заключительной речи судьи и зачитывания приговора; его честь судья Парквей сообщил ей: „Вы будете содержаться в надежном и безопасном месте в течение долгих лет, пока министр внутренних дел не убедится, что вы достигли зрелости, полностью реабилитировались и не представляете угрозы для других“».
Со второй обвиняемой, тоже двенадцатилетней девочки, известной только под условным именем Девочка Б, все обвинения были сняты.
Свидетели подтвердили, что Шарлотта Невилл еще в возрасте восьми-девяти лет заслужила репутацию возмутителя спокойствия, она наводила ужас на стариков и беззащитных в депрессивном районе Элмсли Эстейт. Девочка совершенно отбилась от рук, и ее мать более не могла контролировать ее поведение. Как постановил его честь судья Парквей в своей заключительной речи, Шарлотта „явно воздействовала на поведение Девочки Б, легко поддающейся влиянию, эмоциональной девочки из семьи с крепкими устоями и, вероятно, чрезмерно пекущейся о дочери“.
О ревности Шарлотты к младшему брату, вероятно объясняющейся тем, что отец перестал обращать на нее внимание, в семье хорошо знали, но никто не мог предсказать трагического исхода, ставшего следствием вспышки ярости этой хладнокровной убийцы, ни разу за время слушаний не выказавшей раскаяния.
Полная история на с. 2, 3, 4 и 6.
Статья номера: „Восстание против воспитания: как вырастить чудовище“».
Я говорю слишком быстро, и она не успевает следить за мной. У нее такой усталый вид, она смущенно оглядывается. Я вижу их в дверях. Элисон и Брей. Падальщики, ждущие, что я выплюну что-нибудь из моего гнилого нутра. Они знают, что я их вижу, и это ужасное притворство, будто разговор ведется конфиденциально, заканчивается, и они входят в комнату.
– Кейти мертва. – Элисон смотрит на меня, не на Мэрилин, и говорит медленно, словно разжевывая для меня, идиотки, слова. – Она утонула в Ибице в две тысячи четвертом году. Мы все это уже проходили.
Я качаю головой:
– Нет. Это Кейти. Она не умерла. – Я хватаю Мэрилин за руку. Мне нужно, чтобы она выслушала меня, пусть она мне и не верит. Я ее знаю. Она не сразу, но поймет. Ей нужно все взвесить. Может быть, что-то из моих слов осядет в ее умной голове. – Это не Джон. Это Кейти. И она знает меня. Она знает меня теперешнюю. – Мэрилин хмурится и выдергивает руку, но я продолжаю: – Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает. Кто-то, кого я знаю. Она нашла меня, и она захватила Аву.
Мэрилин смотрит на меня как на незнакомого человека, опасного сумасшедшего, и это разрывает мое разбитое сердце. Она моя лучшая подруга. Я ее лучшая подруга. Я и ее лучшая подруга, и злобный убийца, о котором она читала. Шарлотта – моя тень, мое проклятие, мой якорь среди мрака. Она всегда будет частью меня.
– Я так и не понимаю, о ком ты ведешь речь, – говорит Мэрилин. – Кто такая Кейти?
– Девочка Б, – мягко отвечаю я. – Они могли называть ее только Девочкой Б.
Я вижу искорку понимания в ее глазах. Смутное воспоминание о другой девочке, вкратце упоминавшейся в недавнем потоке газетных репортажей. Но с Девочки Б были сняты все обвинения. Кейти никого не интересует сейчас, как не интересовала и тогда. Кейти никого не убивала. Кейти не была чудовищем.
– Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, – шепчу я.
– Ничего у нас с этим не получается. Извините, – говорит Брей. – Я отвезу вас назад в отель.
– Отель? – спрашиваю я и вдруг гораздо яснее вижу подробности. Темные круги под глазами. Кое-как наложенная косметика – это так не похоже на Мэрилин. Одежда не совсем такая, что она носит обычно. – Ты почему в отеле?
– Да ерунда, – отвечает она. Пауза. – Грызня с Ричардом. – Вероятно, она чувствует, что между нами уже и без того слишком много лжи, а может, считает, не имеет смысла лгать тому, кого ты больше не считаешь другом. Она не может посмотреть мне в глаза. Это не Мэрилин, уверенная в своей распрекрасной жизни.
– Это по моей вине? – тихо спрашиваю я. Несколько мгновений мне кажется, что она может сказать «да», хочет сказать «да», но тут она качает головой:
– Нет, это только его вина.
– Идем! – командует Брей, и они втроем поворачиваются. Я иду следом в коридор. Брей говорит о том, как они ищут улики в доме Джона, в нашем старом доме, говорит, что непременно найдут Аву, но я не слушаю. Я хочу схватить Мэрилин, хочу, чтобы она осталась. Что-то в ее мире очень нехорошо, а с кем она может поговорить? Это что-то новое, а если нет, то как я могла не заметить? Я все замечала. Мигрени. Выпивка. Я просто была слишком занята своими проблемами. Я была ужасной подругой еще до того, как она узнала о том, что я чудовище. И идет она по-другому – подробности, вечно подробности в моей голове, – осторожно. У нее повреждение? Ах, Мэрилин, моя Мэрилин, что с тобой происходит? Ава убежала, у тебя беда. Что сделал Ричард?
– Кто такая Девочка Б? Это Кейти? – слышу я голос Мэрилин от входной двери.
– Ее звали Кейти Баттен. Милая девочка, по всем данным. Лучшая подружка Шарлотты.
– Ну-ка иди сюда, Шарлотта Невилл. Ах ты, маленькая сучка, ах ты, воришка!
– Пошла в задницу, старая карга! – Шарлотта смеется, бросая через плечо эти слова, она бежит, и ее ноги уверенно чувствуют себя на пустыре, усыпанном кирпичами и строительным мусором.
– Тебе вход закрыт, слышишь? Закрыт!
Старая миссис Джексон одной ногой все еще стоит в дверях магазина. Она не может броситься вслед за Шарлоттой, когда брятья Тейлор сидят на стене и наблюдают за ней. Они прибегут в магазин и украдут все, что смогут унести, прежде чем хозяйка преодолеет половину расстояния до сносимого здания. Шарлотта останавливается, наслаждаясь обжигающим воздухом в легких.
– А мне пофиг! Сожгу к чертям твой дурацкий магазин. Кирпичами окна перебью! – Она наклоняется, подбирает обломок и, чтобы проиллюстрировать свои слова, вполсилы бросает. Она снова смеется и поворачивается, чтобы бежать. Идет третья неделя марта, но резкий ветер, хозяйничавший здесь в феврале, не собирается сдаваться и сейчас. Шарлотте все равно. Ей нравится чувствовать на щеках порывы ветра, от которого слезятся глаза и капает из носа. Здесь такой простор! Она чувствует себя свободной. Неприятности будут потом, а сейчас не стоит об этом думать. Не стоит. Никакого смысла.
Кейти сидит на корточках за остатками стены. Она присоединяется к Шарлотте, и они, взявшись за руки, смеются и бегут по пустырю, с которого снесли старые дома, а новые еще не построили. Шарлотта надеется, что, когда они переедут, она будет жить рядом с Кейти. Но она знает, что это только мечта. Там, где живет Кейти, нет никаких говенных муниципальных домов.
Они несутся по детской площадке с ржавыми детскими горками, жуткими качелями и старыми разваливающимися лесенками.
– Тут всегда будет здорово, – говорит Кейти, она смотрит на Шарлотту, и ее глаза горят. – Эх, научиться бы мне воровать, как ты.
Сердце Шарлотты сейчас разорвется от гордости. Иногда она думает, что Кейти – живая, дышащая кукла. Ростом она на три дюйма ниже Шарлотты и выглядит как настоящая девчоночья девочка, потому что мама так ее одевает, но внутри они одинаковые. Они обе ненавидят свою жизнь, хотя Шарлотта не очень понимает, что может ненавидеть Кейти. Эта девочка появилась как мечта, просто возникла в один прекрасный день на пустыре. И жизнь у нее тоже как мечта. У них хороший дом. Шикарная машина. У нее два родителя. Музыкальные уроки вроде того, где она и должна быть сейчас. Каникулы.
Шарлотта из одного кармана вытаскивает конфеты, которые она украла в магазине, а из другого кружку-непроливайку, наполненную красным вином «Тандерберд», украденным дома. Она делает большой глоток, потом протягивает кружку Кейти – та делает глоток поменьше. Вкус ужасный, но ей нравится потрясающее тепло, что разливается по ее телу. Они сидят, прикасаясь друг к другу, едят карамельки и шоколадки «Диско», но одно слово стоит между ними. Каникулы.
– Так куда ты собираешься? – спрашивает Шарлотта, закуривая смятую сигарету и выпуская дым. Ей не нравится вкус, но она полна решимости привыкнуть. Один из окурков матери. Тоже украденный. Но мать этого даже не заметит. А если заметит, то решит, что Тони залезал в ее пачку.
– Ты же прекрасно знаешь. – Кейти подталкивает ее локтем. – На побережье. У моего дедушки дом в Скегнессе. Скоро будет принадлежать моей матери. У него рак. Он скоро умрет. Скоро, но не очень. Ему придется пожить с этим. Болезнь – это такая скука. – Она замолкает ненадолго. – Я тебе говорила, что он придумывал фокусы для циркачей? Такая у него была работа. Ты, наверно, думаешь, что с человеком, который таким образом зарабатывает деньги, весело? Так нет. Он такой же скучный, как моя мать.
Шарлотта может слушать болтовню Кейти хоть целый день. Это как музыка: все шикарно и вежливо. Иногда они пытаются подражать друг другу, и это самое смешное.
– Ах да, – говорит Шарлотта, – Скегнесс.
Она никогда не была на побережье. Ее мать ездила раз в Гримсби и видела море, но там оно совсем не такое, как в Клиторпсе или Скегнессе. Кроме рыбацких лодок, ее мать ничего там и не видела. Она говорила, что там воняет. Она приезжала туда к какому-то мужчине. Всегда у нее какой-нибудь мужчина. Это было давно – до Тони, – но Шарлотта помнит, потому что она тогда осталась сама себе голова. Мать заперла ее с несколькими сэндвичами, соком и чипсами, сказала, чтобы сидела тут тихо, что она всего на одну ночь. Одна ночь превратилась в две. Шарлотта много плакала на вторую ночь, но это не ускорило приезд матери.
– Я бы хотела, чтобы ты поехала со мной, – говорит Кейти и кладет голову на плечо Шарлотты. – Там будет такая скука. А я даже в парк аттракционов не могу сходить. Мама меня не пустит ни на какой аттракцион – боится, что меня покалечит. Или что я изгваздаюсь. Не знаю, что, на ее взгляд, хуже. – Она улыбается Шарлотте, и обе пожимают плечами. Кейти говорит, что мать ей вздохнуть не дает. Говорит, ее мать невротик, хотя Шарлотта не понимает, что это такое. – Проплачет над дедушкой всю Пасху. Ах, какая скука! Он старик, и он умирает. Ну и что?
– Может, тебя пират какой спасет, как в старых фильмах. – Шарлотта вскакивает и изображает, что вытаскивает саблю из своих поношенных джинсов. – Я буду твоим пиратом!
– Да, да! – Кейти тоже вскакивает на ноги. – Они заперли меня в каюте, а ты должна меня освободить. Я украла нож у капитана, и я ее выпотрошу, когда она отвернется!
Их переполняет энергия, когда они вместе. Всегда играют, всегда фантазируют. Половину в этом мире, половину в другом. Звезды кино, гангстеры ищут приключений вдвоем.
– А я убью всех остальных, и мы уплывем!
Они некоторое время кружатся в танце, автобусная остановка превращается в пиратский корабль, а район – в океан, полный чудовищ и других кораблей для захвата. Наконец они падают в объятия друг друга, запыхавшиеся, медленно затихают, и мир вокруг успокаивается.
– Мне через минуту уходить, – говорит Кейти. Ее уроки музыки длятся всего полтора часа, и Шарлотта не очень понимает, как Кейти умудряется отделываться от них так, чтобы не знала мать. Но ей это как-то удается, и Шарлотту это не удивляет. Кейти вообще может делать все, что угодно.
– И мне тоже. – Она выпивает еще «Тандерберда», чувствуя кислотное жжение в животе и грусть, оттого что Кейти нужно уезжать на две недели. Кейти ненавидит мать, а Шарлотта – Даниеля. Идеального Даниеля. Этого маленького говнюка, с появлением которого все стало только хуже. Сегодня ему два.
– Жаль, что тебе нужно уезжать, – выпаливает Шарлотта, и, хотя она и не плачет, ее лицо кривится от злости и грусти, и она с силой ударяет три раза кулаком в стену автобусной остановки. С Кейти она чувствует себя сильной. Ничто не имеет значения, когда рядом Кейти. С ней Шарлотта могла бы ограбить один из пустых домов, как это делают взрослые, украсть там металлический лом или еще что-нибудь и укокошить Тони, мать и этого противного Даниеля. Иногда она видит все это в своем воображении. Как она расправляется с ними. А Кейти наблюдает, смеется и хлопает в ладоши.
– И мне жаль, и мне, – говорит Кейти и крепко обнимает ее. – Ненавижу, когда тебя нет рядом. – Отпрянув от Шарлотты, она роется в своем портфеле. – Но это всего две недели. Ощущение такое, будто вечность, а всего четырнадцать дней. Один чек пособия по безработице.
– Точно. – Шарлотта знает: Кейти разбирается в чеках по безработице так же, как она в музыке, но ей нравится, что Кейти ей подыгрывает.
– Ой! – восклицает Кейти. – Чуть не забыла. Я тебе кое-что принесла. – Она театрально достает подарок и засовывает в руку Шарлотты. Магнитофончик «Вокман». Хороший. Маленький, металлический, не из какого-то там дешевого пластика. Замечательный!
– Пиратское сокровище! – говорит Шарлотта, потому что от эмоций у нее всегда сдавливает горло и она никогда не находит для них слов, но черные тучи в ее голове растворяются, снова светит солнце, и это тепло лучше, чем от любого количества дешевого вина. – Это мне?
Кейти кивает:
– Я скажу, что сломала его или потеряла. Мне купят новый. – Они сидят рядышком, бок о бок, шмыгают носами на холоде, и Кейти показывает Шарлотте, как работает магнитофон. – Тут пленка. Всякая сборная солянка. Я для тебя записала. Четырнадцать песен. По одной на каждый день моего отсутствия. У меня такая же дома. Поняла? Мы на самом деле и не расстаемся.
– Наконец-то! Решила все же объявиться? Ишь, маленькая чертовка!
Когда Шарлотта возвращается домой, вечеринка в полном разгаре, ее мать пьяна и ей море по колено, она еще на этих таблетках, которые ей прописал доктор от болей в спине, или что она там придумывает, чтобы получить рецепт. Она зло смотрит на дочь, стоя в дверях гостиной, и Шарлотта без слов протискивается мимо нее. Детей здесь нет, здесь на всех местах сидят местные – из их района. Джек из пятого номера – все время проводит со своими дурацкими голубями, Мэри – вот уже год как не работает, а парня у нее нет, и она скоро пойдет по пути матери и будет раздвигать ноги в одной из комнат над обжоркой, и еще несколько человек – все сжимают в руках кружки или бумажные стаканчики с выпивкой. Никаких чашек чая. Шарлотта полагает, что у матери Кейти на день рождения будет совсем по-другому: чашки чая, варенье и мороженое. Она не смотрит на Тони, который разглагольствует со своего кресла. Он называет себя ее отцом. Но он ей не отец. Он часть черной злой грозовой тучи в ее голове.
Даниель сидит посреди ковра, и у него явно было что-то сладкое, потому что перед ним стоит тарелка с глазировкой и остатками чипсов, и, когда он смотрит на нее, Шарлотта видит шоколадные крошки вокруг его рта. Он улыбается и поднимает что-то.
– Шаррот! – говорит он – не умеет пока правильно произносить ее имя. – Кролик, Шаррот! Шаррот!
– Это Кролик Питер, да? – Сестра Тони, Джин, садится рядом с ним на корточки. – Как в тех книгах.
На кролике комбинезон, и Шарлотта сразу понимает, что все это сделала Джин. Она такая. Она, наверно, могла бы жить, как Кейти. Может, так оно и было бы, если бы она не жила в этом районе. Ее муж – бригадир на фабрике, и они живут ничего себе. Джин не любит мать Шарлотты, это очевидно, она и Тони не особо любит, но она обожает Даниеля, как и все остальные.
– Шаррот! – снова говорит Даниель, и его высокий голос, сплошной сахар и невинность, заставляет Шарлотту скрежетать зубами.
– Что там у тебя? – спрашивает Тони. Он подается вперед. – Снова воровала? – Он прищуривается.
Тони умен. Не то чтобы он умен из-за образованности или как Кейти, но в нем есть что-то звериное. Он умен, как гиена. Он может выведать у тебя что угодно. Шарлотта все еще держит «Вокман», ее пальцы крепче сжимаются на магнитофоне.
– Нашла, – бормочет она.
– Тогда можешь подарить его брату.
– Ему два года, на кой черт ему магнитофон?! – Она с бормотания переходит на крик, и все в комнате замолкают, но ярость Шарлотты для них никакая не новость. Письма из школы, озабоченность социальной службы, мать ругает ее, они все устали от Шарлотты и ее вспышек.
– Дай сюда, – глядя мутными глазами, бормочет мать. – Потом возьмешь, – вполголоса добавляет она, и Шарлотта понимает: ей повезет, если она когда-нибудь увидит «Вокман» еще раз. Правда, Тони может напиться и забыть о нем. В противном случае его продадут кому-нибудь в районе, когда поймут, что Даниель слишком мал и ему магнитофон ни к чему. Шарлотта выкидывает кассету из магнитофона и швыряет его матери.
– На, возьми, сука! – Она поворачивается и идет в свою комнату, а Даниель продолжает окликать ее, хотя теперь и не так уже уверенно:
– Шаррот…
Голос у него как у какого-нибудь долбаного китайца, думает Шарлотта, хлопая за собой дверью и падая на свой матрас. Все, что она слышит на самом деле, – сплошная гниль. Как и ее жизнь, которая сгнила, еще не успев начаться. В животе у нее урчит. Кроме леденцов и чипсов, она ничего сегодня не ела, но она туда не вернется ради дурацких сэндвичей и печенья. Вместо этого Шарлотта допивает из кружки-непроливайки Даниеля то, что осталось от «Тандерберда». Наконец она чувствует головокружение, ее начинает тошнить. Она засыпает ненадолго или, по крайней мере, уплывает в какой-то пьяный туман, потому что, когда приходит в себя, в доме стоит тишина, а в дверях стоит мать.
– Я иду на работу, – говорит она непреклонным тоном. – Тони идет в магазин. Присмотри за Даниелем.
Мать не ждет ответа Шарлотты, она идет вниз по лестнице и кричит, что спускается, чтобы подождать ее долбаную минуту, а потом дверь хлопает, и тогда Шарлотта испускает вдох облегчения. Она ждет еще несколько секунд и, когда уже не сомневаться, что они уехали, бросается через площадку, чтобы вернуть свой «Вокман».
– Это мой! – Она хватает магнитофон, он лежит нетронутый в ногах кроватки Даниеля, и, хотя все его внимание сосредоточено на мягком плюшевом кролике, которого он крепко прижимает к себе, при ее появлении мальчик подпрыгивает и его улыбка превращается в недовольное хмурое выражение, далее следуют слезы и начинается тихий вой.
– Заткнись! – бормочет она.
В комнате воняет нестиранными подгузниками, Шарлотта видит еще один, свернутый, лежит в углу, куда мать бросила его, забыв выкинуть. Слава богу, еще есть чистые. Малыш ревет, протягивая к ней руку.
– Я сказала – заткнись!
Шарлотта разворачивается, оставляя Даниеля цепляться за дурацкого кролика, а когда возвращается в свою комнату, его рыдания смолкают. Он тоже учится, понимает: нет смысла реветь, если все равно никто не придет. А может, ее мать права. Может, он просто лучше Шарлотты. «Счастливый ребенок. Ничуть не похож на Шарлотту. Она всегда была сучкой. Ад, не девка, ну и трудно с ней было! С первого дня от нее одни неприятности. А Даниель всегда улыбается». Но Шарлотта знает, что имеет в виду ее мать. Отец Даниеля никуда не уходил.
Она аккуратно вставляет кассету в магнитофон, кидая взгляд на дверь, нажимает «плей», и в ее уши течет музыка Кейти. Ей знакомо большинство из песен, начиная с «Самых популярных хитов»[16], хотя она и не такой знаток музыки, как Кейти, а ее мать никогда не покупает ей ни кассет, ни магнитофонов. Шарлотта подпевает, представляя себя на побережье вместе с Кейти, а их семьи исчезают в дымке. Потом идет песня Фрэнки Вейна «Уедем, детка», она прислушивается к словам, потом перематывает и слушает еще раз. Речь идет об отъезде. Уехать куда-нибудь в другое место. Оставить позади все это говно. Это их песня, она сразу же понимает. Все их выдумки, все фантазии, мысли об их семьях, убитых неизвестным в их кроватях, о том, что исчезают все, кто их когда-либо обидел, как Кейти душит свою мать и маленького вонючку Даниеля, превращает их в прах, как старые дома на Спринг-стрит, – все есть в этой песне. Вот почему Кейти записала ее. Она чувствует то же самое. Они всегда чувствуют одинаково. Наверное, это и есть любовь.
Перемотка. Воспроизведение. Время идет. Тони не возвращается уже больше часа, паб находится слишком близко от магазина, противиться невозможно. И вообще сегодня день рождения Даниеля, и тут, к счастью, в перерыве между песнями она слышит его шаги по лестнице и тут же засовывает «Вокман» под подушку.
– Тебе сказали присматривать за ребенком! Он выпал из кровати. Голову разбил.
Шарлотта молчит. Бесполезно. Из комнаты по другую сторону коридора Даниель зовет маму. Его голос звучит устало. Давно ли он плачет?
– Ты хочешь напустить на нас социалку? На твою мать?
Тони вытаскивает ремень из брюк, его лицо покрывается пятнами, и она знает: это с ним бывает всегда, когда он совсем срывается с тормозов. Это Даниель во всем виноват – вот все, о чем она может думать, когда он наносит первый удар. Все стало хуже с того дня, когда появился этот идеальный ребенок. Никто ни разу не ударил Даниеля. Почему они не могут любить ее так, как любят его? Что в нем такого особенного? Шарлотта замыкается на своей ярости, кусает изнутри щеку. Благодаря этому она перестает плакать. Тони совсем выходит из берегов, когда она плачет. Это подкармливает чудовище, которое живет в нем. Вся его ненависть направлена на ребенка другого человека, который ест с его стола.
Шарлотта просыпается среди ночи, все у нее болит, всюду синяки, матрас под ней мокрый, в комнате стоит знакомая вонь. Она опять обмочилась. Она тихонько вытаскивает простыню и, сворачивая ее в комок, засовывает под матрас. Придется постирать, когда все уйдут или когда Тони и мать будут днем в постели. Мать сказала, чтобы она стелила полиэтиленовую пленку, если не прекратит. Она этого не хочет. Все будут над ней смеяться, если узнают, а они узнают, потому что Тони – брехло: рта не закрывает в пабе, а там выпивают все родители района. Все дети будут знать. Никто не будет бояться Шарлотты Невилл, если узнает, что она писается по ночам, а кроме страха перед ней малышей, у нее нет ничего. А что скажет Кейти, если узнает? Что будет о ней думать?
Рубцы сзади на ее ногах продолжают болеть, а сейчас холодная ночь, но Шарлотта бредет к окну, открывает его в надежде, что к утру все проветрится. Она стаскивает с себя трусики, заворачивается в старую куртку, слишком большую для нее, но она любит эту куртку и ложится на пол, глядя в потолок. Она думает о Кейти, пока не засыпает. Во сне они едут быстро и далеко в большом красном автомобиле со съемной крышей и смеются. И в ее сне у них кровь на руках.
Сейчас почти полночь, а у меня сна ни в одном глазу, я смотрю в потолок, пытаюсь привести хоть в какой-то порядок мои мысли и чувства. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу одно: прилив беспокойства на лице Лизы, когда я сказала ей, что у меня проблемы с Ричардом. Словно я ей небезразлична. Словно мы все еще лучшие подруги. Пропала Ава, а ее беспокоит то, что я несчастлива. Как я должна себя в связи с этим чувствовать?
«Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает. Кто-то, кого я знаю».
Насколько Лиза сошла с ума? Может быть, она все еще любит Джона, потому и изобретает такую нелепицу, а не считает, что это он похитил Аву? И вообще, что он за человек? Кто стал бы посылать такие письма собственной дочери?
Слишком много времени на размышления – вот в чем моя проблема. От этого весь мир подергивается туманом, и если я не одерну себя, то всюду начну видеть заговоры. Я для этого слишком устала. Я должна вернуться на работу. Пенни прислала две эсэмэски, написала, что Ричард звонил, но без всяких истерик, и по контракту Уартона есть работа, но если я не готова, то этим займется кто-нибудь другой. Я сжимаю зубы при этой мысли. Никто не должен воровать мой клиентский список.
Да и куда еще я могу пойти? Не могу же я прятаться вечно. Я просто откладываю неизбежное. Если Ричард появится, я вызову полицию. Я устала от притворств. Эта мысль снова наводит меня на Лизу-Шарлотту. Неужели она никогда не уставала от жизни во лжи? Неужели у нее никогда не возникало желания рассказать мне о своем прошлом? Я рада, что она ничего мне не рассказывала. Я бы не хотела нести это на своих плечах. Хотя я и лучшая ее подруга.
«Ее звали Кейти Баттен. Она была лучшей подругой Шарлотты».
Я отказываюсь от идеи уснуть и встаю. Все равно сон меня не возьмет – слишком много вопросов мелькает в голове, и поломанные ребра пульсируют, поэтому я натягиваю на себя что-то из одежды, наливаю в стаканчик кофе и тихонько спускаюсь. На цокольном этаже близ стойки регистрации расположен бизнес-уголок, и я иду туда – мне нужен компьютер. Огни снаружи ярко горят на фоне ночи, и портье за стойкой формально улыбается мне, когда я прохожу мимо. Это лучшее, что есть в отелях. Тут всегда кто-нибудь не спит. Ты никогда не остаешься совсем одна, и все вокруг тебя так приятно, стерильно и безлично.
Я сажусь за один из столов, не слишком близко к окну, хотя вероятность того, что Ричард будет разыскивать меня в такой час, невелика. Включаю компьютер. Есть такое, что я должна знать, а думать о жизни Лизы предпочтительнее, чем о собственной.
Я пишу в строке поиска: «Шарлотта Невилл и Джон Джонатан, любовник», и мне сразу же попадается оцифрованный таблоид от 2004 года. Фотографии Лизы нет, но есть снимок Джона Ропера, он сидит в саду. Худощавый, сережка в ухе, он смотрит в камеру хмурым взглядом – явно так, как его просили, над ним заголовок: «Я влюбился в детоубийцу Шарлотту, и это чуть не убило меня самого…» Он выглядит очень молодым, у него нездоровая кожа, под глазами темные круги. Статейка, как я и предполагала, выдержана в непристойных тонах, но, когда я вчитываюсь в подробности их совместной жизни, у меня возникает ощущение, что он молит о прощении. Многое в его словах посвящено Кристал – вероятно, это Ава, – мол, после ее рождения мысль о преступлении Шарлотты не давала ему покоя, и он не мог ее простить, и дочь он потерял из-за того, что стал пить без меры. Судя по этой статье, он переехал к матери и теперь пытается начать свою жизнь с новой страницы.
«Знаю, что ты чувствуешь, – думаю я. – Если бы это было так просто, когда тебе за сорок». Я перечитываю статью в том месте, где он распространяется об их сексуальной жизни и своем пристрастии к алкоголю, и задаюсь вопросом, что здесь правда, а что приукрашено с целью выставить себя в лучшем свете. Все это так трагично и так ужасно! Я была бы готова сочувствовать ему, если бы он не похитил Аву.
Просматриваю еще несколько ссылок, но они в основном повторяют положения первой статьи. Нахожу еще несколько фотографий. Не могу найти его в «Фейсбуке», делаю вывод, что полиция закрыла его аккаунт, или что там они делают в таких ситуациях. А может, Джон сам сделал его неактивным, когда увез Аву.
Я начинаю следующий поиск. Кейти Баттен, лучшая подружка Шарлотты. Запрос «Кейти Баттен утонула Ибица 2004» сразу выводит меня на историю. Дай Бог здоровья «Гуглу» за все, кроме медицинских ситуаций. Мой кофе остывает, но я все равно делаю глоток.
«Поиски тела Кейти Баттен (англичанки, пропавшей на Ибице, одном из Балеарских островов) прекращены. Мисс Баттен, двадцати шести лет, в последний раз видели, когда она направлялась на утреннее купание на пляже близ бара, в котором работала с мая. После смерти матери, погибшей в 2002 году в автокатастрофе, Кейти Баттен бóльшую часть года проводила в Испании. Друзья говорят, что она понемногу свыкалась с неожиданной утратой, но ее все еще преследовали приступы скорби, они описывают ее как нервную и хрупкую девушку. Коллеги по работе говорят, что Кейти Баттен много времени проводила в одиночестве.
Утром в последний день ее жизни два свидетеля видели, как она заходит в море. Молодая немецкая пара, проводившая здесь свой отпуск и наблюдавшая из уединенного места за восходом солнца, сообщает, что они пытались уговорить девушку вернуться, когда увидели, что у нее заплетаются ноги, – они решили, что она пьяна. Мисс Баттен ответила, что с ней все в порядке. Молодая пара видела, как она поплыла от берега, но, когда они некоторое время спустя посмотрели в направлении скал, ее нигде не было видно. Несмотря на все усилия поисковой команды, тело Кейти Баттен так и не было обнаружено. Предполагается, что суд вынесет постановление: смерть в результате несчастного случая».
Были и еще короткие сообщения, но ничего более существенного. Отец умер от инфаркта несколькими годами ранее, после чего Кейти ухаживала за матерью, которая никак не могла свыкнуться с мыслью о своем вдовстве. Другое сообщение о смерти Кейти сопровождалось фотографией плохого качества – женщина на берегу, длинные темные волосы, солнцезащитные очки, загар. Нечеткий снимок, сделанный с расстояния. Неужели у них нет ничего получше?
«Тело Кейти Баттен не было найдено». Я несколько раз перечитала это предложение. Неужели ее так никогда и не вынесло на берег? Не поэтому ли Лиза так убеждена в том, что Аву похитила Кейти. Неужели Лиза и в самом деле верит, что Кейти жива? Неужели это она? Но зачем? Нет никаких причин. Зачем ей опять связываться с Шарлоттой Невилл, даже если она и нашла ее? За последние несколько дней газеты подчеркивали, что вина Шарлотты не вызывает сомнений. Она призналась в убийстве Даниеля, и есть свидетель, который видел, как она его убивала. Зачем Кейти возвращаться в жизнь Шарлотты?
Я еще раз глотнула кофе. Нет, это Джон. Это он отправлял послания со своего аккаунта в «Фейсбуке». Джон и исчез вместе с Авой. Полиция знает, что говорит. Я должна верить им, а не своей бывшей лучшей подруге, сошедшей с ума.
Я выключаю компьютер. Все, хватит. У меня своих проблем по горло. Полиция найдет Джона и Аву. Непременно. Не хочу думать о характере посланий, которые он ей отправлял. Даже яркие огни отеля не могут рассеять их тьму.
Меня настораживает то, как спина Элисон неожиданно напряглась. Она слишком сильно прижимает мобильник к уху. Вероятно, звонит Брей, голова у меня идет кругом, и края поля зрения грозит затопить темнота. Господи, нет! Пожалуйста, не Ава! Пожалуйста, не Ава! Страх готов смять меня, но тут Элисон оглядывается через плечо на то место, где на краешке стула сижу я, сжимая кружку с чаем. Взгляд уклончивый, не сочувственный, в выражении лица настороженность. Настороженность по отношению ко мне. Мой страх за непосредственную безопасность Авы отходит на второй план, вытесненный инстинктом самосохранения. Что-то случилось.
Элисон натянуто улыбается мне, старается напустить на себя непринужденный вид, уходя в свою спальню, чтобы продолжить разговор. Как только дверь закрывается, я бросаюсь к ней и прижимаюсь к ее плоскости ухом. Впервые с того времени, когда нас перевезли из нашего дома в этот жуткий дом, я радуюсь, что в него особо не вкладывались при строительстве. Дверь тоненькая, и, хотя все слова я не могу разобрать – говорит она тихо, – некоторые фразы доходят до меня: «…Хорошо… я-то в порядке… Нет, она такая же, как прежде. Дверь запру… до твоего приезда вести себя так, будто ничего не случилось».
Черт, черт, черт! Лицо у меня горит, хотя руки ледяные. Я теперь сплошной звериный инстинкт, и мой инстинкт говорит мне: надо любой ценой выбраться отсюда. Что-то случилось, и они идут за мной. А что тогда будет с Авой? И что – игра проиграна? Нет, я не могу так рисковать. Не могу рисковать и оказаться под арестом. Я все еще Шарлотта Невилл. Жертву они не увидят.
Я слышу движение с другой стороны двери, и вдруг я вся ужасающее спокойствие. Бегу на кухню и хватаю чайник, вода тяжело плещется внутри, когда я стремглав возвращаюсь в комнату. Потом подбегаю к двери, и в этот момент она открывается, Элисон, удивленная тем, что видит меня так близко, делает полшага назад. Страх. Я вижу страх.
– Извини, – спокойным голосом говорю я. У нее даже нет времени, чтобы на лице появилось недоуменное выражение, – я замахиваюсь и ударяю ее чайником сбоку по голове. От звука удара мой желудок сжимается, а она, покачнувшись, падает на ковер, ошеломленная и оглушенная, воздух резко вырывается из ее легких. Я, не медля ни минуты, подбираю ее телефон и бегу к входной двери, хватаю со стола в коридоре мою старую сумочку и ключи.
– Лиза, Лиза, не надо… – Голос ее звучит тихо, через усилие.
– Извини, – снова говорю я. Трясущимися руками открываю входную дверь, потом закрываю снаружи на два поворота, ключ чуть не выпадает из моих рук, когда я слышу, как она стучит в дверь с другой стороны. Слишком поздно, Элисон, слишком поздно. Она заперта внутри без телефона. Времени у меня нет ни секунды. Брей уже на пути сюда – я это знаю.
Я бегу. Я не слышу сирен, направляясь к городу. Хорошо. Это хорошо.
Я молюсь Богу, в существование которого не верю, перед тем как вставить мою дебетовую карточку в автомат, и смеюсь с облегчением, когда он выплевывает разрешенный максимум в двести пятьдесят фунтов. За всеми этими делами они еще не позаботились заблокировать мой банковский счет. Я кидаю карточку, сумочку и телефон Элисон в ближайший мусорный бачок, быстро иду в «Бутс», покупаю аккумуляторную машинку для стрижки волос, розовую и голубую спрей-краску для волос, косметику и черный лак для ногтей. Я захожу в три магазина, торгующие секонд-хендом, и покупаю самую безобразную, самую хипповую одежду, какую нахожу, военный мундир из армейских излишков, пущенных в распродажу, и пару туфель «Доктор Мартенс», едва налезающих мне на ноги. Выбираю охапку побрякушек с крестами и черепами и несколько кожаных браслетов. Моя кожа влажна от пота, сердце колотится, но мысли ясны. Я многому научилась за прошедшие годы. Они все еще думают, что я буду вести себя как мышка. Я, наверное, перекрашу волосы и надену очки, но не больше. Они меня недооценивают. Будь большой и смелой и прячься на виду. Стань кем-нибудь другим.
В «Коста кофе» захожу в кабинку туалета для людей с ограниченными возможностями, там есть зеркало и раковина, и действую быстро. Закончив, даже сама себя узнать не могу. Я выгляжу моложе, что меня удивляет. Максимум на тридцать. Густой карандаш по краям глаз, темных и сердитых. Мои губы – темно-фиолетовые сполохи, ногти черные. Волос почти не осталось, короткая стрижка с боков с короткими розовыми и голубыми полосами посредине, кончающимися узким хвостиком. Брюки великоваты, они мешком висят на бедрах, подчеркивая юный вид. Я похудела, и полоска живота, обнажающаяся во время ходьбы, плоская и подтянутая.
Я оставляю себе косметику, краску, машинку и лак для ногтей, но свою прежнюю одежду засовываю в санитарный бачок, смываю в раковину все остатки подстриженных волос. Выходя, я чувствую, что походка у меня стала другой. Я выставляю вперед бедра, плечи у меня распрямились. С такой женщиной шутки плохи. Эта женщина всегда настоит на своем. Она тверда как камень. Она – моя тень, и я это знаю. Она – та, кем могла бы стать Шарлотта.
Час или около того спустя я на небольшой станции обслуживания у дороги. Еще светло, но на небе уже появляется серая нотка. Я хожу вдоль ряда грузовиков на парковке, пока не нахожу один с водителем. Он читает газету, прихлебывая из бутылки, на щитке приборов у него обертки от «Бургер кинг». Все очень традиционно. Я стучу в дверь, улыбаюсь, он опускает окно, высовывается.
– Вы наверняка же едете в сторону Калторпа? – спрашиваю я. – Калторпа или Ашминстера? – Они оба близко от дома. Из того и другого я на автобусе смогу доехать до Эллестона меньше чем за час.
– Я еду в Манчестер, – говорит он. – Так что еду я в том направлении, но я встал на ночевку. Свои часы накрутил. Извини, детка, но я тронусь только часа в четыре утра.
Не сказать, что он неприятен на вид. Мне встречались и похуже. Я не даю себе времени подумать, что делаю, – пожимаю плечами и улыбаюсь.
– Я могу и подождать.
Никто не станет меня искать в припаркованном на ночевку грузовике. Здесь я буду в безопасности.
Он долго смотрит на меня.
– Как тебя зовут, детка?
Его тон изменился. Немного нервный, но и лукавый. Он чувствует возможность. Ситуация, о каких он, вероятно, только читал в порножурналах.
– Лили, – отвечаю я.
Имя приходит с потолка и никак не совпадает с моим диким видом, но по той же причине и подходит к нему. Лили – милая девочка из хорошей семьи, против которой она учинила бунт и так и не вернулась обратно. Ее история сплетается в моей голове, а его глаза обшаривают меня, и я вижу, как подпрыгивает его кадык, когда он сглатывает слюну.
– Меня зовут Фил.
Он открывает дверь и затаскивает меня внутрь. Я с облегчением отмечаю, что от него пахнет чистотой, как и от салона. Ни запаха сигаретного дыма, ни застоялого винного. Только кожа и дезодорант. Могло быть и хуже. Могло быть гораздо хуже.
– Мне нужно соснуть. – Он кивает назад – там сиденье укрыто одеялом. – Чем скорее я высплюсь, тем раньше мы уедем. Если по-честному, так я обычно дрочу перед сном, но… – Он издает смешок, словно отпустил шутку, но глаза у него слезливо-нервные.
– Так или иначе, я должна буду заплатить за поездку, – говорю я, понимая, что это речь шлюхи из дешевого порнофильма, но, надеюсь, он от этого кончит скорее. У него избыточный вес, средний возраст, и я не думаю, что он часто занимается этим со своей женой. Даже если у него откроется второе дыхание, я смогу сделать так, что он кончит в одну минуту. Я думаю как Шарлотта. У меня теперь не остается выбора – только быть Шарлоттой Невилл. Моим прежним «я». Мне необходима вся ее злость. Вся ее сила. Я нужна Аве, и я ее не подведу.
«Я – Шарлотта Невилл, – думаю я, протягивая руку к пряжке пояса под его выступающим брюхом. – Я делала кое-что и похуже. Сделаю и это».
Май, у Кейти короткие каникулы, но это ничего не значит для Шарлотты. Она теперь почти не ходит в школу, и никому до этого нет дела. Ни одному из учителей не нужна в школе Шарлотта Невилл. Она все ломает. Она бранится. Колотит других ребят. Она неуправляема. И становится только хуже. Малыши боятся ее. Ее злость похожа на ухмыляющегося волка, пожирает детские страхи, чтобы убить собственный. Большой и страшный Серый Волк. Маленькая Красная Шапочка.
– Шарлотта? Ты слушаешь? – Кейти ходит кругами по пустой загаженной комнате, поднимая облачка пыли своими шагами. – Вся кожа у него была серая и какая-то дряблая. Он словно был пустой. Я могла бы целый день на него смотреть.
Они в одном из приговоренных домов на Кумз-стрит. Жадные лапы муниципальных властей вытащили все ценное, и теперь дом стоит, забытый, пока не появятся бульдозеры, чтобы его снести, что вряд ли случится скоро, как не устает повторять соседка миссис Копел.
– Серый, – снова говорит Кейти, растирая пыль пальцами. – Как вот это.
Дедушка Кейти умер, она всего два дня как вернулась с похорон и теперь все время рассказывает об этом, и очень кстати, потому что иначе полились бы слова изо рта Шарлотты.
– Гадость, – говорит она, когда Кейти садится рядом. Они сидят на курточке Шарлотты, чтобы не испачкалось платье Кейти, но спинами прижимаются к стене, и Шарлотта делает заметку на память в своей тупой, гудящей голове: отряхнуть одежду Кейти, прежде чем они разойдутся по домам. Ей бы не хотелось, чтобы у Кейти были неприятности, потому что это означало бы, что они не смогут больше встречаться, а сейчас Кейти – единственное, что не дает ей пуститься во все тяжкие.
– Да, но чудесная гадость.
Шарлотта никогда не видела покойников, но ей как бы хочется посмотреть. Она жалеет, что не видела покойника вместе с Кейти.
– Он пахнул?
Этот дом пахнет сыростью и гнилью, хотя день теплый и солнечный.
– Нет, во всяком случае, плохо не пахнул. Как-то химически, может быть. Как в школьной научной лаборатории.
Шарлотта понятия не имеет, как пахнет в лаборатории, но она согласно кивает.
– Маме, конечно, от всего от этого стало хуже. – Кейти испускает театральный вздох. – Доктор Чеймберс дал ей какие-то таблетки от нервов, но они ей ничуть не помогают.
Шарлотта не хочет думать о таблетках и наклоняется ближе к изящной, красивой Кейти, такой сильной внутри, она упивается ее лирическим голосом.
– Мама одержима смертью. Она думает, я этого не замечаю, потому что они все думают обо мне как о простушке, но это слишком очевидно. Папа говорит: это скорбь, но я не понимаю, почему она так грустна. Он ведь все равно был старый, и у нее теперь есть неплохой дом на побережье. Но она видит это иначе, это очевидно. Когда мы вернулись домой, она так выдраила ступеньки нашей лестницы – чтобы отвлечься, как папа сказал, – что поскользнулась на них! Она, говорит, чуть шею себе не сломала! – Кейти звонко смеется, но в ее смехе есть нотка яда. Кейти ненавидит мать. Она и отца ненавидит, но мать – сильнее. – Она тогда, конечно, взяла наждачную бумагу и затерла полировку, заволновалась, что я упаду. Стала бы я падать! Она заставляет меня принимать витамины. Чтобы я не болела. Правда, Шарлотта, она мне дышать не дает. Папа из кожи вон лезет, чтобы ее вразумить, но она и им управляет. Ему, по крайней мере, нужно ходить на работу. Слава богу, от таблеток ей хочется спать, и я могу выходить из дома и встречаться с тобой.
Она улыбается такой милой и свежей улыбкой, и Шарлотта цепляется за нее.
– Я ей подложила одну в кофе, – говорит Кейти проказливым тоном. – А она одну уже приняла. Теперь сто лет не проснется.
– Может, ей стоит отправиться на вечный сон, – бормочет Шарлотта. Так ли уж плохо это будет? Уснуть навсегда?
– Да! – Кейти вскакивает на ноги. – Может, и стоит! Что мы будем делать тогда? Мы убежим?
Все их игры и фантазии начинаются с побега – «уедем, детка», – с того, кем они будут и что будут делать, и Шарлотта вскакивает, невзирая на усталость, невзирая на снедающую ее ярость, несмотря на слезы, скрывающиеся в ней и грозящие стать ее унижением.
– Бонни и Клайд! – кричит она. – Мы будем грабить банки и говенных людишек! Мы станем легендой!
Она уже чувствует себя лучше, купаясь в лучах восхищения Кейти. Подруга считает ее неукротимой, сумасшедшей и свободной. Кейти считает ее Серым Волком, терроризирующим район. Большим злым волком.
– Я буду Бонни, а ты моим красивым Клайдом. – Кейти делает вид, что одной ладонью обмахивает себя, словно веером, а другой достает с бедра невидимый пистолет. – Мы будем неразделимы, и люди станут завидовать нашей любви. – Кейти наклоняется и целует Шарлотту в рот, ее губы такие мягкие, что лицо у Шарлотты загорается и кривится, и она опасается, что слезы хлынут у нее из глаз. Она вытаскивает сигарету из нагрудного кармана, закуривает, пытаясь сдержать дрожь в губах.
– Шарлотта? – спрашивает озабоченным голосом Кейти. – Что такое? Что-то случилось?
– Да все то же говно с Даниелем, – качает головой Шарлотта. – Обычное. Семья. Ничего такого, о чем бы я хотела думать.
– Мне ты можешь говорить все.
Кейти берет лицо Шарлотты обеими руками, не с нежностью, как девочка, а с силой.
– Я знаю. – Но она не может ей рассказать. Кейти – не ее сверхзаботливая мамочка. И Шарлотта просто вырывается из рук Кейти, позволяет сигарете повиснуть на губе и становится в позу, типичную, как ей кажется, для гангстеров. – Пойдем на дело, Бонни! В городе есть банчок, надо его грабануть! – Она шевелит бровью и протягивает руку, а Кейти смеется, хлопает в ладоши и подпрыгивает, подпрыгивает. У нее всегда избыток энергии, которая подпитывает Шарлотту, чуть ли не улучшает ей настроение.
Они выбираются из дома на солнечный свет и бегут, взявшись за руки по пустырю. Банком будет дурацкий магазин миссис Джексон, а их золотыми слитками – конфеты и лимонад, которые украдет Шарлотта. Да-да, она страшный Серый Волк. Она не хочет вспоминать вчерашний вечер. Она хочет бежать так быстро, чтобы прошлое не могло за ней угнаться.
Глупый Даниель. Во всем виноват этот маленький говнюк. Она это чувствует, воспоминание об этом преследует ее, как горячее дыхание на шее. Она бежит быстрее, но ей никогда не хватит скорости.
– Даниель болен, – говорит мать, стоя в дверях ее спальни. – Мне нужно остаться дома.
– Да ничего с ним не случилось! – рычит Шарлотта, не поднимая взгляда. – Только что с ним все было в порядке. И сейчас в порядке.
Это не совсем так, и она знает, что не совсем так. Он был тихий и бледный, не донимал ее просьбами поиграть с ним, когда она вернулась домой. Сидел в углу с Кроликом Питером, сосал его ухо. Она чувствует, как какой-то узелок завязывается в ее нутре. Не любви. Она не может любить Даниеля. Для нее все стало только хуже после его появления, но что-то грызет ее там. – Я за ним присмотрю, пока ты будешь работать.
Мать качает головой. Она всегда становится такой, стоит Даниелю заболеть. Шарлотту и близко к нему не подпустит.
– Ему нужна я.
– Тогда зачем ты мне это говоришь?
Когда Шарлотта была маленькой, мать никогда так о ней не пеклась, тогда они были вдвоем. Она ни разу не оставалась из-за нее.
– Нам нужны деньги. – Мать теперь не смотрит на нее, ее взгляд на неподвижном малыше, которого она держит на бедре, а он цепляется за своего кролика.
– Ну?
Тревожные колокольчики начинают звонить в голове Шарлотты. Мать несколько секунд молчит, жует нижнюю губу. Глаза мутные, вероятно, оттого, что она весь день пила с Тони. И опухшие. Неужели мать плакала?
– Ты говори с ней. Я возьму его. – Появляется Тони, берет мальчика из рук матери, хотя ее руки и делают попытки взять сына назад. Даниель начинает плакать – тихие, сдавленные рыдания.
– Шаррот, иди со мной, – говорит он и исчезает в следующее мгновение.
– Я сейчас приду и расскажу тебе сказку, – кричит мать ему вслед. – Про Красную Шапочку. Твою любимую.
Сердце Шарлотты бьется еще чаще. Ей никогда сказки перед сном не рассказывали. Никто не заботился о ней, когда она болела. Даниель такой везучий говнюк, но он этого даже не знает. Мама заходит в ее комнату и аккуратно садится на край кровати. Нет, это что-то другое.
– Ты должна принять это, – говорит мама. Она протягивает одну из своих таблеток от «болей в спине».
– Я не хочу.
– А ну принимай! – Раздается рык Тони из коридора, и Шарлотта вместе с матерью вздрагивает.
– Прими. Тебе не повредит. Тебе будет хорошо. – Мама улыбается, но ее глаза все еще косят в сторону. – Я же тебя знаю, Шарлотта, ты любишь кайф.
– Я не капли не пила. – «Тяни, тяни, тяни». Ничего другого она не может, но она загнана в угол и знает это. Плач Даниеля доносится откуда-то издалека. У нее остается только ее спальня, но спальня уже перестала быть убежищем. Мать сует ей в руку банку лагера, она берет банку и таблетку, и хотя все ее нутро хочет кричать от страха и знания-незнания того, что, как она думает, ее ждет, глотает ее.
– Вот хорошая девочка, – бормочет мать и гладит дочь по волосам. Вид у матери такой, будто она вот-вот заплачет, а это пугает Шарлотту больше всего остального. – Не волнуйся. Все будет в порядке. Всегда все в порядке, если не думать об этом.
– Ему нужно подгузник поменять, – говорит Тони, снова появляясь в дверях. – Я ее отправлю в обжорку. Она там сможет и помыться.
Шарлотта ловит себя на том, что поднимается на ноги. Она не может противиться Тони. Мать не может противиться Тони. Никто ему не противится. Ее ноги дрожат. Она не станет плакать. Это бессмысленно. Она спрашивает себя, когда начнут действовать материнские таблетки и думает: «Скорее, скорее, скорее!» Она поворачивается, берет свою курточку.
– Только в рот, хорошо? – шепчет мама, и ее голос звучит ужасно виновато, пристыженно. Тони ворчит что-то неразборчиво ей в ответ. – Я серьезно, Тони. Серьезно. Ей только одиннадцать.
Шарлотта думает, что упадет в обморок, но не опускает подбородка. У нее есть Кейти. Настанет день – и они убегут. Настанет день – и они смоют с себя все это долбаное говно. Только дойдя до входной двери, она оглядывается. Мама стоит на верху лестницы, Даниель снова на ее бедре.
– Много лет тому назад был один лес. И жила в нем маленькая девочка по имени Красная Шапочка. А еще там жил страшный Серый Волк.
Она не смотрит на Шарлотту, когда говорит. Но Даниель смотрит. В одной руке он держит Кролика Питера, а другой чуть машет вслед Шарлотте. Маленький жест. Только ей.
«Пошел ты в задницу, Даниель, – думает она, выходя вслед за Тони на улицу. – Пошел ты в задницу, маленький говнюк!»
Я потрясена. Ну и день! Такая смесь! Адреналин оттого, что я снова на работе и веду себя так, будто ничего не случилось, не позволяет мне уснуть за моим столом, и мне на удивление хорошо, потому что я вернулась в тиски однообразной нормальности.
Это чувство продолжалось целый час до появления Ричарда, неухоженного и безумного, он принялся колотить во входную дверь, требуя, чтобы его впустили. Я не удивилась. Ну разве что чуть-чуть. На каком-то уровне я понимала, что он каждый день наблюдает за парковкой в ожидании моей машины. Если бы не чувство унижения, то мне бы стало легче.
Когда я вышла в коридор, он проделал все то, чего я ждала. Он просил меня вернуться. Умолял. Вполне предсказуемо он начал угрожать. Громко. Прижал меня к стене. «Ты такая уродливая сука, ни один другой к тебе не прикоснется. Ты что, сука, про себя думаешь? Я тебя уничтожу, глупая тварь!» Все так нелепо, чудовище внутри его прорвалось наружу, его лицо искривилось. Я вскрикнула. Он прижал меня к стене, надавливая на мои больные ребра, и вся его ярость ударила мне по сердцу. Как мы дошли до этого?
Этот шум в мгновение ока привлек Пенни. Она не допустит такого говна, и Ричард это понимал. Угрожать жене, бить ее – одно, но с Пенни в такие игры не поиграешь. Она стояла непреклонная, а он пытался проглотить свою ярость, принять адекватный вид, но слюна висела у него на губах – осталась от его криков. Пенни сказала ему, что, если он еще раз появится в офисе, она вызовет полицию и полиция приедет сюда в считаные минуты. Пенни посоветовала мне получить судебный ордер, который запрещал бы ему приближаться. Я расправила на себе одежду, сказала ему, что не вернусь. Все кончено. Я подаю на развод.
Пенни спустилась с Ричардом на первый этаж, попросила охранников проводить его до машины и сказала им, что, если он появится еще раз где-нибудь вблизи здания, они должны немедленно вызвать ее и полицию.
Остаток дня прошел под знаком унижения, выдаваемого за сочувствие. Стейси была мила на манер: «Боже мой, я даже не знаю, что тут поделать». Тоби надулся и сказал, что изуродует Ричарда, как бог черепаху, если тот еще появится. Я чуть не улыбнулась на его слова, потому что, думаю, Тоби ни разу в жизни ни с кем не дрался. А потом Джулия, единственная, кто на самом деле вынудил меня встать на дыбы из-за ее фальшивого сочувствия и жалости. Пенни тоже была не лучше, словно безумие Ричарда могло дать ей основания, чтобы понизить мне жалованье или уволить меня в ближайшем будущем и «оставить всю эту Лизину историю позади».
Их с Джулией уже явно водой не разольешь. Забавно, как меняются отношения. Но я все же пришла на работу и обязанности свои выполняла, а после всего случившегося, когда я вернусь в отель, нос пронырливой Джулии – явно претерпевший пластическую операцию – наверняка вывернется от злости на сторону.
Саймон Мэннинг ждал меня в бизнес-уголке внизу. Я думала, он попросит меня оставить отель, но он вместо этого спросил, не возьму ли я на себя его договор в ПКР – работу Лизы.
Он сказал, что я какое-то время могу оставаться в отеле и встречаться с потенциальными работниками. Это даст им – и мне – гораздо более полное представление о характере бизнеса и их предполагаемой работе, а я смогла бы держать связь с администраторами службы горничных и кейтеринга по поводу новых отелей. Если я буду жить здесь, то получу более ясное представление об отельном бизнесе, и он не сомневается, что я для начала смогу несколько дней в неделю работать здесь. Если я согласна, он тут же позвонит Пенни.
Если я согласна! Да я чуть на колени перед ним не упала от счастья. Конечно, я хотела получить этот контракт. Я продолжала бормотать благодарности, когда он уже ушел. И вот я снова рухнула на свою большую кровать в номере, испытывая бурю эмоций. Облегчение. Это я чувствую в первую очередь. Даже если он предложил мне эту работу из жалости, мне все равно, я справлюсь, да и у Лизы там уже есть наработки.
Лиза… Столько произошло сегодня, что не было времени подумать о ней, и черт меня побери, если я начну думать о ней сейчас. Это моя чистая страница. Саймон Мэннинг показал мне выход. Моя работа в безопасности, и пока мне не нужно искать нового места для жилья. Если банк реквизирует дом за невыплату кредита, я все равно смогу выжить. Мне нужно забрать оттуда еще кое-какие вещи, но это может подождать, а ехать туда одна я не хочу. Никакая Лиза со мной больше не поедет.
Я уже собиралась раздеться и принять душ, а потом открыть бутылочку вина, съесть сэндвичи и чипсы, которые купила по пути домой – забавно, как быстро меняется понятие «дом», – когда раздался стук в дверь.
Полиция. Трое. Брей впереди.
– Что случилось? – Мой живот опять свело. – Ава? – Первый страх: они нашли ее, хотя лучше бы не находили, но я понимаю, что на лице у Брей для этого слишком жесткое выражение. Я впускаю их.
– Лиза бежала.
Точка.
– Бежала? – переспрашиваю я. – Я не знала, что она пленница.
Ну вот, я опять ее защищаю, словно на автопилоте.
– Она не пленница, – поправляется Брей. – По крайней мере, не была. Но она напала на своего инспектора и убежала. Мы должны знать, не связывалась ли она с вами. Звонила, прислала письмо по электронной почте. Что угодно.
– Зачем ей убегать? – Я сажусь на кровать.
– Вы имели с ней контакт? – На сей раз голос Брей звучит резко, и я качаю головой:
– Нет. Ничего. Проверьте мой телефон, если хотите. Что вообще происходит?
– Вы вели дома еженедельник или дневник за последний год?
– Нет. Моя жизнь не настолько деловая. Зачем вам нужно знать, что я делала?
– Мы хотим отследить перемещения Лизы. Вы мне нужны, вы должны как можно точнее вспомнить места и время вашего нахождения там с ней.
– Я плохо помню, что делала неделю назад! – смеюсь я. – Что уж говорить о каждом дне прошлого года.
Брей не может скрыть улыбку, и груз спадает с моих плеч.
– Почему вы так волнуетесь за Лизу?
Что она сделала? Этот вопрос, который я боюсь задать, повисает в воздухе.
Женщина-полицейский садится рядом со мной на кровать, и я не знаю, то ли это попытка подружиться со мной, то ли она просто устала.
– Мы обыскали еще раз их дом в Эллестоне – не найдется ли каких указаний на то, где может находиться Ава, – говорит она. – Мы нашли там ноутбук Джона, был спрятан под матрасом Лизы, и набор ключей; как мы предполагаем, это ключи от арендуемого дома в Уэльсе.
Я перевожу взгляд с нее на двух полицейских, а они смотрят на меня, словно эти слова могут иметь какой-то смысл.
– Джон был в их доме? – хмурюсь я. – Господи… Когда? После всего… что случилось? Как он мог?..
– Нет, – обрывает меня Брей. – Мы думаем, что Джона там вообще никогда не было.
– Да черт побери, скажите мне уже, наконец, то, что пытаетесь сказать! – резко говорю я. – На простом английском.
Я слишком устала от всего этого, и теперь мой мозг начинает перемалывать все услышанное заново.
Джона несколько месяцев не видели дома. Соседи сказали: они думали, что он уехал путешествовать. Его уволили два года назад. Перебивался временными работами то там, то здесь, чтобы иметь побольше денег. Вел себя тихо, и никто его особо не замечал. Кредит выплачивать ему не надо – он продал материнский дом после ее смерти и купил домик. И еще унаследовал кругленькую сумму. Все его счета оплачиваются прямым дебетированием.
– И что?
Почему Брей не может перейти к делу? Насколько плохо то, что она собирается сказать, если требуется такое долгое предисловие?
– Один из соседей сказал, что к Джону перед его отъездом приезжала какая-то женщина. Они решили, он с кем-то познакомился или вернулся к старой подружке. Он, казалось, повеселел. Походка стала более пружинистая.
– И кто это был? – спрашиваю я.
– Они толком не видели. Сказали, что она приходила раза два-три. На ноутбуке Джона мы нашли переводы за аренду коттеджа и послали туда людей. Надеемся найти там Джона и Аву. Может быть, и Лизу.
– Но почему его вещи оказались в доме Лизы? – Я понимаю, на что она намекает, но хочу знать точно. – Вы думаете, этой женщиной была Лиза? Старая подружка? Вы думаете, у нее с Джоном были контакты? Поэтому и его ноутбук у нее оказался?
Несколько секунд мне кажется, что мои слова имеют роковой смысл. Может быть, каким-то образом возродили старую любовь; но как, если она не появлялась в социальных сетях? И тут я вспоминаю послания, отправленные Джоном Аве. Именно такие послания. Так не ведет себя человек, желающий воссоединить семью. Или она все же знала? Может быть, Джон отправлял их, а Лиза не знала? Ну, это в лучшем случае неубедительно, но я не могу представить, чтобы Лиза пошла на такое. Скрывать прошлое – да, но чтобы такое… Это безумие.
– Но это не имеет никакого смы…
Звонит телефон Брей, обрывает меня на полуслове, она вскакивает с кровати, отворачивается, чтобы ответить. Я делаю глубокий вдох, в висках у меня пульсирует. Я видела состояние Лизы, когда пропала Ава. Она была сломлена. Вся эта дребедень, что она говорила про Кейти. Она не могла знать, где находится Ава. И эти имейлы. Она не могла быть частью этого. Просто не могла. Ведь правда?
– Господи Исусе… – произносит тихим голосом Брей. – Я позвоню в пять, когда выеду. – Звонит другой телефон, и сержант с мрачным лицом и напрягшимся от избыточной энергии телом кивает коллеге, чтобы вышел и поговорил за дверью.
– Что? – спрашиваю я. – Что случилось? Боже мой, они что…
– Джон Ропер мертв. Его тело нашли в коттедже. Следов Лизы или Авы не обнаружено.
Слова ее совершенно недвусмысленны, но они отскакивают от моего усталого мозга.
– Мертв? И Авы нет? – Я словно персонаж из какого-нибудь криминального шоу для уютного домашнего просмотра. Сижу ошарашенная, повторяю слова, пока они доходят до меня.
– Я настоятельно прошу вас позвонить мне, если вам придут в голову какие-нибудь соображения относительно местонахождения Лизы или если она попытается выйти с вами на связь.
– Конечно, – отвечаю я. – Но она наверняка…
– Тело Джона Ропера, судя по всему, в состоянии крайнего разложения. Он мертв уже несколько месяцев. Может, год. Умер явно раньше того времени, когда Ава стала получать письма в «Фейсбуке».
– Его…
– Убили? – Она за меня произносит это слово. – Да, похоже, что так.
Мир не то чтобы начал вращаться, но острые края кровати и стены чуть скруглились, а краски стали ярче. Я хмурю лоб.
– Но кто же тогда отправлял послания Аве, если Джон был мертв?
Она смотрит на меня как на идиотку:
– Шарлотта и отправляла. Лиза. Называйте ее как хотите. Ноутбук нашли в ее доме. Даже еще до этого сообщения мы работали, исходя из допущения, что это она.
Мне кажется, что воздух больше не поступает в мои легкие.
– Я знаю, в это трудно поверить, но наиболее вероятный вывод состоит в том, что это все ее рук дело.
– Но зачем?
«Господи, Лиза, ну я хоть чуточку тебя знала?»
– Мы считаем, что с ней произошло что-то вроде нервного срыва. Она звонила Элисон – своему надзирающему инспектору – не меньше двух раз в неделю с параноидальными сообщениями, что за ней наблюдают. Пропажи денег на работе могут быть симптомом ее умственной нестабильности. Мы ничего толком не узнаем, пока ее не найдем. А пока не найдем, мы не можем быть уверены в безопасности Авы. Естественно, мы считаем, что Аве угрожает опасность. Вы понимаете, Мэрилин?
– Но как она смогла…
– Ава, когда она убежала, находилась в доме вдвоем с Лизой. Лиза сообщила о ее исчезновении на следующее утро, когда проснулась. За это время многое могло произойти. Лиза могла уйти первой, чтобы инсценировать встречу. Что угодно. Вы понимаете, о чем я?
Я задумчиво киваю, голова у меня тяжелая.
– Лиза опасна. – Я молчу секунду. – Черт побери! Она сошла с ума.
Брей смотрит на меня с облегчением – наконец-то ее мысль дошла до меня. Но для нее это проще. Она не знала Лизу. А я разве знала? Когда-нибудь?
– Я вам сообщу сразу же, как только она свяжется со мной. – Мои руки дрожат. «Сука, сука, сука!» Это безумие. – Если мне придет в голову еще что-нибудь, что может оказаться полезным, я позвоню.
– Спасибо. Я знаю, это нелегко.
Брей встает, торопясь покинуть меня и оказаться на месте преступления.
– Единственное, что сейчас имеет значение, – это Ава. – В горле у меня перехватывает, когда посреди всего этого эгоистичная мысль приходит мне в голову. – Еще одно, если позволите, – говорю я.
– Да?
– Мой муж. Если будете беседовать с ним, будьте осторожны. Он хотел заставить меня продать историю в газеты. Я бы ему и капли важной информации не доверила, если только вы не хотите, чтобы она пошла гулять по свету.
– Спасибо. Мы собирались поговорить с ним – вдруг Лиза рискнет появиться там, – так что ваше предупреждение полезно.
– А если будете там, – я пытаюсь говорить так, будто для меня это дело десятое, – не могли бы вы ему сказать, чтобы он держался подальше от меня и моей работы? Это бы пошло на пользу. Пока я не начну процедуру развода. Он бывает… упрямым.
Мне больше ничего не нужно добавлять. Она женщина. У нас безусловное понимание того, чтó на самом деле значат подобные слова.
– Нет проблем, – отвечает Брей и исчезает.
Я забываю о дýше и сэндвиче и прямо отправляюсь за вином. Я не хочу напиваться, но стаканчик мне определенно нужен. Руки у меня дрожат, когда я наливаю его и делаю первый глоток. Лиза… Неужели Лиза сделала все это? Я помню шестнадцатилетие Авы всего несколько недель назад, но, кажется, в другой жизни. Я спросила Лизу про отца Авы, есть ли у них какая-то связь. Но она, как всегда, заткнула мне рот. Неужели она к тому времени уже убила его?
С этим примириться уже труднее, чем с тем фактом, что моя лучшая подруга когда-то была Шарлоттой Невилл. То было прошлое. А это настоящее. Она убила его, когда ходила со мной на работу, ела снедь навынос из китайского ресторана, воспевала мой идеальный брак и беспокоилась об экзаменах Авы. Как она могла посылать эти письма Аве? Убить Джона? Вот так – походя? Неужели я такая дура?
«Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает.
Тело Кейти так никогда и не было найдено».
Нет-нет-нет! Я от таких мыслей свихнусь, как Лиза. Может, у нее случился какой-то шизофренический срыв и она воспринимает некоторые эпизоды как Кейти? Может быть, ее сломало то, что она столько лет прожила другим человеком, постоянно опасалась, что ее узнают? Может, она выдумала Кейти, чтобы справиться со всем этим говном? Может, это один из таких психических срывов, как показывают в кино, и она не знает, когда она действует как Кейти?
Мне нравится эта мысль. Она дает мне короткое облегчение. Это лучше, чем иное: не заметить, что моя замечательная лучшая подруга – рехнувшаяся опасная преступница. С таким вариантом моя голова категорически не может смириться. Осознанно она не могла это делать. Ведь не могла же?
Все это крутится в моей голове, пока я не понимаю, что за окном уже темно. Десять часов, а я все сижу на одном месте, держа в руке все тот же стакан теплого вина.
К черту душ! К черту все! Даже зубы не почистив, залезаю в кровать.
Делаю вид, что раскладываю пасьянс замызганной карточной колодой, но уши мои настроены на тихое звучание телевизора в углу общей комнаты. Здесь, кроме меня, еще два человека, попивают кофе, читают газеты. Наверное, все остальные на вечер ушли в город. В конечном счете молодежь именно этим и занимается.
Водитель высадил меня в Калторпе, и я оттуда автобусом доехала до Ашминстера, остановилась на три ночи в молодежном хостеле, заплатив побольше за одиночный номер с душем. Для начала я отскребла себя как следует, мылась, пока кожа не покраснела, а потом, несмотря на страх и нервы, которые завязывали мой желудок в один мучительный кислотный узел, я уснула на несколько часов, погрузилась в бесцветный, черный, пустой сон небытия.
Когда я наконец проснулась, уже наступил вечер, и я спреем обновила краску на волосах, нанесла косметику на лицо и снова превратилась в Лили. Я думаю об этом имени. Цветок смерти. Бутон плакальщика. Пожалуйста, пусть это не будет траур по Аве. Пожалуйста, позволь мне выиграть немного времени.
Обо мне в новостях. Не о Лили, а о других женщинах – Шарлотте и Лизе. Я так долго была Лизой, я должна бы испытывать больше боли, потеряв ее, но я скинула ее, как змея скидывает кожу. После прошлого изменения имени, после того, что случилось с Джоном, я чувствовала, что и Лиза не вечна. Отделаться от Шарлотты сложнее. Мне придется умереть, чтобы расстаться с ней по-настоящему. Может быть, к этому все и сведется, вся эта схватка умов. Но я к этому пока не готова. И Шарлотта определенно тоже. Я изменяю правила игры, насколько это в моих силах.
Второй раз передают сводку новостей, и теперь я спокойнее, слушаю внимательно, задвигая на задний план мою скорбь о бедняге Джоне, который никогда не сделал ничего плохого, разве что влюбился слишком молодым в женщину, которую нельзя было любить. Я стараюсь не смотреть на свое лицо, которое глазеет на меня с экрана, договоренность с министерством внутренних дел об анонимности больше не действует, я снова превратилась в убийцу. Я кажусь такой безответной. Такой невидимой. Они используют фотографию из моего рабочего пропуска. Диктор говорит, что у меня теперь более короткие светлые волосы, а потом появляется мой карикатурный, плохо сделанный фоторобот – очень непривлекательная надувная секс-кукла с добавлением в виде светлых волос. Я чуть не смеюсь. Лили чуть не смеется. Она покрепче меня, кем бы я ни была. Лили – скорее Шарлотта, чем Лиза. А я только оболочка, в которой они обитают.
Я снова смотрю на снимок на экране. Ничуть на меня не похоже. Неужели полиция не может получше? Я думаю: а она смотрит? Что она думает? Она не ждала такого поворота событий. Думала, что я к этому времени уже буду за решеткой. Игра будет закончена.
Диктор сообщает миру, что я разыскиваюсь в связи с убийством Джона Ропера, чье тело было найдено в арендованном доме в Уэльсе. Показывают снимок изолированного коттеджа сверху, а потом местный репортер сообщает, что им известно.
«Считается, что разложившееся тело, найденное в доме, принадлежит Джону Роперу, прежнему сожителю детоубийцы Шарлотты Невилл и отцу шестнадцатилетней дочери Авы. Как нам стало известно раньше, полиция разыскивала Ропера в связи с исчезновением Авы из конспиративного дома, где она оставалась с матерью, после того как стали известны новая фамилия и место жительства прежней Шарлотты Невилл. Но теперь, когда Джон Ропер найден мертвым, а Шарлотта Невилл скрылась, ситуация представляется более темной, чем казалось вначале, и судьба шестнадцатилетней девушки, которая в прошлом месяце спасла тонущего ребенка, вызывает серьезную озабоченность».
Теперь в камеру говорит Брей, она стоит перед огороженным полицейской лентой домом, порывы ветра разметали по лицу ее волосы, вырвали пряди из аккуратного хвостика. Она говорит, что меня следует признать опасной. Что любой, увидевший меня, должен позвонить по номеру внизу экрана, но ни в коем случае не приближаться ко мне.
Она рассказывает не все. У нее есть что-то, со всей определенностью указывающее на меня как на убийцу Джона. Я поняла это, когда увидела, как напряглась спина Элисон в том доме, я вижу это по серьезному настороженному выражению в глазах Брей. У меня исключительный инстинкт выживания. Я знаю моего врага. Моего лучшего друга. Две стороны одной медали. Где ты, Кейти? Куда ты увезла мою детку?
Я собираю карты, словно мне надоели пасьянсы, улыбаюсь молодой паре в другом углу комнаты, встаю. Они вежливо улыбаются мне в ответ, но узнавания в их взглядах нет. Ничего нет. Как легко превратиться в кого-то другого. Как легко заставить людей видеть только то, что они хотят видеть. Все эти годы страха быть узнанной пущены теперь коту под хвост. Никто вообще ничего не видит. Никакой аноним не звонил в полицию с сообщением, что узнал меня по газетной фотографии. Это была Кейти. Я точно знаю. Она все это подстроила.
Я возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать. До завтрашнего дня я ничего не могу делать, только думать. Я тоже была слепа. Не узнала кого-то прямо у себя под носом. Что-то я чувствовала, это точно, и тревожные звоночки звучали глубоко во мне, но я не увидела тебя, Кейти. Кто ты? Пчелки тревоги жужжат в моей голове, и мне хочется свернуться калачиком и плакать, кричать кому-нибудь, чтобы мне вернули мою детку, но единственный человек, который может это сделать, – я сама, и мне нужно оставаться крепкой. Оставаться Шарлоттой.
Кролик Питер. «Уедем, детка». Пропавшая фотография.
Пенни? Нет, Кейти не может быть Пенни. Пенни была там всегда. Мэрилин? Нет. Я даже мысль такую не могу допустить. Мэрилин – моя лучшая подруга, пусть она меня сейчас и ненавидит, но, как и с Пенни, десять лет – слишком долгий срок для такой игры. Видеть меня все это время и ничего не предпринять – нет, это точно не в духе Кейти. Кейти необузданная. Нетерпеливая.
Так кто же? Кто-то незнакомый? Нет. Она должна быть кем-то, кого я знаю. Я думаю о фотографиях. Кто мог побывать в моем доме. Ава забывала закрывать заднюю дверь, наверно, миллион раз. Может, они узнали о запасном ключе и взяли его. Я вспоминаю, сколько раз я оставляла на работе сумочку без присмотра. Или на спинке стула в пабе. Мог кто-нибудь скопировать ключи так, чтобы я не заметила? Выкрасть их на время из моей сумочки?
Мысль о том, что кто-то крал из моей сумочки, заставляет меня подскочить на кровати. Джулия! Мысли бегут одна за другой, словно пули из автомата. Она воровала у Пенни. Она новенькая. Она пронырливая и неискренняя. Она старше, чем пытается казаться. Она полна решимости натравить всех на меня.
Дыхание вырывается из меня резкими хрипами, и мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы смягчить боль в желудке. Неужели Джулия – Кейти? Неужели она этого хотела? Сделать меня еще раз убийцей, а потом убить мою детку, оставив меня безутешной? Это должно бы удивить меня, но не удивляет. В глубине души я всегда знала, что она придет за мной.
«Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману».