Непостоянны радости в непрочном нашем мире,

В Аиде их пристанище, Харон[494] — их повелитель.

Как сновиденье, отлетит, как тень, промчится мимо,

И, словно дым, развеется богатство в этой жизни.

5 Настигла точно так же смерть и дивного Акрита,

И было бедствию тому купание[495] причиной.

Друзья его из Эмела[496] однажды навестили,—

То были православные, отца его родные

(Ведь все почти сородичи благим советам вняли

10 Отца его и приняли святое православье).

Стремленье охватило их, великое желанье

Героя видеть самого, узнать его отвагу;

Религии отцов своих немногие держались,

Но стали христианами, послушавшись Акрита.

15 И вот, как было сказано, к нему они явились,

И встретил Дигенис гостей с сердечной добротою,

Всем благородным среди них и остальным достойным

Покои превосходные радушно предоставил,

Что для гостей он выстроил поблизости от дома.

20 И день за днем он проводил, родными окруженный,

Пиры богатые давал гостям своим на радость,

И отправлялся каждый день с друзьями на охоту.

И были все изумлены, поражены безмерно,

Героя силу увидав и бег непревзойденный:

25 Коль находил добычу он, то настигал мгновенно;

Пускай с ним лев, или олень встречался быстроногий,—

Никто живым не уходил, какой бы зверь то ни был.

Ни псов он не водил с собой, ни леопардов быстрых[497],

И не садился на коня, не обнажал оружья,—

30 На руки лишь надеялся, на ноги полагался.

И вот однажды приказал купальню приготовить

Прекрасную, что выстроил посередине сада;

С друзьями искупался там и было то причиной,

Что на Акрита славного, достойнейшего мужа,

35 Болезнь обрушилась тогда, страшнейший из недугов,

Что опистотоном[498] врачи зовут между собою.

Великую почуяв боль, друзей своих оставил,

Назад домой вернулся он, на ложе распростерся,

Старался боль не показать и скрыть свои страданья,

40 Чтоб девушке достойнейшей не опечалить душу.

Но вот, когда еще страшней, еще невыносимей

Терзанья сделались его, то догадалась дева

И, вздох глубокий испустив, сказала: «Господин мой,

Поведай мне, какая боль несет тебе страданья?

45 Не скажешь разве, что тебя, любимейший, тревожит?

Лишь мучаешь меня сильней, когда молчишь о горе,

И разрываешь сердце мне, недуг скрывая тяжкий».

А он, все больше стонами любимую тревожа,

Ответил ей, не захотев ее страданий видеть:

50 «Душа моя! Ничто меня не мучает на свете,

Да только боль в костях своих я вынести не в силах,

И в пояснице больно мне, в спине мне больно, в почках,

И сочлененья все полны невыносимой болью.

Так пусть же врач какой-нибудь придет скорей из войска»[499].

55 И вот назавтра врач один пришел и, пульс пощупав,

По лихорадке увидал, что наступила слабость

И что недугом сломлены все жизненные силы.

Заплакал горько врач тогда, удерживая стоны,

И понял дивный наш герой, что близится кончина.

60 Ни слова не сказал врачу, лишь повелел, чтоб вышел;

А девушка тем временем в покоях находилась,

И тут же он призвал ее, пришла она поспешно.

Все силы Дигенис собрал и, глубоко вздыхая,

Промолвил так: «О горькое с любимой расставанье!

65 О счастье и утехи все, что знал я в этом мире!

Напротив сядь, чтоб утолить свои взор хоть напоследок —

Ведь больше не увидишь ты того, кто любит страстно —

И расскажу тебе о нас я с самого начала:

Ты помнишь ли[500], душа моя, свет глаз моих чудесный,

70 Как некогда один тебя похитить я решился,

Не струсив пред отцом твоим, несчетными бойцами?

Когда же небывалое то войско попыталось

Нас разлучить, любимая, в долине незнакомой[501],

То всех убил, кто отступить добром не согласился,

75 И, угодить тебе стремясь, твоих обоих братьев

Так ловко сбросил с лошадей, что никого не ранил.

А помнишь, как один тебя я взять решил с собою,

Готовый твоему отцу приданое оставить?

То было[502] из любви к тебе безмерной, дорогая,

80 И совершил я это все, стремясь владеть тобою.

Припоминаешь ли, душа,— вблизи Влаттоливади[503]

У родника дракон тебя увидел беззащитной?

Бесстыдно соблазнить тебя страшилище пыталось,

И закричала громко ты, зовя меня на помощь.

85 Услышал я, к источнику помчался как на крыльях,

И страшного чудовища ничуть не испугавшись,

Отсек все головы его, что пламя извергали,—

На -это я отважился, любви к тебе исполнен,

И лучше умер бы, чем вздох из уст твоих услышал.

90 А помнишь встречу ты со львом на этой же лужайке,—

Как я заснул, мой ясный свет, а хищник кровожадный

Напал, чтоб растерзать тебя, и ты кричала в страхе?

Как, услыхав, на зверя я напал без промедленья,

Убил его и от когтей тебя избавил львиных,

95 Как ты, любимая, тогда от страха трепетала?

Когда ж развлечь тебя хотел игрою на кифаре,

То пенье сладкое твое дошло до апелатов

Иоаннакиса, и те приблизились бесстыдно.

Грозить они осмелились— разлукой нам грозили;

100 И знаешь ты, душа моя, не ведал я покоя,

Пока врагов до одного не истребил нещадно.

А совершил я подвиг тот, любви твоей желая,

Весь мир бы отдал за нее и жизнь бы отдал сразу.

Ты помнишь ли, душа моя, великих апелатов,—

105 То были Филопапп-старик, Киннам, Иоаннакпс,

Известные отвагою, прославленные всюду,—

Как безоружным у реки нашли меня и сразу

Втроем напали на меня, на лошадях, с оружьем?

Грозили смертью мне враги, все силы прилагали,

110 Когда увидели тебя,— пришла ты мне на помощь

И крикнула любимому, приободрила громко:

«Смелее будь, мой дорогой, чтоб нас не разлучили!»

Обрел я силу новую и одержал победу,

Сломила мощь моя врагов, сразила их дубинка,

115 Но жизнь я всем им- даровал, покорностью смущенный,—

И это тоже совершил из-за любви избытка,

О самая любимая, владеть тобой желая.

С коня я сбросил Максимо, бойцы ее погибли,

А после, из-за слов твоих, назад вернулся быстро

120 И тайно Максимо убил,— не знала ты об этом.

И много подвигов других, любви к тебе исполнен,

Я совершил, душа моя, стремясь владеть тобою,

Но цели не достиг своей, в надеждах обманулся,—

Конец мой приближается,— не сомневайся в этом:

125 Меня, непобедимого, Харон вот-вот осилит[504],

Аид лишить меня готов любви твоей великой,

В могиле скроюсь я навек, страдая нестерпимо,

Скорбя безмерно, что вдовой любимую оставлю.

Смогу ли я, желанная, твое оплакать горе?

130 Утешить как смогу тебя и где одну оставлю?

Чья мать поднимет плач с тобой, отец чей пожалеет?

Чей брат совет подаст тебе, всего лишенной в мире?

О самая любимая, словам моим ты внемли

И не пренебрегай моим желанием предсмертным:

135 Чтоб жить могла ты в будущем, не ведая боязни —

Ведь знаю: вдовьей участи не вынесешь тяжелой,—

Возьми супруга нового[505], когда меня не станет.

Сомненья нет, что молодость тебя к тому принудит;

Смотри, не соблазняйся лишь богатством или славой,

140 Иди за храбрым отроком, отважным, благородным,

И будешь на земле царить, душа моя, как прежде».

Сказал он со слезами так, и речь его затихла,

А девушка со стонами и с тяжкой болью в сердце,

Слезами щеки оросив, в ответ ему сказала:

145 «О повелитель дорогой, на бога уповаю,

На деву непорочную, святую богоматерь;

Другой не овладеет мной, твоей навек останусь,

И ждет тебя спасение от страшного недуга!».

И так сказав, направилась она в свои покои,

150 К востоку обратясь лицом, воздев высоко руки,

Роняла слезы горькие на пол неудержимо

И к господу всевышнему с молитвой обратилась:

«Господь, владыка наш, векам ты положил начало,

Небесный свод ты укрепил и дал земле основу,

155 И все, что видим мы вокруг, своим украсил словом,

Своей десницей из земли ты создал человека,

Природу из небытия воззвал к существованью!

Прошу я, недостойная,— внемли моей молитве,

Узри ничтожество мое, узри мои печали;

160 Расслабленного некогда ты исцелил, жалея,

Воскресла дочка сотника, восстал из гроба Лазарь[506],

А ведь четыре дня прошло, как жизни он лишился,—

Так исцели же юношу, что болен безнадежно.

На состраданье хоть мое взгляни и сам проникнись

165 Ты состраданием, Христос,— ведь твои слуга так молод!

Пускай грешны мы пред тобой, божественное слово,

И милосердья твоего нисколько не достойны,—

Мольбами страждущей души проникнись, умоляю,

И силы возврати тому, кто болен безнадежно.

170 Господь, услада ангелов, мои ты видишь слезы,

Не оставляй среди чужих и сжалься надо мною,

Над одинокой смилуйся, верни мне дорогого;

А если этому не быть, то повели, владыка,

Чтоб я сначала умерла, с душою распростилась.

175 Пусть не увижу, как лежит он мертвый и безгласный,

Как руки, столько подвигов свершившие отважных,

Застыли в неподвижности, покоятся крест-накрест,

Как ноги скрыты саваном, навек смежились очи,—

Молю, не дай увидеть мне подобное несчастье,

180 О мой создатель, господи, владыка всемогущий!»

Так помолилась девушка с великой болью в сердце

И на Акрита посмотреть обратно возвратилась,

А тот безгласен уж лежал, с душою расставался.

Не в силах боли пережить, перенести страданья,

185 С великой, с безграничною тоской она упала

На юношу любимого и с жизнью распростилась,—

Ни разу несравненная не испытала скорби

И сразу сломлена была утратой невозвратной.

Смотрел чудесный на нее и осязал рукою —

190 Все теплилась в герое жизнь по милости господней —

И лишь увидел он, что смерть постигла дорогую,

Промолвил: «Слава господу, что всем повелевает!

Не будет знать душа моя невыносимой боли,

Ведь не оставлю средь чужих вдовы я одинокой».

195 И благородный юноша сложил крест-накрест руки

И ангелам всевышнего спокойно душу отдал.

Так славные и юные простились с жизнью оба

В один и тот же час они, как будто сговорились.

И вот увидел мертвыми, их мальчик-виночерпий,

200 Немедля стольничему он о бедствии поведал,

Затем с печалью всех других они оповестили.

Повсюду разнеслась молва о горестном событье,

Немало знати прибыло с Востока: харсианцы,

Каппадокийцы[507] съехались, кукулитариоты[508]

205 И кондандиты[509] славные, тарсийцы, маврониты,

Багдадцы[510] благородные и вафирриакиты[511],

И многие из Эмела, и знать из Вавилона[512],—

Спешили погребением почтить они Акрита,

И множество несчетное такое их собралось,

210 Что было все заполнено вокруг жилья умерших.

Кто в силах горе описать, владевшее толпою,

Сказать о плаче, о слезах, стенаньях неутешных?

И рвали бороды они, от скорби обезумев,

И вырывали волосы, и восклицали громко:

215 «Земля пусть содрогается, пусть мир горюет с нами!

Пусть солнце скроется во мгле, лучи его померкнут,

И потемнеет пусть луна, нам факелом не светит,

И звездные огни пускай на небесах угаснут!

Ведь лучезарная звезда, светившая над миром,

220 Василий Дигенис Акрит, всех юных украшенье[513],

И с ним супруга славная, краса и гордость женщин,

Ушли из мира нашего, ушли одновременно!

Придите все, кто знал любовь и кто дружил с отвагой,,

Акрита благородного и храброго оплачьте,

225 Скорбите по могучему и грозному герою,

Что всех врагов до одного уничтоженью предал,

Спокойствие установил[514] и мир принес на землю.

Придите жены, плачьте все над красотой своею,—

Вотще хвалились вы красой, на юность полагались!

230 Рыдайте же над девушкой, прекрасной и мудрейшей.

О бедствие нежданное! Два светоча чудесных

Что освещали целый мир, безвременно угасли!»

Такие речи скорбные они произносили

На погребенье славных тел собравшись отовсюду.

235 Когда ж заупокойные пропеты были гимны,

И беднякам имущество умерших раздарили,

То погребенью предали достойному останки

И поместили наверху[515] в ущелье ту гробницу,

Недалеко от Тросиса[516],— так место называют.

240 На арке установлена гробница Дигениса,

Из пурпурного мрамора ее сложили дивно,

Чтоб те, кто видели ее, благословляли юных.

А эта арка и вдали для глаза открывалась,

Всегда ведь нам высокое издалека заметно.

245 И вслед за тем наверх взошли, исполнены печали,

Правители и знатные, и все, что там собрались,

И вот, гробницу окружив, покрыв ее венками,

Такие молвили слова, слезами заливаясь:

«Глядите, где покоится предел людской отваги,

250 Глядите, где покоится Акрит непобедимый,

Что род свой славно увенчал, над юными вознесся!

Глядите, где покоится цветок ромеев чудный

И гордость императоров, и светоч благородных,

Герой, страшивший диких львов и хищников свирепых!

255 Увы, увы! Что с мужеством подобным вдруг случилось?

Всевышний, где могущество, куда отвага делась,

Безмерный страх, что возникал при имени героя?

Ведь если имя слышалось Акрита Дигениса,

Испуг охватывал людей, неодолимый ужас;

260 Такую милость получил тот юноша от бога,

Что именем своим одним с врагами расправлялся;

Когда ж охотиться он шел, достойный изумленья,

Бежали звери от него и в зарослях скрывались.

И вот отныне заключен он в маленькой гробнице,

265 Бездейственным, беспомощным предстал он нашим взорам.

Кто наложить осмелился на сильного оковы,

Непобедимого сломил, заставил подчиниться?

То смерть — всего виновница, горчайшая на свете,

И трижды проклятый Харон, что все с земли уносит,

270 И ненасытный то Аид,— вот злые три убийцы[517],

Вот трое тех безжалостных, из-за которых вянут

Все возрасты и прелести, вся слава погибает.

Ведь юных не щадят они, не уважают старых,

Могучих не пугаются, не чтут они богатых

275 И не жалеют красоту, но делают все прахом,

Все обращают в грязь они зловонную и в пепел.

И вот теперь Акрит для них чудесный стал добычей,

Гробница давит на него, в земле он истлевает,

И плоть прекрасная — увы! — червей питает ныне,

280 И тело белоснежное принадлежит Аиду!

За что же уготована для нас такая участь?

Адама грех[518] на нас лежит,— на то господня воля.

Но почему, скажи, господь, ты воину такому,

Столь юному, прекрасному, велел расстаться с жизнью,

285 Скажи, зачем не даровал бессмертия герою?

Увы! Никто ведь из людей — так бог-отец предрек нам —

Не избегает гибели; мгновенно жизнь проходит,

Проходит все, что видим мы, тщеты полна вся слава.

Христос! Кто умирал еще, подобный Дигенису,—

290 Такой же юности цветок, такая ж слава храбрых?

Христос! О если б ожил он, обрел рассудок снова,

И если б увидали мы, как держит он дубинку,

А там — хоть все до одного пусть умерли бы сразу!

Увы! О горе благам всем обманчивого мира,

295 Веселью горе, юности и горе наслажденью!

И горе тем, кто, согрешив, раскаянья не знает,

И силой похваляется и молодости верит!»

Такие были речи их и горькие стенанья,

И в путь обратный двинулись все те, что хоронили

300 Останки благородные и чистые умерших.

А ныне[519] молим мы: Христос, творец всего земного!

Пускай любимый отпрыск тот, Василий благородный,

И с ним его прекрасная, цветущая супруга

И все, кто радостно идет дорогой православья,

305 В тот час, когда воссядешь ты судить людские души,

Пусть охраняются тобой, не ведают ущерба,

И в пастве им своей, Христос, дай место одесную.

А нас, принявших от тебя свое существованье,

Ты укрепи и огради, спаси от сил враждебных,

310 Чтоб имя непорочное твое мы восхваляли,

Чтобы отца, и сына мы и чтоб святого духа —

Ту троицу чистейшую, единую, святую —

Во веки славили веков, великих, беспредельных!