– Вот так… – удовлетворенно крякнул Монгол, примотав последнюю ручную гранату к корпусу заполненной соляркой нестандартной, на двенадцать литров, канистры. – Игра с осколочной гранатой – частая причина бытовых пожаров. Уважаемые родители, держите гранаты в недоступных для детей местах!

Он со скрежетом придвинул «снаряженную» канистру к трем двадцатилитровым товаркам и подмигнул помогающему ему немцу: «Вот так, фриц».

Не знакомый, видимо, с русской традицией называть всех немцев «фрицами», тот вежливо поправил:

– Меня зовут Курт, господин Мелофф. Монгол пожал плечами: «А какая разница?» и, видя непонимание в глазах солдата, усмехнулся:

– Ладно, ладно – пусть будет Курт. А что, камерад, любишь жареные персики? – Он похлопал по отозвавшемуся негромким гулом жестяному боку импровизированного зажигательного фугаса. – Вот и я не пробовал. Ну, ничего, скоро попробуем…

Этот исполненный глубочайшего смысла разговор мог бы продолжаться до бесконечности, однако в следующий момент неожиданно ожила радиостанция, и сквозь извечный эфирный шум прорвался на удивление четко слышимый голос майора:

– Город, я Станция, прием…

Не ожидавший услышать именно этот голос, Музыкальный чуть ли не подскочил на месте и, дотянувшись до передней панели РДС, довернул верньер громкости почти до отказа: что бы ни сказал сейчас майор, это имели право слышать все защитники Города…

А в заставленном сложными приборами подземном зале точно так же метнулась к лежащей на столе портативной рации разом побледневшая Хранительница… Схватив пластиковую коробочку, она переключила ее в режим передачи и, стараясь говорить своим обычным голосом (удавалось плохо – голос предательски дрожал и срывался), ответила – почти что выкрикнула:

– Станция, я Город, слышу вас, прием…

Словно отделяя прошлое от будущего, то, что она уже знала, от того, что еще только предстояло узнать, щелкнул тумблер переключения режима, и в уши ударил, опережая новое сердечное сокращение, успевший стать таким родным голос:

– Станция на связи. Обира, ты? Прием… Щелчок. «Я». Щелчок.

– Обира, девочка, у меня очень мало времени. Слушай внимательно и, главное, не спорь. Отвечай кратко, только «да» или «нет» – и, может быть, у нас останется несколько лишних минут. Слушай, если ты отключишь щит вокруг станции прямо сейчас, до того, как мы отсюда уйдем, – возникнет временной парадокс, правильно? Прием…

Щелчок («Что он задумал, что он хочет сделать? Неужели?!»). «Да». Щелчок.

– И станция погибнет, так? Она разрушится, потому что на ней будут находиться люди из двух разных времен, верно? Прием…

Щелчок («Пусть я ошибаюсь, пусть там останется не он сам!»). «Да». Щелчок.

– Хорошо. Тогда слушай дальше. Только не спорь, прошу тебя, пожалуйста, девочка, не спорь. Сейчас ты откроешь портал и заберешь отсюда людей. Останемся мы с капитаном Зельцем. Как только они уйдут, отключай щит – в общем, ты сама знаешь, что сделать. Поняла? Прием…

Щелчок («Сердце, кажется, вовсе перестало биться… Да, он прав, это можно сделать. Даже странно, что такое простое решение не пришло в голову раньше. Это же так элементарно – два временных слоя слиты воедино в пределах окружающего станцию временного экрана. Отключи его – и разделяющие два эти времени годы уничтожат станцию… и всех оставшихся на ее борту. И конечно, остаться должен именно командир – в такой ситуации он не вправе приказывать. Это дело чести. Офицерской чести. Чести ее Саши…»). «Я поняла, Саша. Я сделаю это. Портал будет открыт через две минуты пятьдесят секунд». Щелчок.

– Спасибо, милая. Я рад, что ты все поняла. Прости меня, но я, кажется, не смогу выполнить своего обещания и вернуться к тебе… Прости… Я не могу поступить иначе, никак не могу – надеюсь, ты поймешь почему. Есть вещи, поступки, которые можем выполнить только мы. Должны выполнить, понимаешь? Это мой долг – и как офицера, и как человека, и как мужчины. Капитан Зельц думает так же. И… – Голос потонул в сумасшедшем грохоте выстрелов. – Ну вот и все, опять началось. Полезли, твари… Прием…

Щелчок («Как бы не так, Саша, как бы не так. Я вытащу тебя оттуда, живого или мертвого – но вытащу! Я слишком долго тебя ждала, чтобы вот так потерять, ясно?»). «Слушай внимательно, Саша, теперь слушай ты. Я все сделаю, как ты сказал, но постараюсь забрать и вас с Зельцем. Я уже все обдумала не хватит энергии на то, чтобы продержать портал открытым до момента, когда парадокс станет необратимым. И тогда я заберу вас обоих. У меня нет времени на расчеты, но, надеюсь, все получится именно так. Запомни: когда исчезнет щит, вам с Зельцем надо будет постоянно находиться рядом, держаться друг за друга – иначе парадоксальные силы противодействия… Впрочем, ладно, нет времени объяснять. Короче, я думаю, ты понял». Щелчок.

– Я понял, милая (грохот близкой автоматной очереди и чуть запыхавшийся голос майора продолжает), понял. Не думаю, что у тебя получится, но попробуй. Все, больше не могу говорить, эти твари взбесились окончательно (выстрелы, рокочущий раскат взрыва, крики). Прощай, милая! Я люблю тебя! Прием…

Щелчок. Холодный пластик скользнул по мокрой щеке. «И я люблю тебя». Щелчок. Тишина. Ключ отдал всю свою энергию, радиостанция мертва. Щелчок… Еще один… И еще…

Хранительница еще несколько мгновений смотрела на замолчавшую рацию в своей руке – и вдруг, словно опомнившись, рванулась к приборам. За оставшиеся секунды ей предстояло еще слишком многое успеть. Слишком многое. Например, спасти Землю… и своего любимого… Сверкнул в волосах серебристый обруч, тонкие пальцы коснулись клавиш на панели одного из приборов – пусть только он продержится еще немного, а уж она не подведет. У него свой бой, у нее – свой, но войну они выиграют вместе. Смахнув предательские слезы, Обира начала работать…