Жил юноша по имени Туфунга-ули [284]; он спал всегда в тала [285], у самой стены. Женщины же обычно сидели в другом углу дома. Раз Туфунга-ули услыхал, как они судачат о Солнце, всячески понося его. Он решил пойти к Солнцу и рассказать ему, что говорят о нем женщины у него за спиной. А говорили они вот что: "От этого Солнца нет никакого проку. Только взбежит оно наверх и тут же стрелой несется вниз. Совершенно никакого проку, никакой пользы нет от него".

Так вот, знатный и высокородный Туфунга-ули отправился к Солнцу и передал ему эти слова.

Солнце же на это сказало:

— Раз так, я покажу им, кто я. Отныне я буду злым и жестоким, тогда они узнают и запомнят меня. Я буду вставать рано поутру, показываться всем людям высоко в небе, а достигая края земли, за который я буду заходить, я буду нести этим людям смерть [286].

[...] Горюя, стали говорить юноша по имени Лya и сестра его Уи [287]:

— О горе, горе, горьким будет для нас завтрашний день, горе принесет нам появление Солнца.

Луа сказал:

— Первым быть мне.

Уи принялась спорить с ним:

— Нет-нет, ты останешься здесь, первой быть мне.

Брат с сестрой заспорили, и наконец после долгих уговоров Уи удалось убедить брата. Вот забрезжил рассвет, Уи встала и пошла к тому месту, откуда Солнце начинало свое восхождение в небо. Там она легла, раскинув ноги и повернувшись лицом к тому самому месту, откуда должно было появиться Солнце. Не успело Солнце подняться, как оно увидело девушку, лежащую раскинув ноги, лицом к нему.

Солнце сказало ей:

— Если ты станешь моей женой, я не буду больше пожирать людей, а буду просто выходить в небо и затем заходить, спускаться. Ни одного человека не трону я, если только ты пойдешь за меня. Сейчас отправляйся к себе домой, а я потихоньку пойду своим путем. Когда родишь, назови ребенка так, чтобы в имени его сочеталось мое имя и твое. Смотри: меня зовут Тангалоа, тебя — Уи. Ребенку надлежит дать имя Тангалоа-ауи. Теперь, когда ты родишь, собери циновки и мягкую тапу, предназначенную для нашего малыша, вынеси на улицу и оставь греться на солнце. Я же не замедлю появиться. Всякий раз, показавшись в небе, я буду скользить по нему над землей, заселенной людьми, и уходить прочь. Ты, может быть, не знаешь еще, что таков мой обычай: я ни на чем не задерживаюсь долго. Я бываю всюду и всегда плавно скольжу по небу.

Итак, женщина вернулась к себе, к своему брату, и оба они решили:

— Ну что ж, теперь нам следует бежать прочь, поскорее оставить этот край.

Они поспешили к морю и отплыли на восток, к земле Атафу [288]. Первой землей, которой они достигли, был остров Лулуту [289]. Остров этот был плоский, начисто лишенный гор или холмов. Остров был совершенно пустынным, никто на нем не жил.

Брат и сестра подплыли к острову, достигли рифа и решили покататься по волнам на доске. А там уже появился до них один человек. Звали его Лии. Он тоже решил покататься по волнам. Напуганный жестокостью Солнца, пожиравшего людей, он, как Луа и Уи, покинул свой родной край и тоже направлялся на остров Афату. Оставляя родную землю, он взял с собой птицу и морскую раковину панеа [290]. Птица, плывшая с ним, так и называлась — птица Лии, ману-а-лии [291]: она плыла вместе с этим самым Лии, и, значит, имя его должно было запечатлеться в ее имени.

Оба эти создания, птица и раковина, оставались ждать Лии в открытом море. Отверстие раковины было обращено на восток, а оттуда как раз в это время дул ветер. Ветер залетал в отверстие раковины и гудел там — раковина словно звала кого-то или пела. И птица пела вместе с ней, тоже как бы призывая кого-то.

Лии скользил по волнам на доске и даже выходил на берег острова, а оба его подопечных завывали, звали его из открытого моря. В это самое время и подплыли туда брат с сестрой, Луа и Уи. Подплывая к острову, они оказались как раз на том месте, где оставались ждать подопечные Лии — птица ману-а-лии и раковина панеа. Брат с сестрой решили взять их себе. Пока знатный хозяин птицы и раковины носился по волнам, ни о чем не подозревая и ничего не замечая, Луа и Уи успели похитить то, что ему принадлежало.

Брат с сестрой поплыли дальше на восток и добрались до Мануа, оказавшись у берега местности Сауа [292]. Они достигли рифа, и там не стало Луа, а вместе с ним исчезла и поющая раковина панеа, украденная им у Лии. Что же до его сестры, то она благополучно достигла берега, а с нею — и украденная птица ману-а-лии. Оказавшись на суше, птица пустилась прочь и скрылась в зарослях деревьев. А Уи родила там, на берегу.

Когда она родила, к ней прилетела птица тули [293] и сказала:

— Пусть у твоего ребенка будет что-нибудь с моим именем.

Так в названиях частей тела появилось имя птицы: туливаэ — колено, тулилима — локоть, тулиулу [294] — затылок.

Улетела птица тули, а тут прилетела другая птица — мити. Она стала облизывать нос младенца. Вот откуда пошла поговорка, которую всегда произносят при рождении ребенка: "Пусть будет облизан его нос!" [295]. А с тех пор и осталось имя той птицы, которая облизывала нос новорожденного, — мити [296].

А мать с ребенком отправилась затем в заросли кокосовых пальм: там был поставлен их дом. С тех пор и появилась в местности Сауа деревня Фале-ниу [297], именно там был поставлен дом Уи и ее ребенка.

Уи назвала ребенка Тацгалоа-ауи — так, как приказано было Солнцем; ведь покидая ее, Солнце сказало: "Назови ребенка именем Тангалоа [298]".

Мать с сыном прожили там немало времени, но вот — о горе! Уи умерла. После ее смерти Тангалоа отправился на поиски мест, где жили бы какие-нибудь люди. Стал он бродить по местности Сауа. Дорога, приведшая его в дремучий лес, оказалась очень тяжелой: ему все время приходилось продираться сквозь густые заросли, нащупывая свой путь в них. Шел он, шел и наконец набрел на какой-то дом[299]. Дом этот стоял над бегущим ручьем. В доме оказалось двое детей. Тангалоа спросил их:

— Мальчики, чьи вы?

— Мы дети Пава[300], — отвечали они.

Тогда Тангалоа вошел в дом и сказал:

— Мальчики, один из вас должен пойти к отцу и привести его сюда. Доложите ему, что в доме появился гость.

Один из мальчиков тут же отправился к Пава и сказал ему:

— Знатный гость, посетивший наш дом, велит тебе прийти.

— Ступай и скажи, что я сейчас буду, — приказал Пава сыну, и мальчик поспешил обратно.

Пава же еще не знал, кто появился у него в доме.

Мальчик вернулся к себе и сказал:

— Отец еще там, но скоро придет сюда.

Тангалоа решил тем временем пойти искупаться. И как раз когда он пошел купаться, Пава у себя на участке в глубине острова принялся рвать листья таро. Нарвав множество листьев, он весь завернулся в них, так что его самого уже не было видно, — получился огромный сверток из листьев таро. В таком вот виде он пустился вниз, по течению того самого ручья, в котором купался Тангалоа. Вскоре Тангалоа увидел, что к нему по воде плывет огромный сверток — множество накрученных друг на друга листьев таро. Дав свертку подплыть совсем близко, Тангалоа-ауи бросился разворачивать его. И тут из листьев выскочил Пава и давай смеяться над Тангалоа!

Тангалоа же было совсем не до смеха. Так и не искупавшись, он вышел из воды; было видно, что он разгневан. Обращаясь к Пава, он произнес следующие слова, которые звучали как песня, сопровождающая танец [301]:

— Скверный человек Пава, раз он так испытывает пришедших к нему!

На это Пава сказал:

— Смягчись, не гневайся больше. Прошу тебя, входи в мой дом, располагайся там. А я пойду пока поищу каву.

Тангалоа сел в доме и вскоре увидел, как Пава возвращается с собранными растениями. Тут он вышел навстречу Пава и поблагодарил его:

— Приветствую и благодарю тебя за прием!

И Тангалоа приказал молодым прислужникам прийти и заняться кавой, сказав:

— Юноши, приготовьте каву для трапезы двух благородных вождей.

Юноши занялись кавой, а Тангалоа и Пава сели беседовать. Речь шла о том, откуда пришел Тангалоа и откуда вообще он появился. Вот как шла эта беседа.

Пава спросил:

— Благородный вождь, откуда пришел ты к нам?

Тангалоа ответил:

— Я пришел из края, что носит имя Фале-ниу-са, из густого леса кокосовых пальм. Я жил там с матерью Уи, но она умерла, и я покинул те места.

И еще добавил он:

— Увы, как ни горестно, но я пришел сюда в печали. А теперь рассудок мой совсем помутился — и от кавы, и от тягостей того пути, который привел меня сюда.

Вот откуда пошло название той местности — Сауа-э-ава, Опьянение Кавой [302].

Так шел их разговор. И Пава задал гостю новый вопрос:

— Кто твой отец?

Тангалоа отвечал:

— Мать говорила мне, что мой отец — Солнце, властитель острова Атафу.

Беседуя с Пава, Тангалоа краем глаза заметил, что маленький мальчик, сын Пава, играет прямо над чашей с кавой [303]. Тангалоа воскликнул:

— Эй, Пава, посмотри, что мальчик делает! А ведь это кава для Тангалоа.

На это Пава сказал:

— Оставь это, давай продолжим беседу.

Мальчик же продолжал играть и прыгать возле чаши с кавой.

Снова сказал Тангалоа:

— Эй, Пава, посмотри, что мальчик делает, останови его!

И снова отвечал ему Пава:

— Оставь это, давай продолжим беседу.

Но тут этот самый мальчик упал прямо в таноа, и кава выплеснулась за края чаши. Тангалоа бросился на озорника и схватил его. Отхлестав мальчишку листом кокосовой пальмы, он бросил его рядом с Пава и сказал:

— Эта половина — тебе, эта половина — мне. Вот и есть нам кушанье к каве.

И тут Тангалоа запел такую песню:

Затем он взял тело мальчика и заживил на нем все рубцы. Так мальчик остался жить. После этого была подана кава; радости Пава не было границ — ведь его сын остался жить. Вожди вернулись к своей беседе, и оба были очень довольны. Наконец Тангалоа стал собираться ко сну, и разговор их закончился на том, что они порешили на следующий день выпить кавы на противоположном берегу ручья.

Настал новый день, и они встретились на том берегу ручья. Пава принес все необходимое для приготовления кавы, и они стали ждать; Пава же позвал молодых прислужников и препоручил им приготовление кавы; те занялись всем необходимым, а вожди в ожидании напитка сели беседовать между собой.

Тангалоа спросил Пава:

— Пава, что будет подано к сегодняшней каве? Ведь она уже скоро будет готова, а у нас к ней ничего нет.

И потом пришлось Тангалоа еще раз попросить Пава подыскать какое-нибудь угощение к каве; очень просил Тангалоа, потому что ему тяжело было пить каву, ничем ее не заедая. В ответ на его просьбы Пава сказал:

— Все будет сделано. Кава не сейчас еще подоспеет, так что и угощение к ней успеет появиться.

Наконец, когда кава была процежена, Пава запел. Пел он так:

Не успел он пропеть это, как собралось множество морских созданий, так что в доме даже стало тесно. Тут Пава запел новую песню:

Тотчас же дом переполнился всем, что только растет и водится на суше.

Тангалоа, увидев наконец, сколь богатое угощение будет подано к каве, чрезвычайно обрадовался.

А местность у того берега ручья, где на сей раз проходило торжество, называлась Намо. Дважды встречались Тангалоа и Пава за чашей кавы, два дня подряд: один раз — в Сауа, другой раз — в Намо.

Но вот Тангалоа простился с Пава [307] и направился в Маииа [308]. Достигнув Маииа, он услышал, как кто-то окликает его; это был еще один Тангалоа. Услышав оклик, Тангалоа-ауи стал сам звать кричавшего — то был Тангалоа-моэ-и-тауме. Тангалоа-ауи кричал:

— Кто меня зовет? Я везде уже посмотрел, но никого не вижу.

Потом он прошелся туда-сюда и снова позвал:

— Кто здесь, отзовись! Я повсюду посмотрел, но никого не нашел.

Тогда он внимательно осмотрел весь берег, никого не нашел, углубился в заросли деревьев и тоже никого не нашел. Наконец он услышал смешок: он раздался откуда-то сверху, с кокосовой пальмы. Именно там, на самом верху кокосовой пальмы, подстелив себе копру, и лежал Тангалоа. За это он и получил имя Тангалоа-моэ-и-тауме [309]. А еще он носил имя Тангалоа-лео-ава, Тангалоа — Страж Кавы: он располагался как раз напротив того места, где росла кава, и сторожил ее.

Так вот, Тангалоа-ауи так сказал об этом Тангалоа:

— Скверное создание этот самый Лeo-ава, раз он так испытывает и дразнит путников!

С тех пор и пошло название той местности, где все это произошло, — Лефанга, Ловушка. Там Тангалоа-ауи решил остаться, там он и прожил до самой кончины.

Примечание № 43. [40], конец XIX в., о-в Мануа, с самоанск.