Катриона, разумеется, понимала, что она далеко не первая женщина, подвергшаяся насилию, но в ее сердце не было места для чьей-нибудь, кроме собственной, боли. Теперь она осознала, что и другим женщинам пришлось вынести немало, а еще поняла, что в душе во многих своих несчастьях винила именно Френсиса.

Так, если бы он не поддался чарам Анжелы ди Ликоза, ее бы не похитили, но ведь это произошло и изменить ничего нельзя. А если она позволит случившемуся убить их с Френсисом любовь, тогда злой дух Анжелы будет торжествовать, и этого допустить Кэт не могла.

Несколько дней она боролась с собой. Несколько недель не находила себе места, ночи напролет меряя шагами свою комнату. Она по-прежнему любила его, но не представляла, сможет ли перенести прикосновение его рук. И еще она ужасно боялась, что все произошедшее убило в ней чувственность.

Катриона прекрасно понимала, что первый шаг должна сделать она: Френсис не осмелится, поскольку для него всегда было очень важно, что она чувствует. В крайнем случае она сможет отступить, не обидев его.

Днем 31 декабря Ботвелл уехал в Рим по делам, пообещав вернуться засветло, чтобы всем вместе встретить Новый год. После его отъезда Кэт спорила сама с собой, колебалась, но потом все же решилась: не в силах лгать самой себе, она была вынуждена признать, что, несмотря на страх, хочет его.

Пока горничные застилали ее огромную кровать свежим бельем, благоухающим лавандой, а кухарка готовила жирного каплуна для праздничной встречи Нового года, Катриона играла с детьми. Оказывается, они хорошо помнили свою мать, и это приводило ее в некоторое недоумение до тех пор, пока не услышала, как в разговоре между собой дети упомянули некое происшествие, о котором они не могли знать.

– Откуда вам это известно? – удивилась Катриона.

– Ну, мамочка, нам же Бесс рассказывала.

Катриона мысленно вознесла благодарственную молитву старшей дочери: без помощи Бесс младшие дети почти наверняка забыли бы свою мать.

В последний вечер уходящего года она сама искупала дочерей, и они сели за праздничный стол. После того как были съедены приготовленные блюда, Кэт преподнесла детям сюрприз: коробочку из серебряной бумаги, наполненную пинаккатти, – сахарными сладостями в виде бриллиантовых кристаллов красно-коричневого цвета. Люси Керр, нанятая для детей няня, улыбалась, слушая, как Катриона рассказывает чудесные истории про их далекую родину.

Наконец, помолившись на ночь, она уложила их спать, нежно перецеловав перед сном. Пожелав детям спокойной ночи, Катриона поспешила в свою спальню, где Сюзан и Мэй готовили для нее постель.

– Что вы наденете сегодня, миледи? – спросила Мэй.

– Достаньте ту, зеленую, которую подарил мне милорд.

Брови Сюзан удивленно взлетели от удивления, но рука сама собой протянулась за ароматическими маслами для ванны.

– Полевые цветы, – услышала она голос хозяйки. – Тот серебряный флакон, что мы привезли из Шотландии.

«Так-так, – радостно подумала служанка, – наконец-то госпожа решила расправить крылья». Сюзан улыбнулась про себя, мечтая, чтобы возвращение хозяйки в мир чувственных наслаждений оказалось столь же приятным, как и ее собственный. Сюзан впервые влюбилась и познала счастье. Роберт Фиц-Гордон, один из воинов, который сопровождал их из Шотландии, показал ей, насколько приятной может быть любовь. Вскоре после Нового года они собирались пожениться.

Раздевшись, Катриона погрузилась в фарфоровую ванну с теплой ароматной водой. Светлые волосы были тщательно подобраны и закреплены на макушке шпильками из панциря черепахи. Теплая вода и пылающий камин расслабили ее так, что она задремала. Служанки тем временем собирали и укладывали ее одежду.

Внезапно за дверью раздались тяжелые шаги, и Катриона очнулась. Ботвелл на мгновение задержался в дверном проеме, устремив на нее страстный взгляд, но тут же вернулся к реальности.

– Прошу прощения, дорогая, не знал, что ты принимаешь ванну.

– Френсис!

Проклятье! Кэт вовсе не хотела, чтобы в ее голосе звучало столько отчаяния. Он в недоумении остановился и повернулся к ней.

– Я хотела попросить вас остаться и рассказать, чем вы сегодня занимались.

Сердце ее болезненно сжалось, когда она увидела, как в его глазах вспыхнула надежда.

– Сюзан, Мэй… вы свободны. Проследите только, чтобы кухарка накрыла на стол.

Девушки сделали книксен и исчезли, а Кэт попросила:

– Посиди со мной, Френсис. Как там Ашер?

Усевшись в кресло рядом с ванной, он принялся рассказывать о делах, стараясь смотреть ей в глаза, но взор не желал подчиняться ему и постоянно сползал ниже, к все еще упругим грудям, полускрытым водой. Он сглотнул комок в горле, и попытался было вернуть взгляд на место, а она поспешила опустить ресницы, но насмешка успела проскользнуть в ее глазах.

– Кэт! – вдруг выкрикнул Френсис неожиданно не только для нее, но и для себя. – Я не святой и не могу сидеть рядом с тобой, не прикасаясь. Ты всегда на меня действовала так… да ты и сама прекрасно знаешь как.

Он поднялся, явно собираясь уйти, но она остановила его:

– Нет, не уходи, прошу тебя!

Он перехватил ее взгляд, в его глазах застыл немой вопрос, а потом услышал:

– Ты помнишь, как у нас все было в первый раз?

– Да, – сказал Френсис, не отрывая от нее взгляда. – Ты два дня не сходила с лошади, чтобы добраться до меня, тебя жестоко обидели, и ты явно испытала шок.

– Так вот милорд: я была жестоко обижена, и не раз, но все равно оставалась вашей женой, чего и хотела.

В комнате воцарилась тишина, а потом он негромко спросил:

– Так ты доверяешь мне, Кэт?

Она молча кивнула.

– Тогда встань, любовь моя.

Катриона выпрямилась в ванне, и ароматная вода с нее устремилась вниз. Френсис взял твердый кусок мыла с серебряной подставки и, намылив руки, принялся водить ими по ее телу. Она задрожала от этих прикосновений, но стояла не шевелясь, тогда как его руки, намылив плечи, двинулись вниз, покрывая мыльной пеной спину и ягодицы. Сменив мыло на губку, он повторил тот же путь и она едва устояла на подгибающихся ногах.

– Повернись.

Кэт подчинилась, потупившись. Его руки намыливали теперь груди, и ее розовые соски мгновенно затвердели. Френсис перешел на живот, и она задрожала от его прикосновений, а потом спустился ниже, коснувшись пальцем крошечной родинки. Она негромко вскрикнула и перехватила его руки, на несколько минут остановив его, не давая двигаться, но потом ее руки разжались и покорно вытянулись вдоль тела. Френсис, словно ничего не замечая, продолжал мыть ее, касаясь губкой атласной кожи внутренней поверхности бедер. Закончив, он вынул ее из ванны и поставил на коврик перед огнем камина. Сняв одно из нескольких больших турецких полотенец, которые согревались на дубовой стойке, он тщательно вытер ее, а потом, коснувшись двумя пальцами подбородка, улыбнулся и заговорил:

– Ну что, дорогая, все не так уж страшно, правда?

Нежно заключив ее в объятия, он несколько минут стоял, ничего не предпринимая, в то время как ее голова покоилась на его широкой груди. Затем он разжал объятия.

– От меня, наверное, несет лошадьми. Не поможешь вымыться?

Не дожидаясь ответа, Френсис сбросил одежду, забрался в ванну и даже попытался улечься. Глядя на эту гору мышц, пытавшуюся уместиться в ее белой фарфоровой ванне с золотой каемочкой, расписанной цветочками, на его колени, торчавшие из воды, Катриона не могла удержаться от смеха.

– И что это вас так рассмешило, мадам? – спросил он не особенно приветливо.

Хихиканье перешло в серебристый смех, да такой, что на глазах появились слезы. Не понимая причины ее веселья, но счастливый уже оттого, что она смеется после стольких месяцев молчания, Ботвелл тоже рассмеялся. Наконец, справившись с собой, Кэт выдавила:

– Френсис! Ты просто бесподобен: в моей маленькой ванночке, посреди этих цветочков!

– Да уж, это, конечно, не та огромная ванна из дуба, что была у нас в Эрмитаже.

Несколько мгновений они молчали, вспоминая те благостные дни, что провели в пограничном замке, до того как король изгнал их из Шотландии. Потом Ботвелл встал во весь рост и попросил:

– Может, вымоешь меня как раньше?

Катриона кивнула и неуверенно взяла мыло, но оно тут же выскользнуло из рук. Пошарив в воде, она нашла его и, наконец, трясущимися руками прикоснулась к его спине. Поначалу ее пальцы едва касались его тела, но потом пришло узнавание и движения стали сильнее, увереннее. Почувствовав струйки теплой воды у себя на спине, Ботвелл повернулся к Катрионе лицом. Он с откровенной ухмылкой принялся наблюдать, как она старательно намыливает ему грудь, плоский живот, а затем отважно спускается ниже.

Реакция на ее прикосновения последовала незамедлительно, и Кэт негромко ахнула, щеки у нее порозовели, а взгляд взметнулся вверх. Френсис старался сохранять спокойствие и даже едва дышал. Справившись с паникой, она смыла с него мыльную пену. Перешагнув через бортик ванны, Ботвелл взял полотенце, насухо вытерся и спросил:

– Что, если мы продолжим, Кэт?

Она кивнула и направилась к кровати, по дороге уронила свое полотенце, скользнула между простынями, откинув угол верхней для него. Следом за ней он оказался между полотнищами шелка и заключил жену в объятия. Тело ее было напряжено и неподатливо, но Френсис принялся ее поглаживать: нежно, едва касаясь, и через некоторое время она начала расслабляться.

– Мне так страшно, – услышал он ее шепот.

– Не надо бояться: я никогда не причинял тебе боль и не собираюсь начинать.

– Но ты хочешь меня?

– Да, милая, очень хочу.

– И все же не принуждаешь меня. Почему?

– Потому что люблю. Да, с тобой обходились жестоко, и неудивительно, что ты испытываешь страх, но, клянусь, я никогда не сделаю тебе больно.

Внезапно он почувствовал, как по ее телу прошла дрожь, и, заглянув в лицо, увидел слезы.

– Кэт!

Он произнес это с такой мольбой, с такой мукой! Его губы осушили слезы, и, прежде чем осознать это, она почувствовала, как ее тело сливается с ним.

Как только тепло его любви проникло в нее, Кэт почувствовала, как понемногу улетучиваются прежние страхи. Его поцелуи уносили прочь тяжкие воспоминания. Во всем мире остались только они одни, и остальное представлялось совершенно неважным. Он осторожно коснулся языком ее губ, и они раскрылись; его теплое дыхание проникло к ней в рот. Медленно, словно в первый раз он ощупывал ее тело, и чувствовал, как ее сотрясает дрожь.

– Посмотри на меня, Кэт! Открой глаза, любовь моя. Это я, Френсис, и никто другой!

Ее темные ресницы дрогнули, веки медленно поднялись, и она посмотрела ему в глаза. Его взгляд тоже не отрывался от ее лица, в то время как руки блуждали по телу, словно хотели ласками слой за слоем снять с нее напряжение.

Катриона вздрогнула, когда почувствовала, как он накрыл ее грудь рукой, как пальцы чуть сжали сосок. Его сердце колотилось как бешеное, словно хотело вырваться наружу. Огонь, охватывал ее и вливался в низ живота, по телу прокатывались одна за другой волны желания. Она с радостью осознала, что снова страстно жаждет его, и это после всего, что с ней произошло!

Опрокинув ее на спину, он встал на колени и принялся покрывать поцелуями все ее тело, каждую впадинку и каждый выступ, задержавшись на розовых сосках, а потом опускаясь ниже, ниже…

Она выгнулась всем телом навстречу его поцелуям, обхватив голову трясущимися руками, и он застонал, не в силах поверить, что наконец-то она вернулась к нему. Кэт извивалась всем телом под его руками и губами, и он услышал то, о чем мечтал месяцы, годы: голос возлюбленной, умоляющий его взять ее, прямо сейчас, сию минуту…

Он развел ее ноги в стороны и хриплым от желания голосом произнес:

– Смотри на меня, Кэт! Хочу, чтобы ты видела: это я вхожу в тебя, а не кто-то другой. Прочь все кошмарные воспоминания!

Очередная волна дрожи прошла по ее телу, она подняла взгляд к его лицу, и больше не отводила:

– Возьми меня, Ботвелл! Умоляю! Возьми прямо сейчас!

И без дальнейших колебаний он вошел в нее, глядя прямо в сияющие глаза.

Она вихрем неслась сквозь пространство, опять свободная и цельная, с радостью отдаваясь их любви, пока не почувствовала, что куда-то летит и падает… бесконечно долго, медленно. Кто-то настойчиво звал ее по имени, и, выплывая из забвения, она увидела над собой его сияющее лицо и родные глаза, излучавшие тепло и любовь.

– Ну и унесло тебя, дорогая, – произнес он с нежностью.

Она смущенно улыбнулась, а он негромко рассмеялся.

– Было бы преступлением против всех законов природы, если бы я позволил тебе и дольше бояться любви.

Он нежно провел пальцем по ее щеке, и она, схватив его руку, прижалась к ней лицом, а потом тихо и спокойно сказала:

– Я люблю тебя, Френсис, и, если ты любишь меня, прошу, милорд, больше никогда не оставляй меня. Каждый раз, стоит тебе куда-нибудь уехать, со мной что-то случается. Если меня не похищают и не домогается король Шотландии, то затаскивает в свою постель Генрих Четвертый. Да, Ботвелл, понимаю: ты удивлен – и тем не менее это так… Твой царственный покровитель приказал мне явиться в Фонтенбло, нагнал страху, что намерен отправить меня на родину, а потом овладел мной.

Встав с постели, Катриона накинула легкую шелковую ночную сорочку – подарок Ботвелла, – и та облепила ее как вторая кожа, а вырез на груди достал чуть ли не до пупка. Она развернулась, услышала его ошарашенное: «Боже!», и увидела горящий взгляд глаз, которыми он медленно обвел ее с головы до пят.

А она как ни в чем не бывало продолжила:

– Всегда, стоило мне подумать, что я в безопасности, обязательно что-то происходило. Теперь я хочу быть уверенной, что мне действительно ничто не угрожает. Да, я знаю, ты очень горд, но мы не можем обеспечить себе спокойную жизнь без моих денег, а вот прожить без твоей чрезмерной гордости сможем. Она и так стоила нам нескольких лет разлуки и едва не лишила нас детей. Я больше так не хочу и не буду! Если ты не желаешь мириться с моим богатством, лучше уж мне вернуться в Шотландию и молить Джейми о прощении: в качестве королевской любовницы буду по крайней мере в безопасности. И вот еще что, Френсис Стюарт-Хепберн! Больше я не допущу, чтобы меня похищали, соблазняли и насиловали! Все, хватит!

Ботвелл тоже встал с постели, пересек широкими шагами комнату, поднял полотенце и обмотал его вокруг бедер. Отблески огня камина играли на его широкой спине, а когда он повернулся к ней, лицо его было мрачнее тучи. Кэт на мгновение испугалась: а что, если он примет ее условия? Что она наделала?

Он стоял возле окна, устремив невидящий взгляд на холмы. Кэт неслышно подошла к нему, обхватила руками, прижавшись к спине всем телом, а щекой – к широкому плечу, и хриплым от волнения голосом спросила:

– Разве я этого не стою, Френсис? Неужели так трудно принять, что все, что было моим, теперь стало нашим? Я устала: от нелюбимых мужчин, от разлуки с детьми. От вечного страха. Хочу жить с любимым, с отцом моих детей; хочу покоя наконец.

Под ладонями она ощущала, как сильно бьется его сердце. Казалось, паузе не будет конца, но вдруг он негромко сказал:

– Мы никогда не сможем вернуться домой, Кэт.

– Я знаю, Френсис, и буду скучать по Шотландии, но мой дом там, где ты. Годы разлуки убедили меня в этом.

– И мы сможем привыкнуть к такой жизни, тихой, без каких-либо происшествий?

– Да, уверена, что сможем.

Он повернулся к ней лицом, обнял за талию, а она его за шею.

– Неужели ты правда могла бы оставить меня, Кэт?

Ответом ему был любящий взгляд ее прекрасных изумрудных глаз, полных слез, а потом и срывающийся шепот:

– Черт тебя подери, Ботвелл! Да никогда бы я не смогла оставить тебя! Я же люблю тебя, всегда любила только тебя! И да будет на то Господня воля, никогда не разлюблю!

Ботвелл издал глубокий вздох облегчения, и Катриона счастливо рассмеялась.

– А ты что, сомневался?

– Моя дорогая, с того момента как мы встретились, я никогда точно не знал, как ты поступишь и чего ждать от тебя дальше. Как раз в этом – в полнейшей непредсказуемости – и заключалось одно из главных чарующих качеств графини Ботвелл.

Внезапно тишину разорвал колокольный звон. Казалось, он раздавался со всех сторон: из самой деревеньки, из селения в низине под ними, из многочисленных церквей раскинувшегося за холмами Рима. Колокола провожали год 1599-й, последний в шестнадцатом столетии, и радостным звоном встречали год новый, 1600-й.

Френсис Стюарт-Хепберн наклонился поцеловать жену и поздравить с Новым годом, когда его сознание пронзила потрясающая мысль: они выстояли и победили всех! Они с Катрионой пережили все страдания, перенесли всю жестокость мира, которая то и дело обрушивалась на них.

– С Новым годом, дорогая, и будь наконец счастлива! – произнес Ботвелл и, взяв в плен ее губы, вновь увлек в тот сверкающий мир, который принадлежал только им и куда отныне не было доступа никому другому.