Проснувшись, Катриона, с удивлением обнаружила себя в своей постели, рядом хлопотала Сюзан:

– Каким это образом я тут оказалась?

– Это он принес вас, Чикала-заде, на руках! Сказал, что вы так сладко спали и выглядели так умиротворенно, что он не стал вас будить. Я так перепугалась, когда он открыл дверь, но он оказался вовсе не чудовищем, каким я его себе представляла. Он мне понравился.

– Ты права, он не жестокий человек, – тупо повторила Катриона, и вдруг голос ее задрожал. – Но я не могу приспособиться к этой жизни! Я хочу к Френсису, хочу домой, хочу свободы.

И она зарыдала в голос. Сюзан подождала, когда госпожа успокоится, но минуты шли, а она все рыдала, не в силах остановиться. Служанка не на шутку встревожилась и послала рабыню за евнухом Османом. Тот поспешил на женскую половину.

– Что случилось, Мара?

– С моей госпожой что-то не так: все время плачет и никак не может остановиться. Уж что я только не делала!

Осман склонился над Катрионой.

– Почему ты плачешь, Инчили? Господин тебя обидел? Чем-то огорчил?

Катриона ничего не ответила, и Осман, не зная, что предпринять, послал за Хаммидом. Старший евнух жестом отослал Сюзан и Османа из комнаты, уселся возле кровати Катрионы и принялся ждать. Истерические всхлипывания продолжались еще несколько минут, потом стали понемногу затихать и, наконец, прекратились. Она села в кровати: заплаканная, с распухшим лицом. Не говоря ни слова, он протянул ей большой шелковый красный носовой платок. Осушив слезы и звучно высморкавшись, она посмотрела на Хаммида, и тот спокойно сказал:

– Вот и хорошо, Инчили. А теперь расскажи, что тебя беспокоит.

– Да абсолютно все! – взорвалась пленница. – Я хочу быть свободной, а меня держат здесь как в клетке! В моей стране женщины могут свободно ходить куда хотят. Словно курица я гуляю лишь днем и только в обнесенном стеной саду. Я все это ненавижу!

Хаммид понимающе покивал. Такое порой происходило с новыми обитателями этого места. Можно было кое-чем поступиться, и немалым, лишь бы Инчили осталась довольна. Уже не первый год старший евнух пытался найти женщину, которая уравновешивала бы влияние Латифы-султан на его владыку. Оттоманская принцесса, красивая и умная, исполняя свой долг, родила повелителю трех сыновей и двух дочерей, но особой тяги к плотским радостям не испытывала, а посему не имела ничего против большого гарема, который содержал ее муж, чтобы удовлетворять свой неуемный аппетит к наслаждениям. Хаммида всегда заботило, как бы хозяин не попал под влияние какой-нибудь недостойной женщины, которая, окажись прирожденной интриганкой, могла бы превратить любовно взлелеянное старшим евнухом детище в поле битвы. А если бы она еще оказалась и образованной и разбиралась в политике, то могла бы даже оказывать влияние на международные отношения, поскольку Чикала-заде был визирем султана Мухаммеда.

В Инчили он увидел именно такую женщину, которая соответствовала его планам. Опытный Хаммид быстро понял, что Катриона не только умна, хорошо образована, но и, несмотря на любовь к телесным радостям, еще и высоконравственна. Эта красавица обладала мудростью, какую редко встретишь в женщине. Хаммид даже считал, что Латифа-султан и Инчили могли бы подружиться, а он, общаясь с обеими, надеялся оказывать деятельную помощь Чикала-заде в осуществлении функций великого визиря. Поскольку старший евнух был человеком амбициозным, управлять хозяйством знатного вельможи стало для него целью, за которую стоило побороться.

– Я раздобуду для тебя разрешение гулять в саду Латифы-султан – он не огорожен стенами, имеет выход к морю – а еще предложу нашему владыке брать тебя с собой покататься на лодке. Тебе понравится. – Кэт машинально кивнула, а он продолжил: – А потом, когда совсем освоишься, я позволю тебе выходить в город, посещать базары.

– О да, пожалуйста, Хаммид! – обрадовалась Катриона.

– Отлично! Ну как, полегчало?

– Да.

Он ласково ей улыбнулся.

– Ты меня успокоила, Инчили. Наш господин нынешним утром поделился со мной, какое наслаждение ты ему доставила: удовлетворила так, как не могла ни одна другая до тебя. Сегодня вечером ты пойдешь к нему опять.

От его заявления мысли Катрионы пустились вскачь, обгоняя одна другую. Про себя она решила, что если уж все равно придется это переносить, то не грех поиметь и выгоду. Так будет лучше и ей самой, и Сюзан.

Она посмотрела на старшего евнуха.

– У меня совсем нет одежды. Последняя служанка в этом гареме имеет больше нарядов, чем я! Мне что, будут выдавать жалкие полоски кисеи на каждую ночь? Если уж господин хочет, чтобы я его услаждала, мне должно быть позволено выбрать наряды по моему вкусу. Поверь моему опыту, Хаммид, чтобы удержать мужчину, требуется гораздо больше, чем талант в постели. Или вас не волнует, как скоро Чикала-заде пресытится мной?

Хаммид пришел в неописуемый восторг. Пусть она еще не готова отдаться своему владыке до конца, но этот типично женский интерес к нарядам сулил большие надежды.

– Я пришлю к тебе торговок с базара, так что сможешь выбрать все, что захочется. Но а если предпочтешь ткани, наши швеи сошьют платья любых фасонов. Ты можешь также подобрать себе драгоценности, косметику, благовония – в общем, все, что нужно. Ну а я позабочусь, чтобы этим женщинам заплатили.

Торговки буквально завалили Катриону товарами, и она решила не скромничать: выбрала несколько дюжин разных кружевных блузок, как белых, так и цветных, шальвары с подходящими по цвету и покрою жакетами и длинные восточные халаты лимонно-зеленого, розовато-лилового, сиреневого, лазурного, светло-голубого и ярко-розового цветов. Приобрела она и несколько рулонов ткани: темно-голубой шелк, затканный крошечными серебряными звездочками, плотный красный атлас, светло-зеленую парчу, затканную золотой нитью, – и два рулона кисеи – золотой и серебряной.

У торговки косметикой она приобрела лишь краску для век, отказавшись от ртутных белил, хны и красной пасты для губ.

Торговке благовониями повезло больше: она продала Катрионе три хрустальных флакона с мускусом, с жидкостью, пахнущей весенними полевыми цветами, и с настоем на лесных папоротниках и мху.

Затем появилась женщина с лотками драгоценностей, и Катриона, пересмотрев их все, выбрала по дюжине тонких золотых и серебряных браслетов. Ее интерес привлекли также золотые цепочки искусной работы, как без украшений, так и с камнями: гранатами, аметистами, топазами, аквамаринами и оливинами. Понравились ей и были приобретены четки из розовых и белых кораллов, лазурита и жадеита, а еще жемчуга, нанизанные на тонкую золотую проволоку, и подходящие к ним серьги.

Осман попытался протестовать против ее причуд, но она его сразу же осадила:

– Ступай к старшему евнуху, насекомое! Я повинуюсь только ему.

Осману не оставалось ничего иного, кроме как заплатить торговкам, и те убрались восвояси, счастливые.

Катриона немного перекусила, потом провела два великолепных часа в гаремных банях, где ей уделяли особое внимание, поскольку до старшей банщицы уже дошел слух о большой милости господина к новой невольнице. Вернувшись в свои комнаты, она вздремнула, после чего ей был подан легкий ужин: свежий йогурт и фрукты.

Пересмотрев повнимательнее приобретенные наряды, она выбрала для предстоящего свидания костюм цвета лайма. Шелковые шальвары заканчивались у лодыжек манжетами более темного тона, украшенными золотой вышивкой с цветочным орнаментом. К этим шальварам Катриона надела прозрачную шелковую блузу с длинными рукавами, выполненными из перемежающихся полос также двух оттенков лайма. Поверх нее Катриона надела болеро зеленоватого шелка, отделанное богатым золотым шитьем с жемчужинами. Чуть ниже талии тело облегал шелковый пояс с золотыми и зелеными полосами. Легкие замшевые туфельки украшали цветы из мелких жемчужин. Поверх до блеска натертых шелком волос она набросила длинное прозрачное покрывало зеленоватых тонов, шею украсила жадеитами и жемчужным ожерельем, запястья – тонкими золотыми браслетами. Когда в комнате появился старший евнух, она как раз надевала серьги.

Широкое лицо Хаммида расплылось в довольной улыбке при виде нового облика Катрионы.

– Великолепно, Инчили! У тебя великолепный вкус, девочка моя.

Лично сопроводив ее до дверей спальни визиря, он пожелал ей наслаждений этой ночью и тут же исчез.

Она уверенно вошла в комнату, где ее уже с нетерпением поджидал господин, и в его серо-голубых глазах ясно читалось одобрение.

– Ах вот на что были истрачены мои деньги!

Он подошел к ней и снял покрывала с ее головы и тела.

– Вы уверяли меня, господин, что получаете со мной удовольствие, – спокойно сказала Кэт, – однако до сих пор даже последняя служанка из вашего гарема имела больше, чем я. Я вовсе не жадная и не имею обыкновения швыряться деньгами, но мне все же требуется одежда.

– В одеждах или без них ты все равно прекраснейшая из женщин, Инчили, – бархатным голосом проговорил Чикала-заде, и она заметила, как огоньки вожделения вспыхнули в его глазах.

Увидев шахматы, расставленные на невысоком столике, она предложила:

– Не угодно ли сыграть партию, мой господин?

– Ты играешь в шахматы?

– И неплохо – во всяком случае, так считали оба моих мужа, – ответила Кэт со спокойствием, которого отнюдь не ощущала.

Он указал рукой на подушку, лежавшую напротив белых фигур из слоновой кости, а сам занял место со стороны черных, из оникса. Вдруг в его глазах загорелся лукавый огонек, и, прежде чем начать игру, он сказал:

– Погоди! Сними болеро и блузу, Инчили. Если тебе угодно оттянуть неизбежное, то я хочу доставить себе удовольствие зрелищем твоих грудей.

Она покраснела и явно разгневалась, но все же вынуждена была повиноваться. Чудесное дикое создание! В конце концов он все равно приручит ее. При одной лишь мысли, как она будет вымаливать его милости, визирь испытал особое наслаждение, его мужской орган проснулся подобно зверю.

Она играла сосредоточенно, внимательно обдумывая каждый ход, в то время как он сам вскоре почувствовал опасность проигрыша, поскольку не мог оторвать взгляда от ее прекрасной груди, которую она намеренно выставляла вперед. С намерением устранить ее преимущество он обошел стол, сел с ней рядом и вроде бы случайно положил руку ей на плечо, а заодно погладил грудь. Наградой ему был ее рассеянный вздох и вмиг затвердевший розовый сосок. Склонив голову, он коснулся губами шелковистой кожи ее плеча и передвинул своего короля в положение, которое на первый взгляд казалось потенциально опасным. И так взволнованная, Катриона совсем перестала думать, сделала ход ферзем и услышала смех визиря.

– Шах, моя рассеянная красавица, и… мат!

Она не успела что-либо возразить, как оказалась опрокинутой на разложенные подушки. Руки его гладили и мяли тугие полушария, и те подрагивали в ответ на ласки.

– Не сердись на меня, моя Инчили. Ты слишком сладостна, чтобы я мог устоять перед тобой. К тому же я хочу не играть с тобой, а любить тебя.

– А я не из тех ваших гаремных красавиц, которые раздвигают ноги по первому требованию своего владыки, – бросила она. – Я не уступлю, и это будет изнасилование.

Он снова рассмеялся, глаза его весело сверкнули.

– Прекрасно, пусть так: изнасилование, – только очень нежное и приятное.

Почувствовав, как его руки развязывают шелковый пояс и стягивают с нее тонкие шальвары, Кэт воскликнула:

– Нет! Я не хочу. Нет!

Отбиваясь изо всех сил, она пыталась даже царапаться, но он лишь рассмеялся. Катриона вскоре поняла, что ей с ним не справиться, тем более что он уже успешно раздел и ее, и стянул шаровары с себя. Оказавшись распластанной под его нагим телом, она яростно отвернулась, но он обхватил ее голову ладонями, развернул лицом к себе и властно накрыл ртом губы.

Язык его пробежался по ее зубам, проник глубже, и хотя она не желала отдаваться ему, пламя желания уже разгоралось внутри ее самой. Ее губы раскрылись, из груди вырвался слабый стон отчаяния, тело затрепетало. Его губы тем временем переместились на ее полузакрытые веки, а потом на щеки, влажные от слез. Остановившись, он приподнялся на локте и тихо спросил:

– Почему ты не хочешь отдаться мне? Твое тело жаждет моего, но ты не принадлежишь мне полностью.

– Я… я… не люблю вас, господин Чикала-заде! У меня есть муж. В моей стране женщина, которая отдает свое тело нелюбимому мужчине, считается падшей.

– Но я люблю тебя! Нет, Инчили, не смотри на меня так! Не веришь? Но я говорю правду. Если бы меня привлекало только твое прекрасное тело, мне не было бы никакого дела до твоих чувств. Если я не буду обладать тобой полностью, любовь моя, то не смогу наслаждаться и телом, а это для меня непереносимо. – Напряжение, звучавшее в его голосе, ее испугало. – Ты никогда больше не увидишь своего мужа. Теперь ты принадлежишь мне, но я готов ждать сколько понадобится, пока не полюбишь меня.

И его чувственные губы вновь жадно припали к ее рту, но теперь уже требовательно и жгуче. Будучи и сама не в силах сдерживаться, Катриона прильнула к ненасытному любовнику, трепеща под его руками. Губы его переместились к груди, а язык принялся чертить разжигающие страсть узоры, отчего соски вмиг превратились в острые, исходящие сладкой болью вершинки. Его дразнящий язык двинулся дальше, к трепещущему животу, опускаясь все ниже и ниже, отыскивая доступ к самым ее потаенным и сладким местам. Он, словно мягкое пламя, прожигал ее извивающееся тело, проникая в него все глубже и глубже, пока она едва ли не потеряла сознание от волн наслаждения, что одна за другой накатывались на нее. А затем и сам он оказался в ней, твердый и мощный, заставив ее кричать от блаженства, умоляя его – к своему собственному стыду – не останавливаться.

Его собственное наслаждение было так велико, что он и не хотел останавливаться, но кипучее семя уже бурно изливалось в нее и она кричала от радости.

Потом она опять плакала в его объятиях, уткнувшись лицом в густую поросль, покрывавшую широкую грудь. Визирь крепко прижимал ее к себе, поглаживая по голове, словно ребенка, успокаивая. На какой-то краткий миг он проникся ее горем, поскольку знал, что, если когда-нибудь потеряет ее, его собственная жизнь утратит для него всякий смысл. Он, Чикала-заде, великий визирь султана Мухаммеда III, попал в шелковые сети прекрасной непокорной наложницы. Какая ирония!

Постепенно она успокоилась, и он смог уснуть, крепко прижимая ее к себе, свернувшуюся калачиком. Проснувшись в темноте ночи, он почувствовал, что она не спит, и негромко заговорил:

– Хаммид сказал мне, что ты чувствуешь себя заключенной в четырех стенах. Хочешь отправиться со мной на прогулку следующей ночью? Я владею небольшим островком на Босфоре, и там есть беседка с прозрачной крышей. Завтра полнолуние, и мы займемся любовью под звездами.

Он почувствовал, как трепещет ее тело, и, повернув лицом к себе, притянул ближе. Губы его были нежны, как нежным было и тело, когда он взял ее, обрадовавшись негромкому стону. На этот раз она не плакала, а даже на несколько минут доверчиво прильнула к нему, вернувшись с небес на землю.

Так удачно сложилось, что на следующий день у Чикала-заде не было никаких срочных государственных дел, поскольку он все равно не мог думать ни о чем другом, кроме Инчили. Часть утреннего времени он посвятил беседе с управляющим о приготовлениях для вечера, а чуть позднее отправился встретиться с женой.

Латифа-султан приходилась правнучкой Селиму I и внучкой сводной сестре Сулеймана Великолепного. Свой прекрасный цвет кожи эта красивая женщина унаследовала от прабабки Фирузи-кадин, а мягкий характер – от бабушки Гюзель-султан. Длинные светлые волосы Латифы имели серебристый оттенок, а глаза – необыкновенный бирюзовый, с голубизной цвет. Еще в детстве она была помолвлена с Чикала-заде, а выйдя замуж, родила ему троих детей. Те уже выросли и жили своей жизнью, как и сама Латифа-султан. Брак и дружеские отношения с мужем обеспечивали ей необходимый комфорт. Один раз в неделю, в пятницу, он проводил с ней ночь, но обычно просто спал, поскольку к плотским радостям она была равнодушна. Поскольку для услаждения этой части его природы имелся целый гарем, а также потому, что она была преданной женой и матерью его детей, он уважал ее сдержанность. Они были давними и добрыми друзьями – визирь и его жена.

В это прекрасное ясное утро супруги сидели в небольшой беседке с видом на залив, и Латифе-султан показалось, что муж выглядит несколько усталым и постаревшим.

– За все годы, что мы провели вместе, я тебя никогда не просил ни о каком одолжении, – начал разговор визирь.

– Должно быть, это что-то очень серьезное, раз ты напоминаешь об этом, – улыбнулась Латифа.

– Поскольку ты – принцесса Оттоманской империи, без твоего позволения я не мог завести еще одну жену, да в этом и не было необходимости… вплоть до сегодняшнего дня.

– Это, должно быть, новая невольница, Инчили, – холодно произнесла Латифа. – Но ведь ты и так обладаешь ею?

– Телом – да, но я хочу большего, а она не уступит мне, пока не станет моей женой.

– Она так сказала?

– Нет. Думаю, ей даже в голову не приходило, что я могу захотеть сделать ее своей женой. Она тебе понравится.

– Хаммид тоже убеждает меня в этом, – заметила Латифа сухо и, глядя на него в упор, добавила: – Я не уверена, что могу верить собственным глазам, но они говорят, что ты влюблен. Может ли такое быть? Ты и в самом деле обуян этой нежной страстью?

– Не смейся надо мной! – резко оборвал ее муж.

– О, мой дражайший Чика, я вовсе не смеюсь, поверь, скорее удивляюсь. Ты ведь всегда так гордился тем, что не позволяешь чувствам брать над тобой верх. И что я вижу теперь? Что ж, хорошо, мой повелитель. Хаммид уверяет, что мне не грозит участь забытой Гюльбехар подле твоей любимой Кюрхемы, так что я даю тебе свое позволение взять Инчили второй женой. И когда случится это столь счастливое событие?

– Сегодня ночью, на острове Тысячи Цветов.

– Так скоро, мой господин?

– Я должен стереть из ее памяти прошлое, за которое она держится. А став моей женой, она почувствует себя спокойнее.

Он опустился на колени и, взяв руки Латифы в свои ладони, нежно поцеловал.

– Спасибо тебе, моя нежная голубка. Ты всегда была самой понимающей из женщин.

Латифа, провожая его взглядом, внезапно ощутила, как ее захлестнула волна жалости. Она еще ни разу не видела эту Инчили, но уже чувствовала, что ее муж в стремлении обладать ею пытается достать луну с небес.