Владычица Колхиды прохаживалась вдоль восточной стены и обратно; ее серые глаза подмечали всякую мелочь в войсках, толпившихся на прибрежной равнине внизу. Она сложила руки под тяжелым плащом и поглаживала медные змейки браслетов, перевивавшиеся над самыми ее локтями. Прикосновение их глаз-самоцветов к кончикам пальцев необычайно успокаивало. Каждая грань, каждая кристаллическая связь, взятая у камня, добавляла блеска гранату ногтей, но ничего не убавляла и не могла убавить.

«Я камень и змея, — думала она. — Я Река и невидимое море».

— Владычица? — знакомый низкий голос, давно удостоившийся тайного презрения, пробудил ее от блужданий в дебрях философии. Она развернулась лицом к огромному воину. Плащ, его дар, помешал ей двигаться по-настоящему, порхая, он повис на ней и потянул назад, как когда-то, прежде, крохотные ручки, вцепившиеся в одежду…

— От них явился посланец, Владычица, — сказал воин. Он был весь почтение. Вооруженные мужчины за его спиной, которые называли его Сид, то есть господин, никогда бы не сказали, сколь угодно откровенно, что Родриго Диас де Вивар был когда-либо менее, чем безгранично почтителен к Владычице Колхиды.

Она, знавшая скрытое лицо истины, хотела бы рассмеяться. Истина была далеко не забавна, однако в груди вздымалось столь жаркое чувство, что если бы она не рассмеялась, то разразилась бы огненными слезами.

— Посланец, — повторила она. — Они настолько мне доверяют? — Ее губа выгнулась. — Они не боятся, что я поступлю с их человеком, как с ними, или с той фиванской сукой или с моим братцем?

Родриго был чужд иронии. По правде говоря, он как раз этим и гордился: честный прямой рубака, выше скользких влияний придворных, которые отроду не брались за меч и не проливали доброй жаркой крови. И все-таки, для Владычицы сказать ему правду — а именно, что он заносится почище их, столь презираемых им за дерзкую заносчивость, означало бы навлечь простую, откровенную здоровую трепку.

И вот он бесхитростно пожал плечами и объявил:

— Их посланец — женщина.

Владычица Колхиды не смогла удержаться от того, чтобы на лицо ее не хлынуло удивление. Ее раскосые глаза широко распахнулись, тщательно выщипанные и подведенные брови взлетели.

— Они прислали ко мне одну из их шлюх? Я верну ее им по кусочкам.

Родриго покачал тяжелой головой. Ей вспомнились охотничьи псы ее отца: широкогрудые, косматые, безжалостные.

— Сомневаюсь, что это — образчик их лагерных шлюх. Сама увидишь. Я приказал ей ждать тебя в большом зале.

Владычица Колхиды наклонила голову, давая понять, что все выслушала. Темные, как виноград, локоны прошуршали по ее щекам, вызвав трепетание плоти. Как долго она не знала по-настоящему нежной ласки? Лапы Родриго были суровыми и тяжелыми, как и все в нем. Для него, почти все время находившегося на поле битвы на этой его последней службе, время было слишком ценно, чтобы тратить его на всякие предварительные затеи на ложе любви. Когда она оставила его, идя в зал к этому странному посланцу, ей почудилось, будто она слышит, как неистовый ветер доносит до ее ушей слова Родриго: «Я рыцарь из Кастальи. И жить для меня — служить».

«Как бык служил корове», — подумала она. — «Прыг — за дело — утолил — ушел».

И вспомнились другие руки — те, что извлекали дрожь золотых звуков из натянутых струн ее тела, тех, что задерживались, тех, что вели к встрече с другими нежными губами, которые не прекращали сладостного поиска, пока она не слышала, что ее собственный голос умоляет дать ей умереть — умереть сейчас, настолько погруженной в наслаждение, что она ныне больше не Владычица Колхов, но рабыня губ, рук и…

Предательские руки. Изменнические губы. Ее собственное тело обернулось изменником, служа этим губам, этим его рукам. Ее тело, в свой черед, предало ее разум, ее сердце — самую ее душу, пока он не пересоздал ее в образе своих собственных нескончаемых измен.

Ясон, мой Иуда.

Владычица улыбнулась своему кастильскому рыцарю Родриго, охранявшему ее мысли. Если бы он смог их прочесть, опять отлупил бы ее.

Как-то раз, не так уж давно, она оказалась достаточно дурой, чтобы высказать свои мысли начистоту этому грубому лицом и повадкой кастильцу. В ее словах содержался насмешливый намек на богиню-девственницу, которую он почитал. Ее не показалось, что это дурно. Смертные не могут умалить славу богов, так отчего не отозваться о них шутя иной раз? Он не стерпел. После того случая она постаралась досконально изучить имена всего богов, которым поклонялся Родриго, чтобы ее никогда больше не подвел острый язычок.

В любом случае, нынче лучше помалкивать.

— Не проводишь ли ты меня в зал, мио Сид? — спросила она, награждая его самым своим разящим взором, темным и тягучим, точно полуночное море. Упоминание его давнего титула было одним из мелких приемчиков ее рассчитанной лести.

— Наши бойцы, все до одного, проводят ночь внутри стен. Я должен немедленно проверить часовых. — Он обернулся и ушел без дальнейших церемоний, оставив ее одну дышать свежим воздухом.

Путь с укрепления в большой зал был долгим и непрямым. Вниз, по узким винтовым лестницам в каменных колодцах, продымленных черной и жирной копотью факелов. То там, то тут лестница расширяется, и возникает ниша, где сидит на корточках усталый стрелок, прильнув взглядом к бойнице в камне, в ожидании приказов или каких-либо передвижений войска на равнине. Если она останавливалась и прикладывала пальцы к стене, она ощущала, как гудит весь замок — точно пчелиный улей.

В большом зале в очаге полыхал яркий огонь, изгонявший медлительную прохладу из-под высоких сводов. И все-таки Владычица Колхиды немого плотнее обернула плащом свои стройные плечи. Степные ковры, которые выткала она сама, состязались с теми, что были сотканы граальными рабами, изгоняя холода, которые чувствовала, казалось только она. Ничего не выходило. Если она когда-либо умрет, то от холода.

В черном дубовом кресле с искусно вырезанными львами, поддерживавшими подлокотники, сидела женщина и глядела в огонь: посланец. Направленная с какой-то неизвестной целью осаждающей армией, она излучала во внешнее пространство загадочную безмятежность. В час, когда напряжение боев минувших и боев грядущих одолевало каждого от низшего из граальных рабов и до самые высокопоставленных обитателей замка, эта вновь прибывшая казалась не ведающей страстей. Она даже не поняла, что в зал вступил кто-то еще, хотя обутые ноги Владычицы, ступая по каменным плитам, вызывали эхо до самых стропил.

Владычица Колхиды измерила взглядом чужую женщину, сидевшую у огня и не догадывавшуюся, что она больше не одна здесь. Что же, Родриго не солгал. То была не армейская шлюха. Судя по всему, у этого создания едва ли достаточно мозгов, чтобы раскинуть ноги, если какому-нибудь мужчине захочется того, что между ними.

«Она смотрит в огонь, но не так, как присуще мне, — подумала Владычица. — Немногим дано читать послания пламени, но почти все одержимы подобным желанием. Она лишена даже этого. Она ничего не ищет среди пляшущих искр. Ни намека на будущее, ни грез о настоящем. Эти ее плоские голубые глаза бледны, почти как зеркало льда. И все, что она видит — это горящие поленья.

Вслух Владычица сказала только:

— Добро пожаловать.

Посланница резко вскинула голову и вздрогнула. Встала, суетливо комкая ладонь в ладони, затем расправила полы своего безобразного бурого одеяния и присела в неуклюжем приветствии.

— Твое Величество, — произнесла она, склонив голову с узлом тонких, как паутинки, тускло-золотистых волос.

Владычица рассмеялась с тем, чтобы позволить расслабиться этой неотесанной бедняжке. Простая учтивость в отношении гостя, ибо она сразу увидела, что ей нечего бояться этого создания, и можно без колебаний разделить с ним хлеб и соль.

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Я не царица. Меня называют Владычицей Колхиды.

— Медея, — это имя вырвалось изо рта женщины, точно язычок ящерицы, метнувшейся, чтобы поймать жирную муху. Не потрудившись подняться из своего почтительного поклона, она добавила. — Ты разрубила на куски своего брата, чтобы помочь Ясону похитить Руно. Ты разбросала их за кормой „Арго“, и твоему отцу пришлось задержаться, чтобы собрать тело для погребения, и вы с Ясоном смогли скрыться из глаз.

У Владычицы отвисла челюсть, как если бы говорившая встала из своей нелепой позы и увесисто хлестнула ее по лицу. И все же злорадства или осуждения в том, что сказала женщина, было не больше, чем целеустремленности в созерцании огня. Душа Владычицы затрепетала: никогда еще она не встречала человека, который был бы весь на виду.

— Итак, ты знаешь предание, — вот и все, что ответила Владычица.

— Предание? — На миг в бледных глаза мелькнуло любопытство. Но лишь на миг.

— Сомневаюсь, что ты» слышала правду о содеянном мною, учитывая, откуда ты явилась. — Владычица постаралась, чтобы ее голос прозвучал оживленно, как если бы шутка могла разбудить жар в потухших угольях. — Ты знаешь так же хорошо, как и я, что, будь я всего лишь героиней мифа, я бы здесь сейчас не стояла и не говорила бы с тобой. Легенды спят в книгах вечным сном. Только те, кто однажды жил… получили право снова вкусить воздуху в этом мире.

— О… — Ничего, даже улыбки. — Полагаю, что да.

— Прошу тебя, поднимись, — сказала она, стараясь, чтобы голос оставался низким и ровным. Женщина послушалась. — Мне передали, у тебя есть для меня вести?

— Да. От твоих сыновей. Они…

— Погоди. — Она не желала ничего выслушивать от своих сыновей. Никогда. Разумеется не нынче. — Сперва позволь мне подобающе принять тебя. Я не царица, но дочь царя. Я прикажу, чтобы тебе принесли угощение.

Медея знаком предложила гостье опять занять свое место в кресле со львами. Сама она присела на скамью у огня. Когда она хлопнула в ладоши, вступили рабы. Они явились не слишком скоро, но с начала осады она привыкла обходиться немногими слугами. Едва ли теперь стоило тратить силы, чтобы бить ленивых. Кажется, что-то ее от этого отвадило.

— Принесите нам подношенье для желанного гостя, — велела она двум худым девушкам с лицами, как слоновая кость, отозвавшимися на призыв.

— Можно чаю? — спросила посланница. — У вас водится чай? Я не пью вина. Мне не по нраву ни одно из вин, какие я здесь пробовала.

— Чаю, — Владычица кивнула, одобряя пожелание гостьи и бросила взгляд на рабынь. Обе заспешили прочь, шелестя длинными платьями.

Молчание ворвалось в зал, точно прилив, наполнив его, когда они исчезли. Владычица ощутила это молчание, будто еще более тяжелый плащ на спине. Ее гостья сидела строго и чопорно, мягкие белые ладони сложены на коленях, обтянутых платьем с высокой горловиной. В ее светлом невыразительном взгляде был холод талой воды, которая бежит весной с горных вершин. Если сейчас кто-то и нарушит молчание, то пусть не это ледяное пугало.

— Итак, — Медея почувствовала, что ее любезная улыбка начинает причинять боль, так часто Владычица прибегала к ней с весьма слабым желанием улыбнуться. — У тебя не возникло трудностей, когда ты шла ко мне через наши войска?

— Нет. — И больше никаких слов, никаких чувств. Или это — глаза краба-отшельника, затаившегося во тьме своего панциря. Или змеиные?

— Я изумлена, — продолжала Владычица. — Ты не особенно похожа на вестника.

— Меня всегда учили, что если ты можешь что-то сделать, то делаешь. — Голос женщины взлетел почти до визга.

— Я могу приносить вести. Почему мне требуется выглядеть иначе, чем теперь?

А! Да никак за этим стеклянистым взглядом Владычица приметила вспышку уязвленной гордости? Возможно, это созданьице — все-таки человек?

— Прости меня, — косящий взгляд Медеи выражал одновременно сожаление и насмешку. — Там и тогда, где и когда я росла, вестники, которые проходили между воюющих сторон, всегда были мужчины, иногда — полномочные посланцы врага, всегда в броне. И даже если бойцы, которые служат мне здесь и сейчас приходят из других времен и мест, они во многом разделяют мои представления: они ожидают, что посол будет выглядеть именно так.

— Я принесла письмо, — бесхитростно сообщила женщина. Она переместилась немного и стала рыться в кармане безобразного бурого платья, прежде чем вытащила сложенный во много раз лист бумаги.

Владычица нехотя приняла его у нее из рук. Письмо было написано рукой ее старшего сына, Эсона, названного по деду со стороны отца. В нем указывалось, что получателю надлежит, соблюдая законы войны, дозволить этой женщине, его уважаемой няне, Госпоже Иссе, свободно пройти.

— Госпожа Исса, — произнесла Медея вслух. И свершилось чудо: женщина прыснула натянуто и хрупко.

— Так они меня звали. Когда я их нашла, они были еще слишком малы, чтобы правильно произнести мое имя, да и что здесь значат имена? Они были детьми, обыкновенными голодными детьми. Я стала о них заботиться, и они выросли. Вот и все.

— Да… И эта война. — Она вернула письмо. — Итак, ты была их няней. Как это случилось?

Женщина пожала пухлыми, слегка округлыми плечами.

— Я нашла их, а они меня.

— Ты любишь детей.

Новое пожатие плеч.

— Я не чувствую к ним неприязни. Я не много думаю о них так или иначе, правду сказать.

— У тебя когда-нибудь были свои?

— Я никогда не выходила замуж.

— Да, но… — Тут Владычица Колхов осеклась. Впереди — земля, по которой надлежит ступать осторожно. Хранимая достопочтенным Родриго, она повстречала слишком много душ, которые разделяли причудливые понятия о нравственности своего хозяина. Отдав ему свое тело, но не принеся обетов, она явно упала в глазах таких мужчин, да и женщин. Не то чтобы Родриго когда-либо заикался о браке. Напротив, он дал ей знать, что если когда-либо ему удастся отыскать вновь свою верную жену Химену, все переменится. О, Медея по-прежнему сможет делить с ним ложе, когда ему угодно, но должна будет являться и покидать его тайно, скрывая это даже от граальных рабов. Его ночной горшок станут выносить с большей шумихой.

Это было бы опять как в Фивах, как горестно подумала она. Только там никто не глядел на нее сверху вниз за то, что она возлежала с Ясоном и принесла ему детей без брачного обряда. Когда ее возлюбленный ухватился за возможность жениться на этой суке-царевне Креусе, Медее не грозила утрата ни положения, ни чести. В самом деле, они все трое могли бы счастливо жить вместе, если бы только не сучкин папаша.

Старый дурень Креон! Он боялся, что мои сыновья отберут однажды состояние еще не рожденных щенков его дочери. Вот почему он явился ко мне, грозя изгнанием. Что же, я уняла его страхи, верно? Я удалилась, как он и требовал. Более того, перед уходом я позаботилась, чтобы угроза, связанная с моими детьми, вообще не возникла для его внуков.

— Ее улыбка так и не появилась в глазах. — Если бы вообще могли выйти какие-то внуки из утробы мертвой дочери.

Медея сполна одарила своей притворной улыбкой странную гостью. И подумала: «Пусть маска встретится с маской».

— Что же, госпожа Исса, мне следует поблагодарить тебя за то, что ты так хорошо их воспитала. Они выросли, как я вижу, предводителями народа, и отменными воинами.

— Ты… Тебя это радует? — Легкая неуверенность заставила ее голос запнуться.

— Меня не радует война, которую они затеяли против нас… Против меня… если это то, что ты хочешь знать. Я не безумна. — Медея достаточно часто изучала свой образ в зеркале, чтобы знать, как сверкают ее зубы, как тщательно отработанные изменения лица способны очаровывать и обезоружить. Какое мелкое колдовство! И все же, это все, чем я по-настоящему владею. Так бы и заплакала. — Важно то, что они выросли и стали бойцами. У нас в Колхиде это всегда ценилось.

— Здесь не Колхида, — отозвалась женщина голосом, слишком бесстрастным, чтобы в нем проскользнула тревога, будь здесь преисподняя. — Все переменилось.

— Возможно. Но мы постараемся держаться за то, что, как мы надеемся, не переменится.

— О, здесь все меняется. — Госпоже Иссе недоставало даже отсветов огня истинного философа. Неважно, как хозяйка могла бы принять ее замечания, было ясно как день, что гостья просто болтает от нечего сказать.

— Если пожелаешь. — Настал черед Медеи пожать плечами. — По меньшей мере, эта мысль дает мне какую-то надежду.

— Надежду? — Это слово было повторено просто из вежливости. Не более.

Или нет ничего в этом мире или за его пределами, живого или мертвого, что могло бы высечь искру обеспокоенности, страсти из этого существа? — поразилась Медея. Она вспомнила единоборца своего царственного отца — того, которого одолел в схватке Ясон, того, которого миф потом превратил в многочисленные ряды воинов, облаченных в бронзу, взошедших из посеянных зубов дракона. Всю свою жизнь этот человек посвятил служению ее отцу, пока всяческие следы человеческих чувств, кроме жажды боя, не стерлись в его душе, сердце и глазах.

Похоже, я наконец-то нашла тебе подходящую невесту, Гидра, — подумала Медея. И сказала:

— Да, — по-прежнему улыбаясь. — Надейся на перемены. Это послание ты принесла мне от моих сыновей…

— Ты надеешься, что они простили тебя, — мертвые глаза женщины опять оборотились к огню.

— Это было бы… утешением.

— Ты имела в виду облегчение. — Эти слова были брошены в пламя. — Тогда закончилась бы осада, закончились бы убийства, остановилось бы кровопролитие…

— Это так? — спросила Медея, внезапно подавшись вперед со скамьи. Хищник, подобравшийся перед прыжком на добычу. — И это — твоя весть для меня? Что осаду снимут? Что все кончено?

Женщина, которую звали Исса, лишь сказала:

— Полагаю, решать предоставлено тебе.

Владычица Колхиды отпрянула, точно ее отпихнула огромная рука. И в удивлении спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто хористка, поющая их песнь в эти дни, — сказала она без злобы, вообще без признака каких-либо чувств. — Я не могу прикидываться, будто понимаю, что они имели в виду, давая мне поручение. Я спросила их, когда они сказали мне, что я должна передать: «Какой смысл она найдет в этих словах?» Они отмахнулись от меня, говоря: «О, она догадается». Теперь я могу сообщить тебе сами слова? Мальчики отказались их писать, и, боюсь, что если я еще помедлю перед тем, как сказать их тебе, я их пожалуй, забуду. Я постаралась их выучить, но для меня в них нет смысла. Я думала, они хотя бы окажут мне любезность и растолкуют кое-что, но…

— Говори, — пальцы Медеи вцепились в полированное дерево скамьи.

— Они сказали: «Передай матери, что если она сколько-нибудь способна воткать огонь в шерсть, пора пришла».

— Огонь… в шерсть. — Владычица Колхиды почувствовала, что губы ее стали сухи и ломки, словно бумага — или как если бы плоть обуглилась до кости. Женщина не предлагала повторить послание, и Медея ее не просила.

Воротились рабы с чаем и пирожками. Владычица Колхиды подала угощение собственными руками, хотя мысли ее блуждали далеко-далеко. Она подметила с легким и неприятным содроганием, как непроницаемое лицо Иссы озарилось откровенным удовольствием при виде пищи. Эта рыжая набивала себе рот лакомствами, как будто не надеялась, что когда-нибудь впредь наестся.

Себе Медея взяла лишь самую малость. Послание светлоглазой Иссы лишило ее аппетита. Кроме того, если она не насытится теперь, не беда, она всегда успеет подкрепиться и позднее. Не требовалось жаться насчет запасов пищи, пока Родриго охранял объединенные Граали замка. В этом, как и во всех делах, касающихся войны, он действовал толково.

Мысли Владычицы сосредоточились не на пище. Или не совсем на ней.

Почему мои сыновья осаждают нас, прекрасно зная, что у нас никогда не будет недостатка в пище до тех пор, пока у нас — наши Граали? О, да, они могут убивать наших воинов на поле брани, и убивают, но и так, и эдак, — мы можем ждать столько же, сколько и они. Почему они выбрали именно такой способ ведения войны, вопреки мнению всех остальных? В этом мире есть существа, знания которых о войне выходят далеко за…

Она вздохнула, затем содрогнулась. Кто мог бы объяснить, почему они действуют именно так. То были ее дети, порождение ее тела, благословенные или проклятые ее благородной кровью. Девять месяцев она была их миром, а они ее миром — многие годы после того. Даже Ясон явился, как ничтожное мгновение перед любовью, которую она к ним испытывала. В недобрый час именно эта самая всепожирающая любовь облекла ее крыльями безумия и огня, побудив ее совершить требуемое жертвоприношение. Она желала бы поклясться перед всеми богами, что, когда ее нож опустился на те два горла, сыновья молча даровали ей прощение и понимание. Почему она теперь не может их понять?

Исса шумно чавкала, но поглощала предложенное ей не без своего рода утонченности. Это позабавило даже Владычицу, которой так исключительно мало доводилось забавляться в последнее время. Она вспомнила щенка, который был у них когда-то в Колхиде, отпрыска любимого отцовского охотничьего пса, явно тронутого. Это пухлое создание росло то ли не ведающим о своем предназначении в земной жизни, то ли безразличным к нему. Охотиться, рвать, умереть, напоровшись на клыки вепря и обагрив их? Нет, оно предпочитало слоняться по женским покоям, страстно моля о внимании и ласке легкомысленных девчонок. Оно жило, чтобы их смешить, и чтобы, смеясь, они на несколько мгновений забывались.

Ты можешь дать мне забыться, Исса? — подумала Медея, следя, как та глотает и плещет. — Может твое невольное шутовство помочь мне позабыть, как я на самом деле бессильна? Я, черная колхидская ведьма — бессильна! О, какую шутку я сыграла с собой самой! Почему она не смешит меня?

Непригодный к охоте песик давно мертв. Однажды он слишком надолго задержался близ одной юной рабыни, любимой царем. Девушка стояла на коленях на полу и ласкала шалуна, когда явился Ээт, повелевший ей подняться и следовать с ним на ложе. Песик издал свой обычный нерешительный рык — ему не понравилось, что вдруг прервалось это изумительное почесыванье за ушами — и сделал несколько неловких шагов вслед царю. Отец Медеи шагнул ему навстречу, обнажив бронзовый кинжал. Он зажал рукой собачью морду, вздернул повыше голову звереныша и одним ударом перерезал ему горло. Пес поднял жалостливые глаза на своего хозяина и умер, и кровь текла по его пятнистой груди и бокам. Когда рабыня испустила негромкий возглас ужаса и сострадания, Ээт дал ей пощечину.

— От него не было никакого проку на охоте. Невелика потеря, — заметил царь и дернул девушку за волосы, чтобы привлечь к себе внимание.

Медея все это видела. Совсем малышка, она сидела у детского ткацкого станка в женских покоях и училась куда большему, чем просто возня с шерстью. Ее няня и наставница была из скифов. А у них говорили, что скифские женщины колдуньи, все до одной.

Но, будь она настоящей колдуньей, как бы она оказалась у нас в рабстве? А затем, меня тоже называют колдуньей.

То была шутка, черная шутка, а смех должен быть еще черней. Если послание Иссы действительно означало то, что представилось Медее, скоро у нее почти не останется времени вообще для любого смеха.

Чай исчез, пирожков тоже не осталось. Владычица Колхиды наблюдала, как ее гостья облизывает последние крошки с губ, а затем чопорно вытирает губы полотняной салфеткой.

— Я рада видеть, что ты получила столько удовольствия от нашего скромного угощения, госпожа Исса, — сказала Медея.

— У меня всегда было пристрастие к сладкому, — призналась та. — Но, помилуй, я уже сказала тебе, что я на самом деле не госпожа Исса.

— Но так тебя зовут мои дети. — Медея поднялась со скамьи. — И если я когда-либо увижу их вновь столько времени спустя, думаю, мне стоило бы приноровиться к их обычаям.

— Ты… ты идешь со мной? — Исса заморгала.

— Такова была цель послания, приманить меня. — Она хотела добавить: «Я угадала?» Но знала, что нет надежды получить прямой ответ от этого создания.

Женщина выглядела раздосадованной. Впервые Медея увидела, что ее тупые черты хоть что-то выразили.

— Если они желали только этого, могли бы так и сказать. Прежде всего, такое послание было бы куда легче запомнить. А не то я утратила покой, как бы не забыть хоть слово или не сказать неверное слово, в то время как, насколько я понимала, каждый слог их послания был наподобие… О, не знаю! Наподобие дурацкого тайного языка, который они запомнили, когда были маленькими, и ты… — Она осеклась, поняв, наверное, что теперь сказано, скорее, словом больше, чем словом меньше.

— Когда я убила их? — уточнила Владычица.

Исса хранила молчание.

— Чего ты боишься? — не отступалась Медея. — Это правда. Разве они не рассказали тебе все от начала до конца?

— Не сразу.

Исса произнесла это через силу, как тот, кто терпеть не может разглашать тайны, даже те, которые уже всем известны.

— Ну, тогда в конце. Но они должны были когда-нибудь тебе сказать. Или, если нет, ты все равно не могла бы не узнать этого. Я услышала, едва ли не сразу, как пробудилась, что вся эта отвратительная история попала в миф. Когда я еще только приняла это… благословение новой жизни, я имела глупость вообразить, будто нам дано во всех отношениях начать сначала. Каким младенцем я была! Как только я узнала, что это я… Поняла, что это действительно снова я, — она крепко постучала кулаками по своей груди, — …я, во плоти, а не какой-нибудь блуждающий призрак… я пыталась получить все, что мог обещать подобный дар.

— Обещать… — другая повторила это слово так, как будто ни разу не слышала его, иначе как в паре с «и не исполнить».

Медея навострила уши, уловив эту весьма слабую зацепку. Ее раскосые глаза заискрились.

— Значит, то же самое случилось и с тобой, кто бы ты ни была.

— Была и есть. Я уже сказала: здесь ничто не меняется.

— Я это усвоила. Возможно, было бы лучше, если бы мы возродились, ничего не зная, даже наших имен. Но, кажется, боги жестоки во всех мирах. Когда я встретила других, недавно пробудившихся, как и я, и сказала им, кто я, они отказались мне поверить. Медея — такой же вымысел, как и единорог! — воскликнули они. И мне пришлось потратить немало усилий, чтобы убедить их, что даже мифы должны так или иначе корениться в реальности. — Ее рот передернулся, и лицо скривилось. — О, я способна много в чем убедить.

— Ты хотела, чтобы они знали, кто ты на самом деле? — Холодные глаза Иссы по-прежнему были пусты. — Тебе следовало знать, как они откликнутся, если ты убедишь их.

— Ужасом, — согласилась Медея. — Отвращением. Омерзением. Ты, наверное, слышала байки, который рассказывали аргивяне о своих небесных богах. Только у отца есть право уничтожать своих детей. Ради прихоти. Я действовала не из прихоти, но попробуй, скажи это им.

— Но если ты знала, как станут к тебе относиться, если поверят, почему ты так упорствовала?

Владычица Колхиды не могла удержаться от того, чтобы не поглядеть на это неказистое и унылое существо с некоторой жалостью.

— Потому что в мифе, которым я стала, больше жизни, чем в женщине, какой я была. Таков закон природы: выживает сильнейший.

Пухленькие ладошки Иссы принялись неистово обтирать кусок невидимого мыла.

— Миф… — Ее гладкий белый лоб сморщился, точно от боли.

— Тебе нехорошо? — спросила Медея. — Может, наша пища не подошла тебе? У меня есть кое-какие целебные травы…

— Нет, нет.

— А, понятно…

Итак, ты слышала всю историю: как я обманула дочерей Пелия обещанием омолодить их отца, дабы они умертвили его; как мне почти удалось отравить Тесея, сына Эгоя. И если бы я знала, как свои пять пальцев столь много темных искусств, как ты думаешь, почему Ясон не встретил свой жребий на дне винного кубка? Почему именно моим детям пришлось платить за лукавство этого развратника?

Исса встала.

— В самом деле, не нужно, спасибо. Мне уже лучше. Я могу отвести тебя к ним, если хочешь.

Медея отдала легкий поклон, наполовину насмешливо.

— Если только возможно.

Рабыни принесли плащ гостьи. Он был не так плотен и тяжел, как медеин, но неплохо служил хозяйке. Страж проводил двух женщин к главным воротам замка. Там ждал Родриго.

Как я и предполагала. Владычица Колхиды не могла не улыбнуться. Он предсказуем. До невозможности, до нелепости предсказуем. Мне нет надобности читать будущее по его внутренностям — хотя, какое это было бы удовольствие! — он открывает мне его каждым своим действием.

Разумеется, Родриго пришел сюда, чтобы их перехватить; у него повсюду были шпионы. Точь-в-точь, как у ее отца. Зная, что она живет с мужчиной, одержимо стремящимся раскрыть любую тайну, она старалась не хранить тайн. Она не могла лишить его большего удовольствия, чем то, которое он испытал бы, поймав ее на чем-нибудь за руку. А лишать его любого удовольствия стало для нее величайшим удовольствием из всех.

— Позволь узнать, Владычица, куда ты направляешься? — спросил он.

— Это Госпожа Исса, которая вырастила моих сыновей, — ответила она. — Они послали ее ко мне с поручением. — Разумеется, он уже все знал, вот она и старалась предельно тщательно все повторить.

— А что это за болтовня об огне и шерсти? — осведомился он, выслушав ее. Медея передернула плечами.

— Это не болтовня, а дерзкая насмешка надо мной. Тебе ведомо мое прошлое, господин мой: огнем, вплетенным в шерсть, я погубила однажды свою соперницу. Я своими руками приготовила для нее брачный подарок: великолепное одеяние, протканное золотой нитью, спряденной из шерстинок самого Руна. Но, когда она его примерила, золото превратилось в нити неугасимого огня. Она умерла в муках, заживо сгорев дотла. — Рот Владычицы Колхиды скривился с одной стороны. — И теперь мои сыновья говорят мне, что она вернулась. Креуса.

— И что в этом тебе? — не понял он. — Ты умертвила ее однажды. Думаешь, она позволит тебе сделать это второй раз?

— Этот мир основан на вторых попытках. — Поднятый вверх уголок ее рта дернулся от недоброго веселья. — Вряд ли я могла бы предоставить ей возможность убить меня.

Его рука упала на ее предплечье, словно приговор.

— Я обеспечиваю безопасность этого замка ради тебя, Владычица. Я служу одной тебе, отказываясь сдаваться. У твоих сыновей нет со мной ссоры. Я бы мог бросить тебя на милость им давным-давно и сберечь жизни многих добрых солдат. А ты так спокойно идешь в их лагерь? Точно овца, отбившаяся от стада? — Его хватка становилась все крепче, пока она не стиснула зубы, не позволяя ему заметить, как ей больно. — Я это запрещаю.

— Нет с тобой ссоры… — Она оборотила свою боль в смех, подобный звону бьющегося стекла.

Нет ссоры! Как у Ясона и его пиратской шайки не было ссоры с ее отцом, царем Ээтом. В мифе рассказывается о том, как доблестное предприятие привело аргивских головорезов — все герои, и каждый — родич небесных богов — в земли Колхов. Они искали Золотого Руна, сокровища, которое стерег не смыкающий глаз дракон. Так говорит миф.

Правда часто безжалостна к людям, только приглядись. Руно представляло собой в действительности овечьи бурдюки с золотым песком, намытым в колхских речках, похищенные Ясоном и его шайкой из дворца Ээта. Аргивяне намеревались лишь разведать, что да как, чтобы вернуться, приведя больше кораблей и больше мечей, если в стране действительно есть чем поживиться.

И вот она увидела его. Миф говорит, что, по воле Афродиты, волшебная стрела Эрота пронзила грудь Медеи, и та внезапно влюбилась в фессалийского разбойника. Что же, пусть миф называет любые имена, ущерб не станет меньше. Бесстыдная, как сука в горячке страсти, она стала домогаться этого золотоволосого юноши из чужих краев. Как и он, она думала, что лишь совершает разведку, когда пробиралась в зал, где он спал со своими людьми. Но, когда она стояла над ним, вдыхая лунный свет с его лица, он проснулся и протянул руку — и там, где он коснулся ее, пробежала огненная искра.

Креуса, прости меня; я научилась волшебству неугасимого пламени у него.

Она повела его из зала в свою спальню. Она повела его из своей, постели в сокровищницу своего отца. На страже стоял Гидра, единоборец Ээта. Он услышал шум шагов и взял копье наперевес, готовый к бою. Когда она выступила из тени и негромко окликнула его по имени, он успокоился. Она завязала с ним разговор, и этим достаточно притупила его бдительность, чтобы он не услышал, как Ясон подбегает и набрасывается на него. Бронзовый клинок фессалийца неловко полоснул стража по горлу, но смерть не требует от исполнителей утонченности. Если быть столь же слепым ко всяким мелочам, сколь она, смерть — вполне можно назвать подобную пакость доблестным поединком.

А для Медеи важнее всего было то, что Ясон победил. Она смотрела на Гидру, валявшегося в луже крови, в то время как ее любимый выволакивал небольшие, туго набитые мешочки из неохраняемой кладовой. Гидра знал ее с детства и охотно катал ее на плечах. (Он не испытывал к ней истинной любви, она никогда не заблуждалась на этот счет, даже когда выросла. Он чтил в ней кровь ее отца, не больше и не меньше). Она полагала, что ей следовало бы почувствовать нечто большее, чем облегчение от того, что он оказал ей любезность и умер тихо.

У нее не было ссоры с Гидрой, равно как и у Ясона и его удальцов — ссоры с Ээтом. И разве это удержало ее от соучастия в бесславном убийстве доблестного борца и в грубой краже отцовских сокровищ сладкоречивым фессалийцем с золотыми кудрями?

Она часто задавалась вопросом, а что если она вдруг встретит Гидру — здесь, в мире ужасов и чудес? И если да, то что я смогу ему сказать?

Ее смех наполнил главный двор замка. Холодные глаза Родриго сузились под насупившимися бровями, оценивая ее душевное состояние.

— Наше нелегкое положение забавляет тебя? — Не ослабляя хватки, он переместил руку на ее запястье, его костяшки побелели, и ей показалось, будто он вот-вот искрошит ее хрупкие косточки своей мощной лапой. Ее смех иссяк. — Может, я зря не позволил им до тебя добраться. Может, как раз это мне следовало сделать давным-давно.

— И что тебе помешало? — она с трудом прошептала эти слова, превозмогая боль. Его хватка ослабела, и она оказалась в состоянии опять подогревать свои чувства.

— Я дал тебе слово, как рыцарь и человек чести. — Он говорил так, словно сам себе верил, и ей с трудом удалось удержаться от того, чтобы не рассмеяться вслух. Владычица Колхов бросила на своего властелина свой самый чарующий взор.

— Мои сыновья тоже люди чести, — сказала она. — Разве за все дни этой осады пытались они хотя бы раз воспользоваться военными машинами, которые сравняли бы этот замок с землей?

Родриго через силу признал, что она права.

— И все-таки, что дает тебе уверенность, что они не сделают тебя своей заложницей, раз уж ты оказалась у них в руках?

— Заложницей? С какой целью? Чтобы захватить замок? — Она позаботилась, чтобы ее лицо выражало одну только нежность к ее господину, чтоб не было и намека на снисходительность. — Замок нужен им лишь потому, что он служит мне укрытием. Если я стану их пленницей, цель будет достигнута.

— И ты умрешь.

Для него это действительно важно? — подумала она. — Или это новое представление, разыгрываемое ради удовольствия этих солдат, его свидетелей? Или — и она понимала, что это правда — или он всего-навсего боится моей смерти, потому что знает, что ему без меня не удержать замок?

Она помнила время, когда замок был только ее, когда она распоряжалась им по праву опеки. Его подлинный владелец и главный строитель давно исчез. Даже имя его сделалось не более чем шепотом в ее памяти. Она отказывалась об этом думать. Ей хотелось быть счастливой. Как тогда, после разрыва с Ясоном, как и теперь, она не способна спокойно принимать то, что все ее возлюбленные, все до одного, покидают ее ради соперника. Будь то ясонова сучка-царевна или эгеев байстрюк Тезей, явившийся к отцу, ответ Медеи оказывался неизменным. И жалким.

На этот раз соперник у нее прекрасней любой женщины и сильнее любого сына. На этот раз новую любовь ее возлюбленного не облечешь в пылающую шерсть и не предложишь ей чашу с отравой. Разве можно отравить Реку? Река востребовала его — не откровенно и безжалостно, как смерть, быть может, но более коварно: песней сирены о странствиях, обещаниями приключений, открытий, загадок… Вода всегда поет скитальцам. Но, прежде чем удалиться, он оставил ей замок, наказав беречь, и поведал, как удержать его от тысячи Родриго.

А когда Родриго встал у ворот со своим войском из оборванных наемников и прихлебателей, я отдала ему замок — а себе оставила только знание, как его удержать. Уж если меня зовут колхидской ведьмой, я вполне могу приберечь для себя столь скромную чародейскую хитрость, а? О, Медея, и как тебе не наскучит пускать разбойников в свою постель? О чем я думала? И кто для меня, по правде признаться, Родриго; чем я его сделала? Или это способ наказать неверного возлюбленного за то, что покинул меня? Второй Ясон? Вторая попытка.

Вторая попытка.

— Господин мой, — сказала она, стараясь ничем себя не выдать. — Допустим, я умру. Я могла бы уже умереть множество раз. Войска моих сыновей снабжены оружием, которое не различает целей. Стрелы не спрашивают имен. Ты думаешь, я никогда не предвидела подобную случайность? Я обо всем позаботилась, уверяю тебя. Поступить иначе…

— Означало бы не оправдать доверия, которое оказал тебе владелец замка. Знаю. — Родриго совершил непроизвольное движение, поглаживая не отросшую здесь, в Мире Реки, бороду. Медея ни с того, ни с сего спросила себя, а впрямь ли эта растительность на подбородке прибавляла ему привлекательности в те дни, когда он ею обладал.

Этого я о нем не знаю, — подумала она. — И этого я о нем не желаю знать. И все-таки мы двое кое в чем поразительно схожи. Мы оба прикованы к преданиям о нас.

— Да, — ровно сказала Медея. — Владелец этого замка много раз говорил мне, сколько замыслов ему пришлось задействовать, сколько источников строительных материалов пришлось исчерпать, сколько простой и тяжелой работы пришлось вложить, чтобы здесь поднялся замок. — Она бросила взгляд на запертые ворота. Песнь Реки слышалась даже через створки из железного дерева. — Я поступила бы дурно, если бы, следуя прихоти, развеяла прахом все его труды.

— Значит, ты понимаешь, почему я запрещаю тебе идти.

— Он цеплялся за свое решение упорней, чем травы Долины Реки — за почву. — Пусть даже ты хозяйка этой твердыни, порой долг хорошего слуги — призвать хозяина увидеть свои ошибки.

Она вложила ладонь в ладонь Родриго, ощутила, как груба его кожа и замечталась, вопреки себе, о том, что загрубелые от соли и солнца руки Ясона не стали бы так сурово скрести ее плоть. И все же она принудила свои губы нежно улыбнуться.

— Когда-то, Родриго, как давно, для нас больше не может иметь значения, когда-то ты служил лучшему господину, чем я. Ты верно ему служил, даже когда твои враги побудили его перемениться к тебе и отправить тебя в изгнание. Я слышала от твоих людей, какой неколебимой оставалась твоя любовь к тому твоему господину все годы несправедливого изгнания.

— Люди, которые за мной идут, слишком хорошо знакомы с преданием, и слишком плохо со мной, — заметил Родриго. — Я служил моему королю Альфонсо, как и любой добрый рыцарь. Я принес ему присягу. Первая моя клятва верности была дана его брату Санчо, который прежде него властвовал в Кастилии и пал от руки убийцы. — Он бросил на Медею взгляд, от которого ей сделалось тревожно. — Я знал, что Альфонсо не был полностью свободен от подозрений в пролитии крови брата, но доказательства отсутствовали, а страна нуждалась в короле. И я дал клятву верности моему новому властелину вместе со всеми остальными рыцарями Кастилии. Я сдержал слово. И любовь здесь ни при чем.

И никакой любви…

Она почувствовала, что ее улыбка затвердевает, точно высохший мед.

— Итак, мы согласны, ты и я, что верность слову важнее, чем любовь. Я тоже дала слово. Я пообещала сберечь и сохранить этот замок. Так я и сделаю. — Она отступила от ворот, знаком предложив ему следовать за собой.

Позднее, когда главные ворота замка закрылись за ней, Владычица Колхиды поправила на плечах легкий плащ Иссы и с блаженством вдохнула воздух свободы. Перед ней в сумерках лежала равнина, а позади равнины, среди палаток вражеского лагеря, ее ждали сыновья. Ее сыновья… И никто другой.

Медея прикоснулась к груди, где был спрятан кинжал. Его, конечно же, найдут, и отберут у нее, прежде чем она хотя бы вступит в палатку своих детей. Они что-то заподозрят, если она не придет, неся смерть.

И пусть подозревают, им все равно ничего не узнать.

Кинжал у нее на груди был в действительности дар для ее сыновей — такой превосходный стальной клинок, такая редкость! В конце концов, это их дар мне — ее кровь во второй раз, — подумала она. — Кинжал — самое меньшее, чем я могу их отблагодарить. Подлинная смерть, которую она несла, таилась в ином месте — в изящных шпильках, удерживающих ее волосы. Они не были остры, нет, иначе их непременно сочтут оружием и заберут у нее — лишь округлые, невинные, на вид украшения на концах стерженьков, были в действительности затычками, а в полой сердцевине каждой шпильки… яд. До чего поразительно, что она, которую миф объявил владеющей тайнами тысячи ядов, оказалась в мире, где отравы не существовало. (Даже одеяние из шерсти и огня, которое она послала Креусе, едва ли было отравлено, если отбросить выдумки. Она пошла к той суке со свежей кровью своих детей на руках, безумная для каждого часового, который страшился богов. А следовательно — святая. Она изрекла пророчество, или то, что ей удалось заставить звучать как бред — и они провели ее к царевне, ибо гремящие слова даже самому тупому из стражей худо-бедно давали понять, что она произносит речи, касающиеся грядущей радости их царственной госпожи. А затем, когда Креуса, точно обалдевшая корова, пялилась на безумицу-северянку, как просто оказалось обратить исступленный пророческий танец в орудие смерти).

Все, что я соткала — это узоры, бегущие вперед и назад по сучкиному чертогу. Все, что сделала — танец с бормотанием самой дикой невнятицы, но с именами Креусы и Ясона, раздающимися достаточно часто, чтобы эта молокососка не решилась приказать стражам остановить меня или заткнуть мне рот. Кровь на моих руках тоже оказалась кстати. Хотела бы я знать, я только думала об этом, или действительно лица моих умерщвленных малышей изгнали в ночную тьму мою душу? Так трудно понять, оглядываясь назад, где заканчиваются домыслы и начинается правда жизни. И притом — чья правда?

Так я плясала, воспользовавшись своим безумием, истинным или притворным, как прикрытием, которое поможет мне оглядеться и найти в ее чертоге то, что принесет ей смерть. Если не останется ничего другого, я пообещала себе вырвать клинок у одного из стражей, хотя я и заплачу за это жизнью на месте. А все оказалось легче легкого. Она любила, чтобы ее чертог был ярко освещен, эта царевна. Чаши с горящим маслом стояли на высоких бронзовых стеблях, точно огненные цветы, по всему чертогу. Я улучила минутку, схватила две из них и опрокинула на эту дурищу. И пока масло пропитывало ее шерстяное свадебное одеяние, а пламя весело взбегало по нему, я бросилась прочь. Стражи были слишком оглушены воплями — сухая промасленная шерсть так хорошо горит — чтобы меня преследовать. Их всех одолело их собственное безумие, то, которое позже сберегло их головы на плечах, когда весть об их роковом промахе дошла до царя.

«О, повелитель, нас не в чем винить! Прибыл сверток с великолепным свадебным одеянием, даром для твоей царственной дочери. Она немедленно надела его в восхищении, и ее немедленно пожрал огонь, с помощью колдовства вплетенный в шерсть черной ведьмой из Колхиды».

Медея рассмеялась про себя и погладила шпильки в волосах, точно верных охотничьих псов. Скоро их пустят по следу. Это стоило ей дней и недель отчаянных одиноких усилий на грани истинного безумия, но она своего добилась: она брала ежедневную порцию жвачки грез из своего грааля, пережевывала, заглатывая как можно меньше слюны, и сплевывала в подставленный сосуд. Когда накопилось достаточно, она тщательно проварила все это на огне, и получила малую долю поистине жуткого зелья.

В замке была граальная рабыня, которая однажды пронеслась по замку, вопя и неистовствуя, точно взбесившийся лев. Родриго, не выносивший жвачки грез, следил, чтобы его самые доверенные порученцы обшаривали все Граали, изымая дьявольское зелье (но грааль Владычицы? О, нет, нет, кто осмелился бы?). А рабыня получила только то, что ей скупо уделила хозяйская рука. Следовательно, она действительно обезумела. Иначе с чего бы она схватила ножи бросилась на самого Родриго? Именно это сказал Родриго, когда вытирал кровь девушки со своего меча. Именно тогда Владычица Колхиды поняла, что изготовленный ею из жвачки грез яд действует.

И он одолеет тебя, Креуса.

Она пересекла равнину без происшествий. Как она и ожидала, ее остановил передовой дозор ее сыновей. «Я Медея», — все, что требовалось сказать. Ее немедленно препроводили к ним, лишь после самой краткой задержки. Кинжал, как ее уверяли, будет возвращен ей перед уходом.

Если они намерены позволить мне уйти, — подумала она, когда страж придержал для нее завесу входа в палатку. Дайте мне только снова увидеть морду этой девки, дайте мне во второй раз убить ее, и я умру счастливая.

Палатка была огромная, ярко расписанная, окруженная воинами в отличной одежде и броне, с превосходным оружием. Она ощутила странный прилив гордости за сыновей, ставших столь могущественными людьми. Они восседали в креслах из резного дуба, вроде тех, который лучше всего помнили, на шеях и на руках у них сверкало серебро. Вопреки себе, она обнаружила, что к ее глазам подступают слезы. Так вот что такое — встретиться лицом к лицу с тем, что могло бы быть!

Старший поднялся, чтобы приветствовать ее. Лицо его было непроницаемо. В нем нет порочности Ясона! — подумала она, изучая темные волосы и ровные глаза цвета грозовых туч. А поглядев на младшего, подивилась, насколько Иолай — образ своего проклятого отца, и почувствовала, что ее сердце рвется ему навстречу.

— Добро пожаловать, мать, — сказал Эсон без малейшего намека на издевку в голосе. — Не хочешь присесть? — И указал на кресло, которое освободил. Других сидений здесь не было.

— Я лучше постою, — ответила она.

— Да, именно стоящей я тебя лучше всего помню. — Эсон отвернулся от нее и опять сел на свое место. Между ним и его братом стоял маленький столик, где ждали чаши с вином. Эсон взял одну и добавил. — С ножом в руках. Ты помнишь, Иолай?

Тот мотнул золотыми кудрями. Она увидела, как дрогнули широкие плечи ее младшенького. Он плакал? Она шагнула к нему, но малыши-призраки потянули ее за полу и не дали подойти к живому мальчику.

Ее саму поразил хрип в ее голосе, когда она произнесла:

— Вам следует знать, что я пришла сюда тайно. И должна снова быть в замке, прежде чем откроются Граали для ужина. Если нет, мой военачальник придет к выводу, что вы убили меня, и возобновит войну.

— Войну? — Как странно знаком голос ее Эсона! — Это не война.

Скажи это мертвым, — подумала она. А вслух заметила:

— Тогда что это? Такая трата усилий. Зачем? Просто, чтобы увидеть меня?

— А почему бы нет? — Ее собственный апломб, это легкое поднятие брови. — После того, как мы с Иолаем выросли, нас стало занимать, а есть ли ты или отец среди воскрешенных душ? Наши поиски начались много ранее, чем мне хотелось бы думать, и оказались лишь наполовину успешными. Если только… Может, ты знаешь, где его искать?

— Нет, — это слово просыпалось пылью. — Если бы знала, то лишила бы вас удовольствия его прикончить.

— Ты думаешь, мы хотим этого? Иолай, тебе платить! Я поставил на то, что она все взвешивает на своих весах! — Эсон поставил чашу, потянулся через стол и дружески стукнул брата кулаком по руке. Брат сидел, как прежде: отвернувшись и уперев взгляд в дальний конец палатки. Старший снова поглядел на мать и сказал:

— Добрые менее чем добры к убийцам родичей, матушка. — Смерил ее взглядом. — Или так говорят мифы. Нам всего лишь хотелось поговорить с тобой, хотя бы чтобы узнать, как ты избежала змеиных бичей, которые они, как известно, назначили тем, кто пролил родную кровь.

— Вы простите меня, если я вам не поверю, — отозвалась она. — Но знайте, что вы можете поверить мне со всей определенностью, если я вам скажу, что стоит вам отнять жизнь у меня, Родриго отнимет у нее.

— У нее? — мгновенное замешательство всколыхнуло холодное море эсоновых глаз, затем в них вспыхнуло понимание. — А, ты имеешь в виду нашу няню? Вне сомнений, ты оставила ее заложницей. Это была твоя мысль?

Владычица Колхиды кивнула.

— Иначе он не позволил бы мне идти. А получив ваше послание, я не могла не явиться.

У Эсона скривился рот, и это лишь с натяжкой можно было бы назвать улыбкой. Он обратился к брату.

— Иолай, забудь, что ты мне должен. Мы квиты. Я думал, она ни за что не проглотит наживку. — И сказал ей: — Я не так хорошо все помню, как надеялся. Мне казалось, что ты хитрее, матушка. Правда вижу, ты все еще винишь других за свои прихоти. Он не позволил бы уйти? Как если бы ты была рождена не для того, чтобы поступать по-своему!

Она открыла рот, чтобы прокричать: «Что вы можете знать обо мне?» Более чем две тысячи лет спустя слова были слишком знакомы: «Я поступила так с вами, мои малыши, не потому что я хотела, а потому что меня вынудил ваш отец! Что вы можете знать об изгнании? Отняв у вас жизнь, я облегчила вам участь. И нет здесь моей вины».

Медея плотно сжала губы и вновь овладела собой. Двойные шпильки в волосах — вот обещание, которое ее поддерживало.

— Значит, то была ложь, ловушка. Креусы здесь нет. Теперь, полагаю, вы меня убьете, и Родриго расправится с госпожой Иссой. Это для вас ничего не значит. Вы побились об заклад и выиграли.

— Мы бились об заклад, — согласился Эсон, — но мы ничего не выиграли, а лишь потеряли тебя. — Он налил еще вина и опять плюхнулся на сиденье. — Скажи ей, Иолай. Тебя до сих пор мучают жуткие сны. Ты ей большим обязан.

Золотая голова не шевельнулась, но Медея услышала, как заговорил ее младший. Голос у него был тихим и нежным, неуловимым, как весенняя тучка.

— Мы не солгали. Мы не утверждали, что Креуса здесь. Ты это лишь предположила. Не следует нас упрекать за то, что ты так поняла наше послание.

— Что? — Ярость всколыхнулась в ее груди. Провели! Провели! Кое-кто заплатит кровью!

— Вы лжете мне сейчас, утверждая, будто не солгали. А что еще я могла бы подумать, когда ваши слова были так ясны — огонь в шерсти?

— Ты подумала: это соперница. Та, что угрожает отнять мужчину, который тебе… для тебя… — его голос пресекло рыдание, — так дорог. Дороже всего на свете.

— Ты несешь чушь, — вскипела Медея и прошлась по палатке. — Ох уж, эти загадки! Если вы имеете в виду вашего отца, его здесь нет. Я никогда не видела его и ничего о нем не слышала в этом мире. Если имеется в виду истинный владелец замка, он тоже неведомо где, и моя ревность к нему не пролетит и пяти бросков копья от этой палатки.

— А ты воспламенила бы саму Реку, чтобы выжечь рану, которая нанесена твоему честолюбию, верно, матушка? — язвительные слова Эсона задели глубоко. — Мы не имели в виду ни того, ни другого.

— Остается Родриго. — И гнев ее мгновенно иссяк. Она почувствовала изнурение. — Тогда вы ошибаетесь, утверждая, что он мне дорог. Я его никогда не любила.

— Что общего имеет любовь с тем, как дорого ты что-либо ценишь — это выше того, что ты любишь, к чему истинно привязана? — Голос Иолая, как теперь казалось, доносился издалека. — Ты достаточно часто твердила, что любила нас.

— Ээт, — Эсон стал загибать палец при каждом имени.

— Ясон, Эгей, все возлюбленные, которых ты заводила после него до дня своей смерти, все возлюбленные, появившиеся после Дня Воскрешения, строитель замка, Родриго… Сколь многих из них ты любила? По-настоящему любила? Или то были всего лишь твердые тела, необходимые, чтобы придавать форму плащу всепожирающего пламени по имени Медея?

— Вы безумны, — она просто устанавливала, но не обвиняла. — Вы оба не в своем уме.

Эсон покачал головой.

— Мы знаем, что такое безумие. Мы много раз сталкивались с ним после твоего кровавого часа. Дети быстро учатся. Мы уже тогда усвоили, как его распознавать. Дети также смекалистые звереныши. Мы усвоили, что безумие — более верное оружие, чем самый острый клинок.

— Что ты этим…?

— О, сама знаешь, такова правда, матушка. Разве не твое собственное безумие привело тебя сюда на поиски соперницы? — Он рассмеялся. — Сюда!

— А теперь возвращайся в замок. — Иолай повернулся к ней лицом, и холодная ненависть в его глазах ударила ее по сердцу, словно молот. — Она Там. И ждет. Сделай с ней все, что тебе вздумается — все, что сможешь. Но если тебе пришлось просить у него дозволений покинуть твою собственную крепость, как ты думаешь, позволит ли он тебе нанести ущерб его законной жене?

Ее губы шевельнулись, но она не смогла исторгнуть слова. Теперь оба сына наблюдали за ней, жадно и сурово, точно ястреб, готовый броситься на добычу. Она знала, что ее боль не тронула их; имело значение лишь то, что они видят: ей больно. С усилием, которое ей прежде ни разу не доводилось затрачивать, она смогла наконец произнести:

— Химена?

— Ты знаешь, как здесь могут меняться имена, — сказал Эсон.

И она поняла. Исса… Точно шипение, точно звук, который возникает, когда чешуйки земной змеи трутся о камень, прежде чем змея заползет в свою нору.

— Заложница, которую ты так легко и с такой охотой оставила. — Эсон улыбался. — Цена твоего прихода сюда, и этой поразительной встречи родных.

— Соперница, которой ты так боялась. Она была с ним наедине все это время, дольше, чем ты здесь с нами. — Руки Иолая дрожали, точно у старика. Они сомкнулись вокруг его чаши с вином, и он пил, пока дрожь не унялась. Пальцы, более длинные и точеные, чем у Ясона, смахнули густо-красную каплю с губы. — Каково себя чувствуешь, когда тебе в горло входит нож… матушка?

Она не помнила, как покинула палатку, как отыскала дорогу обратно по равнине. Она только и знала, что кто-то, безусловно, вернул ей ее кинжал, потому что чувствовала сбоку его вес.

Звезды ярко осветили ее тропу, но она бежала во тьме. Не было слез, которые затуманили бы ее зрение, но все же местность по обе стороны от ее стучащих оземь ног расплылась. Казалось, даже трава, распрямляющаяся позади, насмешливо шепчется, даже могучий голос Реки звучит в ее ушах злобно и ехидно. Во время бега шпильки выбились из прически. Одна упала и потерялась, но другую она цепко схватила и прижала к груди, точно святыню, укрыв ее у самого сердца.

— Отворите! — крикнула она, колотя в ворота из железного дерева. — Отворите быстрее!

Один из ее людей откликнулся, поднял засов и впустил ее. Та крохотная часть ее мозга, которую не охватил огонь, неуместно поразилась, а как она должна выглядеть в его глазах, чтобы его лицо настолько побелело от ужаса. Она сжала кулаки и потребовала, чтобы к ней привели заложницу.

Другие солдаты подошли поближе, чтобы расслышать ее неистовые приказы. За все время службы ей и Сиду они никогда еще не видели ее такой. И ничто иное, как этот круг молчаливых перепуганных глаз, наконец, привело ее в чувство. Она понизила голос и провела рукой по волосам.

— Простите меня, — сказала она спокойней, и все же, не утратив властности. — Там, откуда я явилась… Как они обошлись со мной… — она знала, что эти мужчины скорее поддержат беспомощную женщину, нежели одержимую, и поспешила приноровиться к их представлениям. — Я узнала нечто, касательно заложницы, которую наши недруги так ловко подсунули нам; это измена. Доблестный Родриго должен услышать обо всем сразу, и только из моих уст. Но сперва мне нужно ее увидеть.

— Владычица, твое желание будет исполнено, — отозвался один из ее собственных людей. — Но измена? Заложница пальцем не шевельнула против нашей крепости или наших людей с тех пор, как ты отбыла…

— Чистое везение. Если аспид скользит мимо твоей босой ноги, не стоит предполагать, будто все прочие змеи в дальнейшем будут столь же учтивы. Она не рассчитывала, что я так скоро вернусь. Она думала, что у нее есть время для осуществления ее замысла.

Он по-солдатски белозубо улыбнулся.

— Сейчас она узнает, что времени нет. — Его рука сомкнулась на рукояти короткого меча. — Я приведу господина Родриго. Он в оружейной, проверяет наше оружие. Он пожелает, чтобы ему доверили честь предать смерти эту змею.

— Нет, — настойчиво заявила она. — Ни слова ему, пока я не увижу. Моя беседа с нашими врагами дала мне больше, нежели они рассчитывали. Они плотно плетут свою паутину, ложь за ложью, и порой то там, то тут дозволяют проглянуть правде. Было бы грехом казнить заложницу, если то, что они мне поведали о ней, окажется лишь очередным враньем, какова бы ни была его цель. — Ее неистовые глаза не отпускали его, когда она добавила. — В награду за всю вашу верную службу и послушание, я бы хотела избавить вас от пролития невинной крови.

Они знают миф обо мне лучше, чем меня саму, — подумала она, наблюдая за кругом этих сильных мужчин, отпрянувших при ее словах. — Я привыкла думать, что в этом нет ничего хорошего; теперь понимаю, что заблуждалась. Когда я заговариваю об ужасе, неизбежном при пролитии невинной крови, они дрожат лишь потому, что эти слова выходят из моих уст. Это власть. А власть вызывает повиновение. Невинная кровь… увидеть моих мальчиков — и тех скользких на язык воителей, которыми они стали, кто бы отныне подумал о них, как о невинных?

Она дала воинам понять, что Родриго не должен пока что узнать о ее возвращении. Пока утром не откроются Граали, пусть он верит, что она все еще в стане врагов. Стражи, которые уже видели ее, дали слово чести, что сохранят тайну. (Родриго обратил честь в государственную монету внутри замковых стен. Она молча поблагодарила его за эту столь полезную ей глупую выходку). Лишь один из воинов повел ее в помещение, где оставалась заложница. И ее там не было. Лицо стража сделалось предательски алым, когда Медея потребовала ответить, где эта тварь. Ему даже не потребовалось вымолвить хоть слово.

Опочивальня Родриго находилась в покое бывшего хозяина. Родриго не было там, но была женщина. Она раскрыла рот и натянула одеяло на маленький пухлый подбородок, когда вступила Медея.

Владычица Колхов порыскала по спальне взглядом. Графин вина стоял на буфете под развешанным на стене любимым острым оружием Родриго, но Медея вспомнила, что эта стерва не выносит вина. Она обернулась к своему человеку:

— Принеси чаю. — Он исчез в один миг, не задав ни вопроса и затворив за собой дверь.

Некоторые время обе женщины не занимались ничем, а лишь удерживали друг дружку в бледных чашах своих глаз. Затем Медея спросила:

— Он уже знает, кто ты в действительности?

Исса покачала головой. Ее золотисто-рыжие волосы, теперь распущенные, падали, тонкие и прямые, чуть ниже плеч.

— Я не собиралась… Он был таким… Я не могла защититься… Никогда раньше я…

— Прекрати болтать. Меня бы не взволновало, если бы ты трахнулась с половиной наших парней. — Она с удовольствием подметила мелкую дрожь, пробежавшую по телу Иссы. — А, но как он поразится, когда узнает, с кем возлежал нынче ночью!

— Ты… знаешь? — (Медея кивнула). — И тебе все равно?

— О, мне не все равно, госпожа! Очень даже не все равно. Но все не так, как тебе представляется. Мы не обменивались клятвами любви, он и я, так что я бы назвала его свободным. Ведь именно клятва могущественнее всего, а?

— О, да! — Исса расслабилась, и даже улыбнулась. — Клятва — это все, — сказала она, и как раз тихонько отворилась дверь, и вошел Медеин человек с чаем.

Подбросить яд оказалось нетрудно. Госпожа Исса ничего не заметила, занятая одеванием и приведением в порядок скудных волос. Медея выдернула затычку из полого стерженька, спрятанного на груди, и ловко опрокинула содержимое в чашку соперницы перед тем, как разлить чай. Исса глядела на стену, где висело оружие Родриго, и ее глаза сверкали. Вес кинжала у пояса успокаивал.

«Надеюсь, ее демоны толкнут ее туда,» — думала Медея.

— Это было бы совершенством. Что бы Родриго ни рассказывал мне о своей жене, он ни разу не упоминал, чтобы она владела оружием. А я, с другой стороны… Да, пусть схватит меч! И кто после этого назовет меня лгуньей, когда я сожмусь в крохотный, орошенный слезами комочек, повторяя, что действовала только ради самозащиты?

В комнате стояло лишь одно кресло. Медея заняла его, предоставив сопернице угнездиться на краешке кровати. Они прихлебывали чай и беседовали о Родриго: как он неотразим, как он ни разу ни от одной женщины не услышал «нет». Довольно скоро Владычица Колхов с удовольствием подметила набегающий в плоских голубых глазах тонкий туман. Еще немного… Нужен только булавочный укол, чтобы ее демоны вырвались на свет.

— Мне его для тебя не жалко, — промолвила Медея. — Если честно, то дарю его тебе.

— Даришь? — женщина заморгала. — Точно земельный надел… Как собственность. Нам было обещано… Но он… — остальное пропало в невнятном бормотании.

— Разумеется, дарю. Видишь ли, это мой замок, а не его, и даже я лишь держу замок по доверенности. Однажды тот, кто распоряжается в этом замке, станет распоряжаться и руслом Реки ниже его.

— Он сказал… сказал, что замок будет наш, — глаза Иссы метнулись из стороны в сторону. — Он пообещал. Лишь тогда…

Все лучше и лучше. Владычица Колхиды с трудом подавила победный клич. Он пообещал ей замок, вот как? До чего похоже на него, дарить то, чем он не владеет. Возможно, у нарушенного обещания достаточно острый край, чтобы направить ее туда, куда мне надо.

И она сказала своей намеченной жертве:

— Мне нужна рука Родриго, чтобы помогать удерживать замок, но все остальное в нем — твое. А все, чего я прошу в обмен — это использовать то влияние, какое у тебя есть, чтобы он и впредь оставался послушным вассалом. Я не против уступить его тебе, — солгала она. — Но не уступлю этот замок ему.

— Жар… Какой жар… — Исса начала колыхаться, стирая со лба несуществующий пот вялыми белыми ладошками.

— Где он? Это только сплетни. Замок наш. Он сказал, что наш! — Ее блуждающий взгляд вперился в Медею и стал пронзительным. Водянистые голубые глаза сверкали, полыхали, горели исступленным холодом. Она вскочила с постели. — И теперь замок достанется ей?

— Да, ей, — откликнулась Медея, подавшись вперед в кресле. Она с радостью наблюдала, как в глазах этой ледышки пляшут демоны. О, почувствуй, как жажда убийства вздымается в тебе, Химена! Пусть твоя мышиная душонка поверит, будто ты в силах со мной тягаться! Или ты не видишь эти мечи на стене? Не слышишь, как холодный металл поет твое имя? Представь себе, как сладостно было бы обагрить один из них моей кровью. Попытайся подняться против меня, дрянь. Только попытайся.

— Она его никогда не уступит. Я не уступлю. Он не твой, и никогда твоим не был, что бы ни пообещал Родриго — но замок мой. Ты понимаешь? Мой.

Стенания ледышки возросли до отчаянного воя.

— О, матушка! — вскричала она, вся во власти дурмана.

— Матушка, да как ты могла такое допустить? — Она ринулась к стене с оружием, сорвала оттуда короткий меч и, развернувшись, налетела на не торжествующую больше Владычицу. Медея сорвалась с кресла как раз перед тем, как по нему ударил клинок. Ну и сила! — подумала она. — Даже чтобы удержать такой маленький клинок, сила ее рук… Я-то думала, она схватит меч и замахает им кое-как, и тогда я… Второй рубящий удар попал совсем близко и отсек кусок ткани ее одеяния. Она кинулась по полу на четвереньках, точно крыса, отчаянно желая оказаться как можно дальше отсюда.

— Это все ты виновата, Эбби! — взвизгнула соперница, вздымая над головой меч. — Он ни за что не нарушил бы обещание, которое дал мне, если бы не ради тебя! Жадная свинья!

Медея проворно откатилась в сторону, чтобы избежать удара сверху вниз. И тут же почувствовала, как теплая влага растекается от плеча. Оказывается, она была недостаточно быстра. Она выхватила кинжал, желая хотя бы взглянуть в лицо демонам, которых призвала.

Дверь спальни распахнулась.

— Что такое? — прогремел голос Родриго. Медее удалось заметить мертвое тело своего верного солдата, распростертое снаружи, за дверью, прежде чем рыжая фурия набросилась на великана-рыцаря, вопя:

— Я любила тебя, а ты нарушил обещание! Ты отдал его ей! О, как я любила тебя!

Родриго потянулся за своим мечом. Медея не больше одной секунды упивалась надеждой на то, что сейчас осуществится ее план, и Химена падет от клинка Родриго. Кастильская тяжелая сталь даже не покинула ножен, прежде чем короткий меч врезался в шею Сида, и брызнула алая кровь. Рыцарь опрокинулся, и одержимая прыгнула на него сверху, рубя его по голове, хотя ясно было, что он уже мертв.

Владычица Колхиды почувствовала, что у нее распухают глаза от впитанного ими ужаса, пока украдкой подбиралась к двери.

Рука схватила ее за полу и неистово дернула назад. Медея таращилась в голубые глаза, где не было ничего, кроме крови.

— Здесь есть и твоя вина, — провыла Химена, дыша тяжко, словно зверь. — Я бы никогда не убила их, если бы не оказалась покинутой.

Боги… Что я вижу? Ее слова… — Медея не могла шевельнуться, пригвожденная к месту духом из своего мифа. Она осторожно коснулась своего лица, в трансе, наполовину ожидая, что пальцы трогают черты Ясона.

— Я никогда… Кто… За кого ты меня принимаешь? — спросила она.

Теперь слезы ручьем катились из глаз рыжей.

— Это твоя вина, твоя! Если бы ты не умерла, он никогда бы не женился на ней: на этой толстой пошлой Эбби, нашей мачехе. Эмма сказала, что нам не нужна мачеха. Он обещал оставить нам ферму, а потом решил оставить ей и переписал завещание. Как будто она и так недостаточно получила, свинья! Эмма говорила мне, ты всегда учила ее, что обещание — дело святое, его дают перед лицом Бога. А он и так уже нарушил немало обещаний. Ради спасения его души, я не могла бы позволить ему новое вероломство. Я бы ни за что не совершила подобного, будь у меня выбор. Я любила моего отца! О, матушка, матушка, зачем ты нас покинула?

Кем бы ни было это одержимое демонами сознание, у Медеи вдруг возникло ужасное подозрение, кем оно не является. И все же требовалось спросить.

— Хи… Химена?

Сверкнул грозный взгляд.

— Как ты меня назвала?

Отлично. Теперь — новая попытка. Порой чье-то настоящее имя способно разрушить власть самого жуткого безумия и развеять дурман.

— Исса?

Хриплый смех.

— И ты не можешь правильно произнести Лизбет, в твоем возрасте, матушка? Ты лопочешь, как ребенок! Так или иначе, он всегда называл меня Лиззи. — Голова ее наклонилась, точно у готового к нападению быка. Она подступила к Владычице Колхов на шаг, еще на шаг. — Меня пытались обвинять в их смерти, там, в суде, но это была ложь. Вот почему им так и не удалось меня приговорить. Одному Богу ведомо, на ком действительно вина. — Еще шаг. Клинок взлетает, словно звонкая трель. — И ты тоже.

Мысленно Медея призвала черную колесницу, запряженную драконами, которой наградили ее мифы. А перед глазами видела только меч. Слова Иолая отдались в ее ушах: «Мы не солгали. Мы не утверждали, что Креуса здесь. Ты это лишь предположила». Она увидела лица обоих, когда они еще были маленькими, отраженные в крови Родриго у края лезвия.

Ее кровоточащее плечо негодующе заныло. Она устала от вторых попыток. Ее руки раскинулись. Она обняла все, чем была в действительности, позволив вымыслам соскользнуть, точно слишком тяжелому плащу.

— Вина за их смерть — на мне, — сказала она впервые за обе свои жизни, и склонила голову, чтобы принять удар меча.