Опытный генерал Джордж С. Пэттон оглядел свои войска и улыбнулся; возможно, не все они американцы, но довольно славная компания, тем не менее — даже чокнутые римляне и сирийцы. Он знал, где остановиться.

Когда он впервые пробудился в этом мире, миль эдак на двести выше по течению, окруженный всеми этими треклятыми немцами и уроженцами Азии, кто бишь они там — повсюду оказалось полным-полно нацистов и бывших нацистов, он даже подумал, что он в аду. Он бы помог всем и каждому организоваться, но, когда он огляделся как следует и увидел всех этих людей, которые умерли примерно в то же время и в тех краях, что и он — на развалинах гитлеровского Рейха, он понял вдруг, что они в любую минуту могут заметить, что генерал Джордж С. Пэттон, Ирландия, командующий Третьей Армией США, главный навозный жук оккупационной армии союзников, больше не располагает армией, которая его поддержит.

И пусть он был там самым жалким сукиным сыном — или нет, несмотря на свою репутацию — он был только один, а их несколько десятков. Азиаты не в счет, поскольку никто из них не знал ни слова ни по-английски, ни по-немецки, ни на латыни, ни на любом другом языке, о котором имели хоть какое-то представление он или немцы. Главное — разница между ним и фрицами.

И тогда он объявил, что отправится ненадолго в разведку и подался вниз по течению с граалишком в лапе, и все тащился, ища местечко получше.

Когда он нашел, наконец, ребят, чесавших по-английски, это оказались американцы — то что надо — но из будущего, из начала 1980-х, и смахивали они на букет анютиных глазок. Ими помыкали сирийцы первого века, и он поразился, как американцы — американцы! — могли такое допустить. Он подумал, не поднять ли их на восстание.

Затем он познакомился с предводителем сирийцев.

Он по-прежнему настаивал на кое-каких переменах, и американце поддержали его, и вот теперь он здесь. Эти ребятки выглядели как анютины глазки, но теперь, окидывая взглядом армию, которой он командовал, он чувствовал себя довольным. Из ребяток кое-что вышло.

Они смотрели на него и ждали. Он заговорил:

— Кое-кто из вас, глядя, как я стою здесь, точно важная шишка, наверняка думает: «Почему я должен позволить, чтобы меня кокнули ради этого типа или ради императора?»

— Он сделал выразительную паузу и проорал: — Да ничего вы не должны! Ни я, ни император не хотим, чтобы вас кокнули ради нас или ради кого-то еще. Никто никогда не выигрывал войну, померев. Войну можно выиграть, заставив окочуриться сукиных сынов на другой стороне! — Несколько солдат улыбнулось, но большинство было слишком на взводе; и они просто пялились на него, как прежде. — Возможно, кое-кто из вас думает: «Эге, если меня укокошат, невелика беда, проснусь где-нибудь в другом местечке, и делов», — продолжал Пэттон. — И если вы рассуждаете подобным образом, вас и укокошат, потому что вы тогда не будете биться так свирепо, как можете, и вы не увидите угрожающее вам копьецо или дубинку, пока не станет слишком поздно. И что же, — спросите вы. — Он выступил вперед, на край помоста, и закричал им. — Вот что я вам скажу! Вы здесь хорошо устроились, парни! Я видел, что творится вверх по течению отсюда. Стоит вам пуститься по Скоростному Шоссе Покойников, и вы рискуете вляпаться в говно где угодно на этой чертовой Реке! Вы можете оказаться в граальном рабстве у какой-нибудь гоп-шараги, похуже той, за которую мы сражаемся; можете стать пленниками у пещерных жителей, которые отрубят вам копыта, чтобы вы не драпанули, а не то еще, чего доброго, с вас заживо спустит шкуру какой-нибудь варвар-извращенец… Здесь вам лафа, поверьте мне! Возможно, Новый Рим — не лучшее из чертовых поселений на всей этой сраной Реке, но лучшее, какое я видел за пятнадцать лет после того, как все мы продрали тут глаза, голые, точно слизняки. Не будь это так, я бы сюда не завербовался и не был бы готов вести ораву добрых американских ребяток в бой, вроде нынешнего. Очень даже неплохо, что эти ублюдки по другую сторону стены хотят ее взять, и наша задача позаботиться о том, чтобы у них ни хрена не вышло! Так что завтра, когда мы выступим, вы будете драться не за меня и не за императора, нет, вы будете драться за хорошую житуху для вас самих!

И прозвучало нестройное «Ура!»

— Итак, все вы должны выйти и — кровь из носу, а чтобы угробили тех ублюдков, а сами не вздумали помирать за вашу страну!

Теперь «ура» вышло погромче и подружнее, и Пэттон махнул солдатам рукой. А те завопили, взмахивая копьями. Пэттон отступил, улыбаясь и делая ручкой, после чего спустился с помоста.

Внизу ждал вестник с белым жезлом, что означало государственное дело.

— Что такое? — спросил Пэттон. Он говорил по-английски. Привычка.

— Император желает видеть тебя, генерал, — сказал вестник на том же языке, отдавая честь.

— Как, прямо сейчас?

— Да, генерал.

— Зачем?

— Не знаю, генерал; возможно, он желает обсудить завтрашний бой.

— Дерьмо, — пробурчал Пэттон. — Мы с этим уже покончили.

— Я передал послание, генерал; какой ответ мне надлежит сообщить императору?

Пэттон размышлял приблизительно три секунды, затем передернул плечами и рявкнул:

— К черту. Я иду с тобой.

Двадцать минут спустя, посланец поскребся о входную завесу шатра из драконьей кожи, в то время как часовые по обе стороны приветствовали Пэттона. Вестник скользнул в сторону, и Пэттон вступил в шатер.

— Аве, цезарь император, — произнес он, совершив рукой нечто, являвшееся поразительным компромиссом между тем, как он отдавал честь на Земле, и древнеримским приветствием, здесь преобладавшим. Он не проорал слова так, как подобало бы истинному римлянину, но нассать ему на это было; он ведь не римлянин, собственно, он — американец и второй человек здесь.

— Привет, Джордж, — сказал Германик Цезарь, император Нового Рима по-английски из-за своего столика. — У тебя похабный выговор.

— Угу, согласен… — У Пэттона не было настроения продолжать прямо сейчас старый спор — не теперь, когда надо готовиться вести ребят в бой. Свыше десяти лет император брюзжал на его произношение, стоило ему хоть словечко вякнуть по-латыни; Пэттон брал свое, поправляя Германика по части грамматики. Может быть, Германик и законно унаследовал престол, но изъяснялся он до сих пор, как солдат. А Пэттон, возможно, и был солдатом, но учил латынь по отличным ученикам, где в качестве образца преподносились речи Цицерона и его преподаватели были нетерпимы к вульгаризмам. К несчастью, в тех учебниках давался мертвый язык, поэтому у Пэттона был жуткий акцент; как утверждал Германик, его латынь звучала, точно собачий лай. А, поскольку больше половины местного населения происходило из США двадцатого века, Пэттону, по правде, начхать было, что его латынь не в порядке; здесь все говорили либо по-английски, либо на этом кретиническом эсперанто, где грамматика еще более ублюдочная, нежели в солдатской латыни императора. Германику эсперанто пришлось вполне по вкусу, Пэттон его не выносил.

— Что тебе нужно, Мэнни? — спросил Пэттон по-английски.

— Закрой завесу и присядь, — сказал Германик, указывая на складной походный табурет.

Генерал повиновался.

— Выпей.

Пэттон заколебался, и все же принял деревянную кружищу виски.

— Пришло посольство от Пяти Мудрецов, — сообщил ему Германик. — Они прибыли вверх по Реке несколько часов назад.

Пэттон фыркнул.

— Поздновато, не правда ли?

— Может, и нет, — ответил Германик. — Они хотят сдаться.

— О, ради Бога… — на миг Пэттон слишком завелся, чтобы говорить. Германик сидел и наблюдал, как его лучший полководец переваривает этот невкусный кусок, и наконец заливает его виски.

— Лады, Мэнни, — сказал наконец Пэттон. — Я знаю, придется их принять — но просто, во избежание спора, скажи мне, что случится, если мы их не примем, а просто пойдем на приступ, как намечено?

— Прежде всего, тогда многие будут убиты, — ответил Германик. — Возможно, в том числе — и ты.

— И тогда захлопаю гляделками в миллионе миль вниз по течению, — вздохнул Пэттон, протягивая кружку, чтобы ее наполнили по новой. Германик сделал ему одолжение и подхватил свою кружищу.

— Возможно, ты не сможешь поступить умнее, если твои люди узнают, что ты отказался принять сдачу, — сказал он.

— Солдаты не любят драться ни за что. Особенно ваш брат американец.

— Они вовсе не мои братья, они… — Он осекся. Сорок лет — не такая уж большая разница. Он оставил эту тему и спросил. — Мудрецы стали бы сражаться?

Германик сделал движение раскрытой рукой — римский аналог пожимания плечами.

— Говорят, что нет. Что, — скорее, приняли бы яд и взорвали свою столицу, чем пережили бы позор сокрушительного поражения.

— И ты им веришь?

— Не вполне. Я не знаю, на что они способны.

— Думаешь, они искренне хотят сдаться?

Германик вздохнул.

— Думаю, да, — ответил он.

— Каковы условия?

— Примерно, как ты ожидаешь. Мы можем занять земли Пяти Мудрецов, рабы отходят к нам, захотим — освободим… — он неуверенно умолк.

— Освободим, — сказал Пэттон. — Ты мою позицию знаешь, Мэнни.

Германик кивнул и выпил.

— Никаких репараций, никаких судов за военные преступления, никаких пыток; у всех Мудрецов есть право на уход в изгнание. Ничего фантастического; они знают, что побиты, и просто хотят спасти шкуру.

— Мы бы их в любом случае не стали пытать, — уточнил Пэттон.

— Им это знать неоткуда. Кроме того, этим могли бы заняться их бывшие подданные, если бы мы позволили.

Пэттон выпил и спросил:

— Что ты сказал послам?

— Что сообщу им свое решение утром.

Пэттон вздохнул.

— Значит, похоже, я командую чертовой оккупационной армией. — Он потягивал виски, затем добавил. — Опять.

— Так складывается, Джордж.

— У, черт, вот ведь привязалось… — Он опрокинул в горло остатки питья и вновь протянул кружку. Германик любезно налил ему по новой. С мгновение оба сидели и молча размышляли. Затем Пэттон спросил:

— Ты этим удовлетворен, Мэнни?

— Чем? — переспросил Германик. — Сдачей или жизнью в целом?

— Да всем сразу.

Германику не пришлось долго раздумывать.

— Ничуть, — сказал он.

— Я тоже, — признался Пэттон. И, промолчав несколько секунд, заметил. — Хотя, казалось бы, мы должны быть довольны. В смысле, мы получаем все, что нам нужно. — Он указал на императорский грааль. — Нам просто все дают трижды в день.

— Однако, это не то, чего мы хотим, — уточнил Германик.

— Нет, не то, — согласился Пэттон, хлопаясь спиной об один из шестов, поддерживающих шатер. Затем поднял глаза. — Так чего ты такого хочешь, чего не получил, Мэнни?

— Мне нужен Рим, — незамедлительно ответил Германик. — Настоящий Рим. Тот самый, которого меня лишили эти мошенники — мой дядя и сукин сын Пизон, когда подбили мою жену меня отравить.

Пэттон кивнул.

— Но ты хотя бы здесь сколотил империю, — заметил он.

— Если можно назвать империей тысячу стадий речного берега с грейлстоунами и хижинами, где мне приходится отвечать перед избранным сенатом, — ответил Германик. — Да что это за империя, если она меньше сотни стадий в ширину?

— Тебе лучше, чем мне, — пробормотал Пэттон.

— А что такое? — спросил Германик. — Тебе-то что нужно?

— Что мне нужно, — ответил генерал, — так это, черт возьми, настоящая война. Такая, которой что-то достигается.

— Мы чего-то достигаем. Мы расширяем империю.

— О, да. Но я не об этом. Разумеется, мы освобождаем людей, помогает им начать славную веселую жизнь, хотя не так уж много требуется для этого сделать, поскольку Граали обеспечивают все насущные нужды. Но мы никогда не освободим все, поскольку эта чертова Река непомерно длинна, и нет способа сколотить здесь действительно большую империю, и, если сперва это выглядело как вызов, то теперь мы достаточно велики, чтобы никто не хотел с нами схлестываться. Мы показываемся на пороге, и все, у кого правительство хуже нашего, просто сдаются, дабы избежать бойни. — Он фыркнул. — Либо так, либо их всех перебьют. И не потому, что мы такие блистательные чертовы вояки, а просто, потому что численное превосходство — двенадцать к одному.

Германик пораскинул мозгами.

— Это только предложение, — сказал он наконец, — и, надеюсь, ты не станешь его даже рассматривать, но, может быть, тебе следовало бы отплыть подальше вниз по течению, и начать где-нибудь заново, если ты хочешь войны, которую не выиграешь наверняка.

Пэттон прорычал.

— Да не в том дело, что в любой войне обеспечена победа, или — не совсем в том. Просто они ограничены. Мне нужна такая, в которой я мог бы сделать что-то новое. Такая, где враг по-настоящему сопротивляется, да, но, чтобы, одновременно, меня не ограничивал треклятый десятимильный фронт с этой долбаной Рекой посередке. — Он снова осушил кружку. — Не больно-то много можно сделать на такой местности, — посетовал он. — А солдаты… Ну, бойцы-то они ого-го, но ни брони, ни артиллерии, ни чертовых лошаденок для конницы, самое лучшее, что можно выдумать — это наши дурацкие повозки и гренадеры, а все прочие, знай себе, топают с копьями и секирами, металлов, видишь ли, ни хрена — ну, можно так воевать, а?

— Как уж выходит, — сказал Германик. — У тебя хотя бы есть гранаты. Впрочем, у меня их не было, когда я шел на Арминио.

— На Арминия, — машинально поправил его Пэттон. — И перед тобой лежали леса и поля, ты мог двинуться в обход, мог ударить во фланг, в тыл… А здесь мы деремся, точно в каком-то дурацком поливальном шланге.

— Мы его звали Арминио, — настаивал на своем Германик. — Интересно, куда его занесло.

Пэттон пожал плечами.

— Вероятно, он оказал бы сопротивление не лучше, чем эти проклятущие китаезы или кто-либо еще, кого мы смахнули.

— О, не знаю. Он был вояка что надо, этот Арминио, не какой-нибудь надсмотрщик за рабами. Тебе бы он даже понравился.

Пэттон хмыкнул. Оба уже неплохо набрались, и в случае с Пэттоном это означало, что его речь станет делаться чем дальше, тем невнятней.

— Хотел бы я, чтобы он заправлял в следующей стране вверх по Реке — может, он бы нам дал настоящий бой.

— Что же, он хотя бы не сдался, едва заслышал бы твое имя, как поступил этот ублюдок Вальдхейм.

— Да, черт, ни при чем тут мое имя, — пробурчал Пэттон. — Просто он понимал, что мы превосходим его численностью и орудиями, и что мы не собираемся просто перекувырнуться и сыграть в ящик. И что половина его солдат дезертировала бы и перебежала бы к нам. У нас тут слишком легкая житуха, Мэнни.

— Что бы там ни было, я должен теперь выслушать его в Сенате. О, если бы он дрался, тогда мы могли бы его убить. Или был бы я и впрямь император и не обращал бы внимания на Сенат.

Пэттон кивнул.

— Итак, тебя обосрали, потому что тебе не удалось стать императором, — сказал он.

— А этому моему придурку-сыну удалось, — напомнил ему Германик. — Император Сапожок. Эх, не стоило нам так его называть. А я еще думал, что дядюшка Тиберий опозорил нашу семью — да по сравнению с моим родным сыном он — совершенный пример римской добродетели!

— Тебе не удалось сделать из парнишки человека.

— Из меня вышел бы император получше, это точно!

— А из меня вышел бы президент что надо, если бы мой джип не перевернулся.

— Если бы тебя еще выбрали. Мне-то хоть об этом не приходилось беспокоиться, — и Германик скорчил рожу. — Я правлю теперь, благодаря твоим землякам, но я не правил в Риме.

— Велика важность, — заметил Пэттон. — Пока что ни у кого не хватает духу идти против тебя. В смысле, по-настоящему.

— Пока нет, — мрачно согласился Германик. — Думаю, Вальдхейм наводит переправу.

Пэттон пьяно улыбнулся.

— Может, мне следовало бы взбунтоваться, — предложил он.

— О, заткнись, Джордж, этого еще не хватало! — отмахнулся Германик. — Что за манера губить дружбу. Кроме того, я думал, тебе нужен настоящий бой, а не словесные перепалки.

— Тогда, может быть, мне следовало бы вызвать тебя на поединок, — не унимался Пэттон. — Вооружились бы копьями и щитами и стыкнулись бы, а победитель получил бы империю.

— Это, вероятно, вызвало бы гражданскую войну, — ответил Германик.

— Ну, и что из того, черт возьми? — Пэттон заводился все больше. — Может, это как раз то, что нам надо!

Германик завозился на табурете, поразмыслил и покачал головой.

— Нет, Джордж. Большинству жителей Нового Рима не нужны неприятности. Если мы затеем войну, они просто уберут нас обоих. Мэгги не Планкина, но она, вероятно, столь же охотно отравит меня, если я учиню что-либо подобное. А когда нас не станет, они, скорее всего, изберут Вальдхейма.

— Угу, ты прав, — признал Пэттон и откинулся назад.

— Мне жаль тебя, Джордж. Ты такой же драчун, каким был Фламма.

Пэттон незряче заморгал.

— Кто-кто?

— Фламма, — повторил Германик. — Был такой гладиатор. — Он произнес это слово, скорее на латинский, нежели на английский лад. — Ему четырежды предлагали свободу и возможность покинуть арену. Он всякий раз отказывался.

— Глэдиэйтор, — задумчиво проговорил Пэттон, произнеся это слово на английский лад.

— Гладиатор, — повторил Германик, как требуется на латыни. — Тебе знакомо это слово, не так ли?

— Конечно, я знаю это треклятое словцо, Мэнни! — Пэттон выпрямился. — Оно что на латыни, что по-английски. Я просто думал об этом.

— О чем здесь думать-то?

— А вот о чем, — сказал Пэттон, аккуратно ставя свою пустую кружищу на императорский столик. — Почему у нас их нет?

Германик хмуро воззрился на него.

— Потому что у нас нет рабов, Джордж. Ты и твои приятели-американцы об этом позаботились.

— Но, Мэнни, — сказал Пэттон, — нам и не нужны рабы. Здесь. Если отбросить чокнутых, кроме Фламмы, свободным людям не хотелось идти в гладиаторы, потому что их убивают. Но мы в мире Реки, здесь помрешь, хлоп — и вот уже шустришь где-то в другом месте. И если кто тебя убьет — это не проблема. Черт, да это место могло быть стать классной Вальгаллой — дерись хоть весь день, а погибнешь — ну так что, встанешь на другое утро!

— Где-нибудь далеко.

— Что же, проигравший всегда что-то теряет.

— Если задействовать добровольцев, мы их всех довольно скоро изведем.

— А мы кликнем клич вверх и вниз по Реке. Все, кто хочет драться, идите к нам, сюда.

Германик задумался. И наконец сказал:

— Мне нужно выработать условия сдачи, а тебе предстоит надзирать за оккупацией. Но мне здорово не хватает Игр. Это было бы не так, как в Риме, но возможно…

* * *

Постройка арены шла куда быстрее, чем ожидал Германик; очевидно, многие добрые граждане Нового Рима успели соскучиться не меньше, чем они с Пэттоном. Инаугурационные Игры, которые открывались футбольным матчем, состоялись лишь пять месяцев спустя после того, как Земли Пяти Мудрецов капитулировали и добавили империи несколько тысяч человек, большей частью китайцев эпохи Мин.

После футбола (Красные побили Зеленых со счетом 28:7), начались гладиаторские бои, и Германик почти плакал, глядя на знакомое зрелище. Оружие было больше из камня и дерева, чем железное, но все остальное — точь-в-точь, как он помнил.

Точнее, почти все остальное. Благодаря американцам, новоримляне не так подавали знаки, и настаивали на использовании своих дурацкий вверх-вниз большой палец. Но все было достаточно похоже.

И в Играх участвовал Джордж Пэттон с мечом, у которого была каменная кромка, а против него вышел громадный африканец с сетью, сплетенной из травы и бамбуковым трезубцем; естественно, Пэттон предпочел роль секутора, то есть преследователя, в то время как преимущество было на стороне ретиария, или человека с сетью.

Германик наблюдал за ними с любопытством — но и с унынием. Пэттон переоценил себя. Африканец поверг его в течение нескольких минут; и обязан был посмотреть на императорскую ложу, дожидаясь знака — но он был новичком, как и все они, и здорово распалился; он не медля всадил трезубец в горло Пэттону.

Затем он вспомнил об императоре и поглядел на него довольно-таки по-овечьи.

Пэттон заморгал и сел.

Его грааль был рядом, равно как и груда одежды, а утреннее солнце обрызгало вершины гор.

Очевидно, он умер. Но все-таки, это было… Он стал искать нужное слово.

— Доброе утро, — сказал кто-то на эсперанто.

Пэттон поднял глаза и обнаружил, что его приветствует комитет из трех мужчин и женщины; один из мужчин. — северный европеец, остальные — типичные азиаты.

— Ты в стране, которую мы называем Шамбалло, — сказал европеец. — Тебе нечего бояться; мы мирные люди и не держим рабов.

Повезло.

— Рад слышать, — отозвался Пэттон. Встал на ноги и огляделся. Деревья, чертовски знакомая Река, грейлстоуны…

Вот забавно-то. Да, хоть его и убили, но все-таки, он всласть позабавился. Он так не веселился с тех пор, как сдались нацисты.

Он вспомнил, как ему вдалбливали, что благородные римляне были отчасти звери, и это подтверждают их игры на арене. Может быть. Может быть, и он — зверь, раз уж он так жаждет драки — но все-таки ведь это потеха, и никто по-настоящему не пострадал. Он утратил Новый Рим, но вот он здесь, целый и невредимый.

Вот уж впрямь Вальгалла. Он бился и пал одной потехи ради, и встал опять. И ему захотелось того же самого по новой.

— Так, — сказал он, поднявшись, — и чем у вас тут можно позабавиться?