После нескольких дней запоя и затем целых суток угрюмого возвращения к трезвому бытию, Якову хотелось теперь, в это ясное утро, побыть одному, а не с Еленой, под глазом которой чернеет свежий синяк — его работа. Хотелось пробыть этот день не дома, а где-нибудь на реке, в безлюдье.

Самое лучшее — сразу приняться за дело, которое не успел завершить в начале недели перед запоем. Проверить сети в Щучьей курье: небось там и рыба давно прокисла за эти четыре чертовы дня. Пора побывать и на Острой Грудушке, где с прошлой недели стоит петля на большого зверя. А то и поставить путанку в нерестилище под Каменной Осыпью, порадовать душу свеженькой голкой…

Ишь, дел накопилось сколько. А все из-за этой проклятой водки. И все потому, что она достается даром: клиенты привозят. Хочешь не хочешь, а пей. Не складывать же ее в погребах, как рыбу?

Но все, как нарочно, валилось сегодня из вялых рук. И делать надо, и силы на дело нет. Завалиться бы на весь этот день, отлежаться.

Да и лежать мочи нет, надо что-нибудь делать…

Он — в который уже раз — тяжело спустился к реке, к обсыхавшей на гальке замызганной, облепленной чешуей старой лодке, и некоторое время тупо смотрел на сверкающий под солнцем широкий и длинный плес. Прозрачные струи бежали, переплетаясь и всплескиваясь, или закручивались воронками там, где дно не давало простора ровному бегу, — то ли камень лежал на песчаном дне, то ли песчаную грядку намело там течение за ночь, чтобы потом, под вечер, перенести ее на другое донное место. И эта издавна знакомая картина вечно бегущей куда-то, всегда разной, неостановимой, как жизнь, реки — завораживала, радовала, успокаивала душу.

«Чего еще человеку надо? Денег побольше, добра полный дом да бабу послаще! — привычно подумал мужик с угрюмой усмешкой, издеваясь над невольной размягченностью, которая всякий раз возникала здесь, возле с детства родной реки с ее удивительной, никогда не надоедающей красотой. — Об чем тут еще-то думать? Пора приступать к делам. На них нынче дня не хватит…»

Но не успел он шагнуть в подхваченную течением, повернувшуюся кормой к берегу, моторку, как его по-звериному чуткое ухо вдруг уловило знакомый звук: сверху, со стороны совхоза, куда давно уже переселились глыбухинцы в поисках лучшей жизни, шла чья-то лодка. Она шла бойко, как видно, послушная сильной, верной руке.

По прямой до нее отсюда было всего километров пять-шесть, а водой — едва ли не впятеро больше: капризная в этих местах Ком-ю прорыла среди болотистой, мрачной тайги десятки извилистых поворотов и петель. Река то плавно огибала длинно вытянувшиеся к воде травянистые или заросшие мелкой елью, осинками да березами мысы и закоски низинного правого берега, то ударялась в крутые каменистые осыпи левого берега и, шипя, взбивая желтую пену, откатывалась в глубокие омута, на кремнистые перекаты, и все бежала, бежала дальше на север.

Лодка шла теперь по этим капризным петлям и поворотам. По изменяющейся силе звука можно было легко догадаться, что сейчас, например, она быстро движется вдоль широкой излучины прямо на север; теперь — повернула круто на юг: гул мотора как бы бессильно гаснет. А вот минует Васькинский перекат. Теперь опять выходит на луговую излуку…

— Чья же это? — настороженно спросила Елена, бросив щенка и выйдя из калитки на берег. — Вроде не к часу.

Мужик не ответил.

Моторки заядлых любителей рыбной ловли, живущих теперь в совхозе, но время от времени спускающихся сюда по старой памяти, он изучил хорошо. Узнавал их по звуку едва ли не за полчаса до того, как чья-либо лодка вынырнет наконец из-за верхнего мыса на ровный глыбухинский плес. А этой моторки что-то не узнавал: и знакома, и нет.

Может, плывет кто-то случайный? Или кто из начальства? Бывает: в авиаотряде заняты все вертолеты, а милиции или инспектору рыбнадзора надо чего-нибудь в этих краях позарез, подъехал в поезде до совхоза, взял там моторку — и чешет теперь сюда…

«Но только навряд ли, — решил мужик. И привычно прикинул: — если даже кто-то и из начальства, беды не будет. Здесь все в порядке. Надежно укрыты в разных местах мешки и бочки с добром. Невод висит на сушилах вполне законно: ловить им на плесе разрешено, согласно договору с потребсоюзом. В ямах, где нерестует семужка-голка, верно, нельзя. Так в ямах сеть ставишь ночью, а утром чуть свет снимаешь. В тот час тебя видят одни лишь звезды, да и то не каждая, — с ленивой усмешкой подумал Яков. — Днем мы с Еленой ни-ни. Днем, конечно, сети тоже стоят, но как полагается по закону: в тихих заводях да курьях, где кроме щуки, окуня и сороги нет ничего. Тут беспокоиться не о чем. Да и навряд ли это начальство. Вернее всего — туристы, теперь их везде полно. Зубастые, волосатые да голодные, что те волки. «Дед, угости рыбешкой». И не какой-нибудь белой, а хариусом и семгой. На дармовое их много. А ты, вон, попробуй сам. Особо в такой нерестовой реке, где ловля голки запрещена…»

— Похоже, какие-то проходные туристы, — ответил он бабе, нетерпеливо топчущейся на берегу у калитки. — С поезда возле совхоза слезли, лодку спустили… а то и прямо с верховьев на этой лодке идут до самой Печоры. Хотя, конечно, может, кто и другой.

…Мотор между тем гудел напористо, ровно. Виктор до института работал в совхозе подручным механика, понимал и любил машины, поэтому все, что касалось техники в семье Адриана, он содержал в отличном порядке. Беспокоиться за него домашним не приходилось. Полулежа теперь на удобно сложенных в лодке вещах, дед Онисим тайком любовался ладной фигурой внука, его по-мальчишески свежим розовощеким лицом, всем настороженно-уверенным видом, ловкостью и осмысленностью каждого движения, вызванного изменчивым течением реки. «Парень в меня, — довольный думал старик. И даже не то, что уж твердо думал, а как-то, вернее, сладостно размечтался, всем существом отдаваясь стремительному движению лодки в Глыбуху, в свою молодую жизнь, проведенную там. — Весь он в меня, особо когда я был в тех же самых летах. Ишь, как следит за рекой да как сноровисто готовится к каждому повороту. Ни дать ни взять генерал или маршал во время боя. На каждой шивере глушит, а то и приподнимает мотор, чтобы дно не помяло винт или же, не дай бог, не выбило шпонку. В Ком-ю это запросто. Чуть зазевался — останешься без винта. Другое дело — возле Глыбухи: там омутов и широких плесов побольше, — семужьи места…»

От совхоза до самой Глыбухи река бежала в тайге прихотливо, не без труда продираясь среди еще зеленых кустарниковых зарослей, похожих на высокие острова, мимо возникающих то тут, то там сосновых и еловых крепей на левом возвышенным берегу, мимо зеленомошников правого низкого берега с его чернолесьем, болотинами да мшарами, с ощутимо набиравшим силу влажным теплом ядреного утра.

Дед смотрел на что-то мурлыкавшего под нос внука, на движущееся перед глазами лесное великолепие с не сходящей с сухоньких губ улыбкой: «Ой, хорошо! Больно уж лепо! Лучше и не бывает!»

Утро размаривало, и он постепенно стянул с себя плащ, потом расстегнул телогрейку, снял шапку и сапоги. В связанных Настей шерстяных носках, плотно обернутых суконными портянками, было тепло и без сапог, а встречный ветер так хорошо теребил на макушке редкие волосенки, что хоть закрой глаза и вздремни…

Так он и сделал: как только совхозные места остались позади, а кружение берегов утомило, он прикрыл глаза и заснул.

Река между тем все чаще как бы вдруг натыкалась в тайге на преграды, делала резкие повороты, крутые петли, напористо огибала струей то каменистые срывы левого берега, то сырые дебри правобережья. Казалось, чем дальше на север, к устью, тем чаще и все заметнее река пугалась того, что ждет ее впереди, в таежном глухом безлюдье. Стремительно отваливая от возникавших перед ней препятствий, она нередко свертывалась почти законченной петлей, но в последний момент как бы одумывалась, преодолевала испуг — и еще быстрее рвалась вперед, чтобы через десяток метров опять отшатнуться, сделать петлю и вновь вслед за этим рвануться на север, к тундре, в сторону океана.

Дед спал минут пятьдесят. Вернее — не спал, а дремал, все время слыша то громче, то тише заливистый гул мотора, чувствуя каждым боком движения лодки между капризными берегами. Но и эта короткая дремота все-таки освежила его, прибавила что-то к радости, с которой он начал этот счастливый солнечный день еще у сына, в совхозной квартире. Плыви-плыви, лодка. Крутитесь, лесистые берега…

— Смотри, старый, не очень-то раздевайся! — строго прикрикнул Виктор, заметив, что дед проснулся. — Охлынет тебя, загнешься.

— Ништо!

Сквозь гул мотора внук не расслышал сказанное дедом, но понял, и еще строже велел:

— Это сейчас тебе кажется, что ничто. А как сляжешь один на один в Глыбухе, где и помочь будет некому, тогда небось будет очень уж что. Так что лучше давай оденься. Одень, говорю, сапоги да шапку!

Старик покорно сунул шапку на голову, натянул сапоги: и этак тоже неплохо. Можно и так, раз Витенька велит. И пусть. Главное — мы на воле. Эно какие предивные тут места. А скоро уж и Глыбуха.

— Небось ты думаешь, что Долбановы заждались тебя, все глаза проглядели, ждавши? — будто угадав мысли деда, насмешливо крикнул Виктор, не переставая, однако, внимательно приглядываться к реке. — Самый желанный гость! Только как бы они тебя от радости в речке не утопили. Оба — как псы. Что сам, что тетка Елена.

Дед сердито отмахнулся тонкой ладошкой:

— Типун тебе на язык! Сам, знать, такой, потому и других язвишь. Лучше вперед гляди, а то напорешься днищем на камень или корягу.

— Пешком дотопаем, если что. Отсюда до твоей деревни рукой подать!

И верно: еще поворот, за ним опять поворот, потом кремнистая крутизна. Даже на картах это красивое место отмечено ясным кружком. И название месту есть: Каменная осыпь. Однако людского селенья с таким названьем здесь нет и не было никогда. Зато под самой каменной кручей — омут, длинный песчано-каменный желоб, издавна известное семужье нерестилище. В таком знаменитом месте хочется задержаться, наладить спиннинг и подцепить на блесну заветную рыбину килограмма на три-четыре…

Парень невольно покосился на связку невзрачных дедовых удочек, под которые он еще с вечера тайком подложил на случай и свой хорошо отлаженный спиннинг. Но хитрый дед догадался. Сердито погрозив тоненьким желтым пальцем, он крикнул:

— И не моги!

Виктор смутился:

— Ну, хоть одну. Чем в деревне обедать будем? Был я там прошлым летом разок, надеялся порыбалить, тогда и на этих Долбановых нагляделся: не угостят, не жди. А в реке хвоста язиного не подцепишь, все дядя Яков там выцедил подчистую. А тут, глядишь, подцепил бы.

— Я тебе подцеплю! И подумать не смей. Раз есть на нее запрет, тут уж, парень, крепись. Давай, давай, не задерживайся.

— Ну, дело твое. Только учти: будешь там сам по себе только с тем, что из дома взял. Яков с Еленой костей обсосанных не дадут. И на ночь дверь запирай, — добавил он привычным шутливом тоном. — Как бы черт не влез сдуру, не придушил.

— Эко, ляпнул! — Онисим сплюнул в шипящую за бортом струю. — Какому лешему я там нужен? Там, окромя мышей, чай, и нет никого.

— Тот же «глыбухинский леший» тебя и придушит.

— Тьфу! — дед сердито взмахнул ладошкой. — Незнамо что говоришь, пакостишь языком, зря соседей моих чернишь…

— Конечно, — добавил старик минуту спустя, когда Виктор перед шиверой заглушил и поднял мотор, — Яков с Еленой не ангелы. А все же таки город рыбой кормят, снабжают? Не по своей корысти, а по общей надобности в Глыбухе живут.

Виктор насмешливо протянул:

— Эв-ва! Как есть ты божье дитя. По-своему, по-святому всех судишь. Это Яков-то город кормит? Да он, а особенно тетка Елена, без выгоды и не плюнут! Жадина! Жабья душа.

— Ох, Витька, зря людей обижаешь, — укорил Онисим, хотя и доволен был тем, что внук после шиверы не пустил мотор, дал минутку плыть в тишине. — Не вышла тебе рыбалка летошный год в Глыбеху, вот ты на Якова и валишь. А их, кабы плана не выполняли, разве держали бы пятый год? Поменяли бы кем ни кем. Либо куда на другую речку послали. Однако оба покамест там. Значит, стараются, выполняют.

— Они-то стараются, это верно, — крикнул внук, опять запуская мотор. — Да только для города ли? Щучий хвост — городу, бочку красной — себе!

— А ну тя! — Старик отвернулся. — Мелешь незнамо что.