Я смотрел на лягушачье лицо, однако принадлежало оно мужчине с соседней кровати. Его переместили сюда пару дней назад, после того как вынесли тело предыдущего пациента. Этот человек выглядел достаточно дружелюбным, но меня по-прежнему трясло от кошмара, поэтому я отпрянул.

Человек улыбнулся. У него были широкие и желтые, но самые обычные зубы. В его глазах искрилось веселье, но без явного безумия.

— Легче, братишка, — произнес он. — Просто дурной сон. Он указал на себя и добавил:

— Меня зовут Захария.

Я кивнул и огляделся. Я по-прежнему находился в госпитале. Крылатые космические десантники по-прежнему сражались в своем постановочном сражении против орды орков особенно демонического вида. Люди, как и раньше, стонали, кричали и умирали. Я сумел сесть. Похоже, мне теперь хватало для этого сил, хотя я все еще чувствовал себя так, будто мышцы мои налиты водой.

— Просто дурной сон, — согласился я.

— Все мы их видим, — продолжил он. Его голос был приятным и музыкальным, с едва заметной картавостью, выдававшей гроссландца. Грязный белый халат, в который был одет Захария, ничем не выдавал его звание или происхождение.

— Не такие, как у меня, — сказал я, внезапно испытав к себе неимоверную жалость.

— Ты видишь призраков и демонов, — произнес он. — Ты бормотал о них во сне.

— Да, — сознался я.

— Ты видишь их, несущего хвори и всех его отпрысков? Крошечных тварей, которые катаются на облаках и трупах и сеют болезни по миру.

Я бросил на него косой, полный подозрения, взгляд.

— Я говорил о них во сне? — Я задался вопросом, о чем еще мог ненароком рассказать. Из-за некоторых тайн могли погибнуть люди. Включая меня самого.

Захария покачал головой:

— Я тоже их видел. У меня была траншейная горячка, и я видел их во снах. Я держал рот на замке, ибо тех немногих, кто о них говорил, казнил комиссар. Тут что-то происходит, чего простым людям знать не положено.

Я улыбнулся. Пусть он и был неотесанной деревенщиной из сельского мира, однако точно ткнул пальцем в проблему. Тут происходило что-то, чего всем нам знать не полагалось. Весь Империум был выстроен на фундаменте из умышленно погребенных тайн, и никто, кроме немногочисленных посвященных, не имел права говорить о них ни с кем, кроме как друг с другом. В свое время мне доводилось слышать обрывки подобных разговоров, что вели инквизиторы и лорды верховные командующие, ассасины и Адептус Астартес. Я не рад тому, что узнал, однако забыть этого не могу.

— И тебя не расстреляли, — сказал я, и Захария ухмыльнулся:

— Я подхватил траншейную горячку, и они сочли, что в этом нет необходимости. Меня бросили сюда. Отправили умирать.

— Это же госпиталь, — сказал я.

— А я что сказал? — Он вновь усмехнулся. Его улыбка была приятной, однако она лишь усилила мои подозрения.

Я его раньше никогда не видел, а он болтает со мной так, как будто я его давно потерянный брат.

— Во всяком случае, не я один видел эти сны, — продолжил он. — Как и ты. Я говорил с десятками людей с десятков фронтов, и они рассказывали схожие истории. Это знамения, вот что.

В том, как Захария произнес «знамения», чувствовалась странная убежденность. Он абсолютно верил в то, что говорил, однако в его холодных голубых глазах не было ни капли безумия.

— Это знамения. Тут что-то происходит. Что-то ужасное.

Я не сказал бы, что с ним не согласен, поэтому решил помалкивать и ждать, что еще он скажет. Если Захария заведет еретические речи, мне придется донести о нем Дрейку или кому-то из его приспешников. А может, он и был одним из таких приспешников, посланным сюда испытывать веру тех, кто ожидал смерти. Не спрашивайте, почему я так думал. Я был болен, я устал, я видел и слышал странные вещи.

Он продолжал говорить:

— Наши сны — не единственные знамения.

И вновь эта зловещая уверенность в приятном ровном голосе. Я не знаю, отчего слова Захарии звучали настолько убедительно, но эта непоколебимость будто заставляла поверить если не в сказанное, то в то, что говорящий считает их истинной правдой. Его высказывания свидетельствовали о некоей вере, ужасающей в своей простоте. Эта вера была сродни той, какой многие из нас верили в успех Крестового похода. Но в этом человеке она извратилась в полную свою противоположность.

— О чем ты? — спросил я, подстрекая его продолжать, поскольку мне и в самом деле стало интересно.

— Ты слышал истории, — сказал Захария. Он огляделся, проверяя, не подслушивают ли нас, как будто даже здесь, в окружении умирающих, возможно, умирая и сам, подозревал, что за нами могут следить. И вполне вероятно, был прав. — Крестовый поход разваливается. Мы зашли слишком далеко и слишком быстро. Мы попали туда, где людям не следует быть. Мы видим то, что людям видеть не положено. Мы слишком удалились от Святой Терры и света Императора.

И вновь эта убежденность, уверенность фанатика, не ведающего сомнений. Он мог бы быть комиссаром, обращающимся к полку перед важным боем, или мучеником, готовящимся встретить свой рок на разложенном еретиками костре. Он попросту не мог быть неправ.

— Я побывал в парочке мест, прежде чем достичь Локи, — мы останавливались по пути на всех перевалочных пунктах, и я общался со многими людьми. Я люблю говорить, люблю слушать и слышал некоторые истории, от которых у тебя волосы дыбом встанут.

— Например?

— Например, о призрачных кораблях, которые вышли из варпа и уничтожили наши суда снабжения, поработили их экипажи и увезли предназначавшиеся нам припасы в свои демонические миры, где обитают еретики.

— Подобные истории — не редкость, — произнес я. — Я постоянно слышу их с тех пор, как впервые поднялся на звездолет больше тридцати лет назад.

— Знаю, — невозмутимо ответил Захария. — Но ответь мне, впервые ли ты веришь в то, что эти истории — правда?

И вновь отсутствие сомнений в голосе, только непоколебимая уверенность. Я должен ему верить. Странно, но он был прав. Конечно, в прошлом, в моменты сомнений и страха, во время путешествий меж звезд я вспоминал те старые истории. Каждый из нас вспоминал. Но миры Ореола стали первым местом, где я действительно начал считать их правдой, когда не находился на борту корабля.

Мужчина кивнул, словно прочел на моем лице подтверждение своей догадки. Захария продолжил, словно боец, решивший развить преимущество в схватке:

— Все генералы помышляют о мятеже, если уже открыто не восстали, как Рихтер. Чем еще это может быть, если не скверной этого злого места, проникшей в наши разумы? Иначе почему они бы стали плести заговоры и интриги против величайшего героя, которого знало человечество со времен Императора?

Он поднял руку и принялся поочередно загибать пальцы:

— Армии, целые имперские армии впали в ересь. Их генералы сочли себя богами среди людей, сатрапами старых злых сил. Их сокрушают и сокрушают, однако они восстают вновь. — Еще один загнутый палец. — Ты видел это здесь, на Локи.

— Наши армии рассыпаются. У людей нет боеприпасов. У техники нет топлива. Среди дальних звезд славные клерки Администратума плетут сговор против героев. — Он добрался до предпоследнего пальца.

— Мы встречаем все больше и больше монстров, все больше и больше странностей, и такие странности можно найти не только у наших врагов, но и среди нас, — закончил Захария.

Будто еще в экзальтации после своей речи, он снова присел на кровать. Я заметил, как он побледнел и в его глазах набухли капилляры. На его коже появились точки, что-то мне напоминавшие, и тут я понял, что он был очень болен.

— Настали времена дурных знамений, — сказал он, его голос начал затихать, в нем еще чувствовалась уверенность, однако тело больше не могло отвечать на волю фанатика. — Все закончится плохо.

Захария кивнул и упал в постель, словно заводная игрушка, у которой кончился заряд. Затем он плотнее завернулся в одеяло и окончательно замолк. Я чуть обернул голову, чтобы держать его в поле зрения, на секунду закрыл глаза и провалился в сон.

На следующее утро, проснувшись, я увидел рядом двух сестер-госпитальерок. Захария был накрыт белой простыней. Я чувствовал себя намного лучше, поэтому сел на кровати. Я опустил руку на плечо женщины, и та, встрепенувшись, обернулась ко мне, словно ощутив прикосновение покойника.

— Что случилось? — спросил я. — Что с Захарией?

— Он мертв, — ответила сестра. — Думаю, это и так ясно.

— Я говорил с ним ночью, — сказал я.

Женщина уставилась на меня. Ее лицо было бледным. Глаза поблескивали. Высоко на ее щеках виднелась пара цветных пятнышек.

— Это невозможно, — сказала она. — Он умер два дня назад. Нам лишь сейчас велели вынести тело.

Я просто смотрел на нее, не понимая, шутит ли она. Вскоре я понял, что нет, и больше ничего не стал говорить.

Я чувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы прогуляться по палате. Поблизости не оказалось никого, кто бы смог мне запретить. Я все еще хромал и испытывал незначительную слабость, а иногда краем глаза по-прежнему замечал мелких суетящихся демонов.

В палате было полно раненых солдат в окровавленных халатах. У некоторых не было ног. Кто-то непонимающими апатичными глазами разглядывал культи, оставшиеся на месте рук. Другие были слепы, с повязками на глазах. Многие лежали на кроватях, дыхание хрипло вырывалось у них из груди, в легких булькала мокрота. У них были бледная кожа и белые глаза. Все в палате постоянно напоминало мне о наступавших еретиках. Тут не хватало лишь звуков стрельбы, ибо все прочие звуки были мне до боли знакомыми.

По пути я размышлял о словах сестры и о том, что видел краем глаза. По-видимому, я восстановился не на все сто процентов, у меня все еще была горячка, по крайней мере приступы ее иногда возобновлялись.

Я оказался в большой палате с закопченным витражным окном. Я приблизился к нему и выглянул наружу. Внизу клубились темные облака промышленного газа, из которых ввысь тянулись исполинские трубы-башни, высокие, словно звездоскребы. В стенах некоторых из них горели окна. Вокруг построек вились дороги, позволяя наземным машинам возноситься еще выше, а между ними носились воздушные автомобили, перевозившие одному Императору известно что.

Облака внизу расступились, и подо мною открылся головокружительный вид на массивные поршни, работающие на крыше строения, размерами превосходящего звездолет. На вырывающиеся с ревом реки отходов. На большое колесо в стене здания, безостановочно крутящееся ради некоей неведомой цели. Я просто стоял и размышлял, пытаясь понять свои мысли и чувства.

Неужели мне приснился разговор с Захарией? Просто бредовый сон, сотканный моим воображением из обрывков подслушанных бесед, или я в самом деле общался с покойником? Неважно, кем был Захария. Во сне или наяву, он озвучил многое из того, что тревожило меня в текущем состоянии Империума и Крестового похода.

Я думал над этим весь долгий остаток полудня, а когда вернулся к кровати, меня уже дожидался Иван.

— Как самочувствие, сержант Лемюэль? — с насмешливой учтивостью справился Иван.

Я тяжело повалился на кровать, мельком заметив, что его искусственная рука в нескольких местах помята, а моторы ревут чуть громче обычного. Иван пристально посмотрел на меня настоящим и бионическим глазами. Это трюк не раз помогал ему во время карточных партий.

— Могло бы быть лучше, могло бы быть хуже, — уклончиво ответил я. — Тут мог бы быть Антон.

— Не дай ему это услышать. А если серьезно, когда ты лежал без сознания, он провел у твоей кровати больше времени, чем я.

— Сколько я проспал? — Меня разобрало любопытство.

— Почти неделю. Ты долго висел на краю. С дюжину раз медики думали, что потеряли тебя. Так мне говорили.

— Антон говорил, вы охраняете космический порт.

— Он сказал больше, чем следовало.

— Ты ведь его знаешь. Он не умеет хранить секреты.

— Больше никому не говори. Лорд верховный командующий не в духе. — Махариус был не из тех людей, что теряли самообладание. Он отлично умел скрывать чувства, неважно, как плохо шли дела. Или умел до недавних пор.

— Есть причина?

— Сколько угодно. Выбирай по вкусу.

— Из чего выбирать? — Я понял, куда клонит Иван: он собирался позволить выпытать у него интересующие меня сведения.

— Крестовый поход увяз на полудюжине фронтов.

— Такое уже случалось. Постепенно он наберет скорость.

— Конклав генералов планирует сместить его.

— Подчиненные всегда жаждут заполучить себе часть славы.

— Махариус считает, что их поддерживает Администратум.

Это были плохие новости. Махариус нажил множество влиятельных врагов среди чиновников, которые руководили Империумом. Это было практически неизбежно. Большую часть тех нескольких десятилетий он оставался самым могущественным человеком во всем разведанном космосе. И много кому такое положение дел не нравилось.

— Учитывая все то, что пошло наперекосяк, они вполне могут сместить его. Махариуса ждет корабль, чтоб доставить на Ахерон. Там генералы должны встретиться со своими сторонниками.

— Тогда он должен был отбыть еще давным-давно. На него вовсе не похоже оставлять брошенный вызов без внимания.

Иван тяжко вздохнул:

— На Локи до сих пор идут бои. Махариус по-прежнему повернут на том, чтобы одолеть Рихтера. Он не отдаст этот мир просто так.

— Судя по увиденному, у него может и не быть шанса.

— Только не говори это при нем, — предупредил Иван. — Он нетерпим к пораженческим настроям. Вот как он это зовет.

— Раньше правда не доставляла ему неудобств.

— Ну, теперь доставляет. И не говори, что тебя не предупреждали. — Интонацией Иван осторожно подчеркнул свои слова. Он хотел дать понять, что говорит всерьез.

Внезапно я почувствовал себя очень уставшим, и, должно быть, это проявилось на моем лице.

— Все изменилось, Лев, — сказал Иван. — Он уже не тот человек, которым был. Ты сам увидишь, когда поправишься.

— Не уверен, что хочу поправляться, если все так, как ты говоришь. — Мои слова были вздорными и ребяческими, и я это понимал. Однако ничего не мог с собой поделать. Я был болен, слаб, и постепенно меня начинал пробирать страх.

Чуть позже мне приснился еще один сон, и я принял его за явь. Я лежал в кровати, слушая кашли и крики, когда надо мной внезапно возникла сестра-госпитальерка. Ее лицо было очень знакомым. Это была Анна.

— Я видел тебя раньше, — произнес я.

Она загадочно улыбнулась.

— Не знаю, о чем ты, — ответила Анна.

— Я видел, как ты колола мне сыворотку.

— На Локи давно не осталось сывороток, — сказала Анна. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего.

Я знал, что она умела лгать с абсолютно искренним лицом — она не моргнула бы и глазом, а сердце ее не забилось бы ни на долю секунды быстрее. Тело Анны было перестроено, дабы сделать ее способной на эти и куда большие хитрости.

— Я знал, что это ты, — сказал я. Не знаю почему, но я был уверен в этом. В последнее время я не мог целиком полагаться на свои чувства.

— Как бы то ни было, — произнесла Анна, — я рада, что ты цел.

Ничего, более близкого к признанию, я бы и не сумел из нее выбить.

— Зачем ты здесь? — спросил я.

Могли ли ее послать, чтобы убить Рихтера? Ведь один ассасин смог бы справиться там, где не сумела целая армия. А генерал-отступник был первой целью в списке.

— Ты еще спрашиваешь? — сказала Анна, вытирая мне лоб.

Так она еще сильнее стала походить на госпитальерку, однако у меня все равно побежали мурашки по коже. Что-то между нами не позволяло ей лгать мне напрямую, а может, она просто хотела, чтобы так казалось. Никогда не был уверен на этот счет.

— Могла бы сказать, что пришла проведать меня, — ответил я.

— Так и есть. По крайней мере сегодня.

— Я рад, что ты здесь.

— Твои друзья частенько тебя навещают.

— И ты могла бы. Если бы захотела, они бы тебя не узнали.

— У меня были дела, Лев.

— После которых внезапно умирали люди?

— Я не только убиваю людей, — произнесла она. Могло показаться, будто я осуждаю ее, хотя я понятия не имел, почему ей следовало чувствовать себя уязвленной — Анна сожалела об убийствах не больше, чем кошка, ловящая мышей. — Я собираю сведения. Я сообщаю их.

— Так ты собирала сведения? — спросил я.

— Какой ты любопытный.

— Какой есть.

— Да. Я собирала сведения.

— И ты не расскажешь, что узнала.

— А что ты хочешь услышать?

Она уперлась в меня взглядом, и всего на мгновение я почувствовал, что могу спросить у нее что угодно и получу честный ответ. Мне показалось, будто в ее глазах появилось беззащитное выражение. Я посмотрел на нее в ответ, а затем мимолетная секунда прошла, и она вновь стала подозрительной ко всему и ко всем.

— Тебе здесь удобно? — поинтересовалась она.

Я окинул ироничным взглядом раненых и умирающих.

— Это лучше того, где я был раньше, — сказал я.

Анна склонила голову набок и очень пристально посмотрела на меня. Казалось, она услышала в моих словах нечто большее, чем я хотел донести.

— Ты напуган, — догадалась она. — На тебя это не похоже. В чем дело?

И я рассказал ей о своих снах. Рассказал про Захарию. Рассказал о том, что слышал. Рассказал о том, как начал сомневаться в собственном здравомыслии. Пока я говорил, Анна держала меня за руку, чтоб проходившим мимо людям казалось, будто она проверяет пульс.

В ответ на мои слова Анна то и дело кивала, как будто получая подтверждение тому, что и так знала. Это она умела. Возможно, она действительно знала. А может, таким образом подталкивала меня говорить дальше. Это определенно работало — я лепетал, будто мне ввели сыворотку правды. Только позже я стал подозревать, что, возможно, так оно и было.

Наконец я закончил говорить, и Анна предупредила:

— Никому об этом не рассказывай. Твой собеседник, Захария, если вы действительно говорили, был прав. Если об этом узнают не те люди, тебя могут убить.

— Дрейк, — произнес я.

Инквизитор мог читать чужие мысли.

— Сейчас он занят другими вопросами.

— Что в тех снах такого опасного? — Мне хотелось знать, и она вполне могла дать ответ, пусть спрашивать у нее и было глупостью.

— Мы зашли слишком далеко, — ответила Анна. — В место, пропитанное Хаосом. Он здесь очень силен. То, что рассказал тебе Захария, в сущности, правда.

— Хочешь сказать, нам следует свернуть Крестовый поход и убраться отсюда?

— Возможно, нам вообще не стоило сюда заходить, но теперь слишком поздно.

Легко говорить умные вещи опосля, подумал я, и, наверное, по выражению моего лица Анна догадалась о моих мыслях.

— Мы не знали, — призналась она. — Не знали до тех пор, пока не оказались здесь и не начали поступать доклады. Теперь мы знаем. Нужно отступать. Если нет, наши армии будут совращены, и мы не сумеем вернуться. Это уже начало происходить. Признаки видны всем, кто хочет их видеть. Рихтер поднял знамя восстания, и за ним во тьму последуют и другие.

— Ты думаешь, что Крестовый поход потерпит неудачу, а вместе с ним Махариус.

— Неважно, что думаю я, Лев, — сказала она. — Важно то, что думают верховные лорды Терры. Они отдают приказы и в конечном итоге решают, быть победе или поражению.

— Решают история и Император, — возразил я.

— Вера, Лев? Ты? В таком возрасте? Я всегда считала тебя циником. Здесь и сейчас это одно из твоих самых привлекательных качеств.

Я вспомнил слова Ивана.

— Думаешь, его сместят?

Я мог не говорить, о ком шла речь.

— Против Махариуса уже плели заговоры, — сказала Анна. — В прошлом все они терпели неудачи. Но рано или поздно, если их будет достаточно много, один увенчается успехом.

Я вспомнил про убийцу на поле боя, о том, как предупредил Махариуса, и поведал ей и об этом случае также.

— Думаешь, он не был еретиком?

— Он мог получить от них деньги, или его могли подкупить, или же он мог работать на кого-то другого, — ответила Анна.

— Убить его было нелегко, — сказал я.

Секунду она размышляла над моими словами, как будто снова и снова прокручивая их в голове. Если она что-то знала, то решила не рассказывать мне. Она встала с кровати.

— Будь осторожен, Лев, — сказала Анна. — Ты и твои друзья в центре большой паутины. То, что она расставлена не на вас, ничего не будет значить, когда пауки придут за добычей.

С этими словами Анна ушла. Не ступив и дюжины шагов, она растаяла среди людей. Было что-то необычное в ее походке, в ее движениях. Она просто исчезла в толпе, будто став невидимой.

Я остался лежать, все еще чувствуя на руке угасающее тепло от ее прикосновения и задаваясь вопросом, не померещилось ли мне и это также.