Приложение 107Д-5Ж.

Запись аудиоданных, обнаруженная среди обломков бункера № 207, башня Хамеля, Каладон, в которой содержится информация относительно возможности канонизации лорда верховного командующего Солара Махариуса и расследования дела о бывшем верховном инквизиторе Иерониме Дрейке, обвиняемом в ереси и измене Империуму.

Идите в свете Императора.

Гигантский лик луны-черепа скалился нам сквозь тучи.

С ничейной земли доносились крики умирающих. Через край траншеи перекатывался странно расцвеченный туман, внутри которого кружились крошечные огоньки, похожие на свечение заблудившихся светлячков. В его колыханиях крылось что-то угрожающее, как будто щупальца ядовитого газа были руками монстра, тщетно рыщущего в поисках добычи.

От входа в ближайший бункер отпрянули тени, когда двое солдат бросили в костер из мусора лазганные батареи, надеясь вдохнуть в них хотя бы чуточку жизни перед следующей вражеской атакой. Прямо за дверью лежал полуразобранный огнемет. Казалось, им давно никто не пользовался, что меня нисколько не удивило. У нас не было ни капли прометия уже более двух месяцев, а без огненной смеси от оружия не было проку. Сам бункер представлял собой расколотый остов «Лемана Русса», опрокинутого прямым попаданием артиллерии и частично утонувшего в грязи. Технопровидцы сняли с него все сколь-либо полезные детали, а корпус бросили догнивать здесь. Сотни подобных остатков впечатались в линию траншей. Это заставляло меня с ностальгией вспоминать о первых днях войны, когда мы все еще верили в бронированный кулак Имперской Гвардии, до того как все погрязло в болоте, дожде и тине этого треклятого мира.

Я в сотый раз проверил свои запасные противогазы. Мне удалось собрать настоящую коллекцию — каждый солдат из Имперской Гвардии Махариуса по прибытии на Локи получал по дополнительному комплекту, а с тех пор я к тому же успел снять еще парочку с трупов. Я молился Императору, чтобы они принесли мне удачу большую, чем своим предыдущим владельцам. У них слишком часто выходили из строя фильтры. У них вообще слишком часто что-то выходило из строя.

На Локи у тебя не могло быть избытка защитных масок. Ты никогда не знал, в какой момент маска могла сломаться, а если это случалось, ты мог считать себя покойником. Если у тебя не случался сердечный приступ, вызванный галлюцинациями от ядовитых газов, то болезнетворные споры забивали легкие, а если ты не задыхался от болезнетворных спор в собственной слизи, то от переносимой по воздуху плесени твои легкие покрывались изнутри серым меховым ковром. На Локи существовала дюжина крайне неприятных способов расстаться с жизнью, при которых тебя не расстреливали, не протыкали штыком или не убивали каким-либо иным образом еретики, а, должен сказать, здесь околачивалось немало кровожадных неверующих. Казалось, сама планета сговорилась с силами тьмы, чтобы уничтожать солдат Императора. А я побывал во многих мирах с тех пор, как вступил в Гвардию.

Из сумрака показался Антон, высокий, нескладный, обветренный. Нижнюю половину его лица скрывал противогаз, но по изгибу старого шрама у него на лбу я понял, что Антон ухмыляется. То, что он все еще был способен на такое беззаботное веселье спустя годы войны, свидетельствовало о врожденном оптимизме. Или о врожденной глупости. Иногда мне было сложно понять.

— Над златом чахнешь?

Он вел себя достаточно уважительно, когда рядом находился кто-то еще, однако, если поблизости не было солдат, мы переставали быть сержантом и капралом и превращались просто в людей, которые проливали кровь друг за друга тридцать лет с тех пор, как покинули Велиал.

Антон даже не позаботился обзавестись вторым противогазом, из-за небрежности или, что вероятнее, потому что рассчитывал на меня. Он прошелся по деревянному настилу, затем его ботинки зачавкали по тонкому слою грязи. Звук чем-то встревожил его, потому что на мгновение он замер и задумчиво окинул взором болото.

— Кто-то ведь должен их хранить, — ответил я. — Кто знает, когда будет новая газовая атака?

— Почему они вообще это делают? — спросил Антон. Он оглядел ничейную землю и покачал головой, поражаясь глупости генералов. — Ведь у всех нас есть противогазы, верно?

Как и я, Антон вырос на Велиале, в промышленном улье. Нам носить противогазы казалось естественным, однако это было верно не для всех. Многие новоприбывшие родились в агромирах и на диких планетах или прекрасных дружелюбных местах, где воздух всегда пригоден для дыхания. Трудно представить, но и такое бывало.

— Они есть у всех нас, и мы их даже иногда носим, — ответил я. — И иногда они даже работают. Враг просто действует наугад. Но главным образом газ применяют не для того, чтобы убивать нас, а для того, чтобы усугублять наши страдания.

— Один адепт-медик говорил, что некоторые газы даже вдыхать не нужно, — отозвался Иван, почесав металлическую половину лица, а затем проведя искусственными пальцами бионической руки по искусственной челюсти. — Им лишь нужно коснуться твоей кожи. Вот зачем мы должны быть закрыты все время.

— Гений, — сказал Антон. — Проверь, все ли успели заработать траншейную стопу, вшей и шаттловых жучков. Думаю, Лев прав. Они усугубляют страдания. Хотя, погоди, это ведь Имперская Гвардия — вся ее суть в страданиях.

Где-то посреди бескрайнего поля из болота, колючей проволоки, воронок от снарядов и заполненных сточными водами ям человек молил о смерти. Судя по акценту, гроссландец, один из наших. Я задался вопросом, что заставляло его просить так искренне. Последствия галлюциногенных веществ? Или рыскавшие по траншейному комплексу огромные крысы, доедавшие его ногу? Или у него были какие-то свои причины искать быстрый выход из зоны смерти на Локи?

— Секундочку, — произнес Антон.

Он поднял снайперскую винтовку с глушителем, доставшуюся ему на Дольмене, высунул голову над парапетом и мгновение изучал горизонт. Затем раздался чуть слышимый кашляющий звук, и мольбы оборвались. Антон нырнул назад в траншею.

— Миссия выполнена, — довольно сказал он.

— Ты застрелил его, — произнес я. — Застрелил одного из наших.

— Я дал ему то, что он просил. И, сказать по правде, он меня достал.

— Ты меня постоянно достаешь, — заметил Иван. Даже спустя все эти годы и несмотря на постоянно улучшающиеся искусственные челюсти, его слова по-прежнему оставались неразборчивыми. Пласталевые зубы совершенно не улучшали его произношения. — Это значит, что я могу тебя застрелить?

— Парень потерял половину кишок. Его внутренности были покрыты призрачным грибком. Говорю тебе, случись такое со мной, я бы надеялся, что ты пристрелишь меня. Ты бы сделал мне одолжение.

— Я бы сделал одолжение остальным, если бы пристрелил тебя прямо сейчас.

— Обхохочешься, — сказал Антон.

— Видел там что-то интересное? — спросил я. — Повезло, что снайпер-еретик не снес твою тупую башку. Им только дай возможность.

— Я убил последнего два дня назад, когда тот застрелил лейтенанта Йенсена. Это научит их впредь так не делать.

— О подкреплениях слышал? — спросил я. — Они постоянно присылают в сектор новых снайперов, чтобы заменять убитых нами.

Антон почесал голову, со скользким скрежещущим звуком проведя пальцами по керамитовому шлему — пантомима идиотизма.

— Подкрепления? Подкрепления? Я уже где-то слыхал такое словцо, когда-то давно. А, это не то, что верховное командование постоянно обещает нам вместе с боеприпасами, едой и формой, а потом благополучно забывает? Или я спутал его с припасами? Мы сидим в этой чертовой дыре уже почти два года. Я начинаю забывать смысл всех этих слов.

Каким бы глупым Антон ни казался, кое в чем он все-таки был прав. Мы торчали на Локи около двух стандартных имперских лет. Это была самая продолжительная кампания за весь Крестовый поход, и конца-края ей по-прежнему не было видно. Дела наши шли настолько плохо, что для усиления необученных войск на передовую пришлось бросить даже нас, элитную личную гвардию Махариуса. И вот так из приличных покоев в реквизированном дворце Нифльгарда мы оказались в рваной грязной униформе в этих залитых до краев болотом траншеях, наблюдая, как наши руки и ноги постепенно покрывает плесень. Большинство комиссаров героически сложили головы в бесконечной мясорубке этой войны, а оставшиеся работали за десятерых, совершая обходы, расстреливая трусов и добивая тех, кто был слишком тяжело ранен, чтобы его могли спасти медики.

— Подкрепления скоро придут. Ты когда-либо слышал, чтобы Махариус проигрывал? — спросил Иван, однако звучало это скорее как мольба, чтобы это оказалось правдой.

Сомнительно, что Иван действительно верил в свои слова. Никому из нас раньше не приходилось слышать о кампании, в исходе которой Махариус был бы заинтересован кровно и которая бы продлилась так долго. Возможно, салаги говорили правду: легендарная удача оставила его. А возможно, все было куда проще. Может быть, как и большинство из нас, невзирая на все омолаживающие операции, он просто-напросто постарел.

— Он прежде не сражался ни с кем, подобным Рихтеру, — произнес Антон. — Некоторые говорят, что предатель не уступает лорду верховному командующему в дни его славы. — Он замолчал, позволяя нам обдумать эту довольно мрачную мысль. Антону не нравилось, что командир врагов был одним из нас, протеже самого Махариуса и его любимым учеником до того дня, когда решил создать собственную карманную империю на далекой окраине Галактики.

— Но ты, конечно, с ними не согласен, — сказал я.

Подобные слова были опасно близки к измене, однако я слышал, как схожие речи вполголоса вели даже солдаты Львиной стражи, персональные телохранители Махариуса. Все это шокировало. Некоторые из нас знали Рихтера лично — мы воевали вместе с ним и его полком почти десять лет. А затем он просто предал Махариуса, обратился против него в этом адском мире. Но больше всего тревожил вопрос, с кем еще такое может произойти, раз уж произошло с Рихтером, наследником Махариуса.

— Конечно нет, — ответил Антон. — Ты меня за идиота держишь?

У него из-под шлема выбился локон. Он уже начинал седеть, как и щетина на моем подбородке. Омолаживание сдерживало процессы старения на долгие годы, однако не могло полностью остановить их. Оно просто замедляло их влияние на тело и имело определенные побочные эффекты. За все приходится платить свою цену, а за долгую жизнь — тем более. Иногда, не в самые лучшие моменты, я чувствовал себя уставшим.

— Не сомневаюсь, что мы увидим подкрепления, — внезапно посерьезнев, сказал Антон. Всю свою жизнь он искренне верил в Махариуса, а даже если иногда жаловался, то не любил, чтобы его вера подвергалась сомнениям сколь-либо длительное время. — Я лишь волнуюсь за их качество.

Он не кричал об этом. По-своему Антон старался быть тактичным, но, как и все мы, разделял всеобщее презрение ветеранов к новичкам. Это, как и старость, закрадывается в тебя. И неважно, как часто я напоминал себе, что когда-то мы были такими же зелеными и что единственный способ стать ветераном — начать путь от салаги и прожить достаточно долго, чтобы научиться.

Мне становилось все труднее сдерживать растущее раздражение от вида свежих, юных лиц в траншеях и бункерах. Я был рад, что никто из них не присоединяется к нам на перекурах под дождем. Я не мог без презрения наблюдать, как они запоздало падают на землю при первых намеках на близящиеся снаряды и как мешкают потом, отлеживаясь в укрытиях.

Они не могли сравниться в сноровке с теми, кто пробыл на передовой так долго. Их всегда приходилось дожидаться, а иной раз напоминать, чтобы они не лезли зря под пули. Я заметил, что из импровизированных дверей бункера выглядывают несколько гроссландцев, испуганно и доверчиво глазея на нас.

Но не исключено, что я просто завидовал их молодости.

Над горизонтом взошла меньшая луна и, будто пьяный колесничий, понеслась вперед. Ее орбита была намного ниже и быстрее, чем у более крупной сестры, поэтому она больше походила на комету или метеор, чем на спутник. Время от времени луна виднелась сквозь прорехи в тучах.

Из норы показалась траншейная крыса и уставилась на нас ужасно умными глазками. Она пропищала что-то своим затаившимся сородичам и, прежде чем кто-то успел прицелиться в нее, скрылась из виду. Она не заметила рядом ни трупов, ни неохраняемой еды, так к чему же лишний раз рисковать?

— Умная тварь, — только и сказал Иван.

— Ненавижу этих мелких фраккеров, — отозвался Антон. — Вчера ночью видел, как стая добралась до трупа Нардиля. Они вытащили его кишки и сожрали глаза. Одна крыса грызла глазное яблоко, словно виноградину.

Мы облизнулись при мысли о винограде, даже Иван, чьи губы были сделаны из металла и пластика.

— И что ты сделал? — поинтересовался я.

— Бросил им зажигательную гранату. Одна попыталась слопать и ее, жадная мелкая свинья. Затем ее товарка попыталась бросить ее обратно мне, клянусь вам. Она знала, что это такое.

— И как, поймал? — спросил я, подавив притворный зевок.

— Если бы поймал, то болтал бы с вами сейчас? — сказал Антон.

— Не уверен, что хочу сидеть рядом с гением, который бросает зажигательные гранаты в наших же траншеях и которого почти перехитрила крыса.

— Ключевое слово — почти, — произнес Антон. Он, похоже, едва ли не гордился собой.

Позади него вновь послышалось пение еретиков, и волосы у меня на затылке невольно встали дыбом. Возможно, это были их вечерние молитвы, но я сомневался. Скорее всего, они готовились к новой атаке. Или, что более вероятно, жрецы гнали их в наступление. Что-то в их неразборчивой речи заставляло меня нервничать. Казалось, будто рты говоривших наполнены слюной — само звучание их слов напоминало о хворях и болезнях.

Антон поднялся на ноги, сложил ладони перед ртом и закричал:

— Можно тише? Мы тут разговариваем.

По чистой случайности пение в дальних траншеях на миг стихло.

— Спасибо, — крикнул Антон.

Еретики запели снова.

— Клянусь, они хотят меня взбесить, — произнес Антон.

— Да, — согласился Иван. — Это война только для тебя. Всегда была. И всегда будет.

— У меня прямо руки чешутся взять с собой парочку новичков, пройти через Большой нужник и выказать им свое недовольство, — сказал Антон.

В километре отсюда наша система траншей почти незаметно сливалась с их системой. Туда можно было попасть по так называемой Великой магистрали. Конечно, сперва преодолев мотки колючей проволоки, мины, ловушки, грязевики, споровые ямы и крысиные гнезда, что и делало передвижение по заброшенным траншеям таким опасным предприятием. Большой нужник представлял собой жуткое болото из отхожих мест, выгребных ям и покинутых укреплений, за которые постоянно велись бои. Сейчас это была наша передовая. Завтра она могла перейти в руки еретиков.

— Ты знаешь правило, — заметил я. — Мы сидим здесь, пока нам не велят делать что-то другое. Или пока еретики не придут и не попросят нас на выход. Твои безумные вылазки нам ни к чему.

— Ты был куда веселее, пока не стал сержантом, Лев, — сказал Антон. — Когда-то ты бы лично возглавил эту атаку, вместо того чтобы бурчать здесь.

— Думаю, ты меня с кем-то путаешь, — ответил я. — С кем-то тупым. С собой, наверное.

Я и припомнить-то не мог времена, когда бы согласился с бесшабашным планом Антона, даже когда мы были молоды и только-только вступили в Гвардию все те десятилетия назад.

— Если я такой тупой, то почему до сих пор жив? — поинтересовался он.

Хороший вопрос, но ответ на него напрашивался сам собой.

— Потому что Иван и я регулярно вытаскиваем твои яйца из огня.

— А я помню, что не раз спасал вас обоих.

Это тоже было верно, но первое правило спора с Антоном заключалось в том, чтобы никогда не признавать его правоту. Поступив так, ты бы вскоре сошел с ума.

— А еще ты помнишь, как на ничейной земле плясали крошечные зеленые демоны, — сказал я.

Во время последней атаки у Антона вышел из строя фильтр противогаза. Повезло, что я успел дотащить его до бункера, прежде чем с ним случилось что-нибудь похуже галлюцинаций.

— Они могли там быть, — задумчиво ответил Антон. — По Локи бродит немало странных историй.

— Разных баек мы наслышались с тех пор, как попали в звезды Ореола, — сказал Иван. — И это не значит, что они правдивы. Призраки старых армий времен Императора. Ожившие мертвецы. Космические десантники, поклоняющиеся Хаосу. Кто вообще в такое поверит?

Далекое пение переросло в булькающий рев. В него вклинивался неровный барабанный бой, словно сердцебиение горячечного больного, которого скрутил мышечный спазм. Теперь в нем появились нотки катехизиса — жрец задавал вопрос, а толпа выкрикивала ответ. Возможно, у меня просто разыгралось воображение, но время от времени мне казалось, будто я слышу отдельные слова. Звуки странным образом долетали до нашей системы траншей. Я праздно задался вопросом, находится ли там кто-нибудь из бывшего полка Рихтера, кто-нибудь из наших старых товарищей. Пару месяцев назад я убил одного сержанта, с которым как-то выпивал в мире Моргана. Он был в запачканной коричневой ризе, с бледным лицом и весь покрытый жуткими татуировками рун. Мне становилось не по себе от мысли, что ветеран Крестового похода мог с собой такое сделать.

Заморосил холодный дождь, пропитывая изношенную ткань зеленой полевой формы, стекая по очкам противогаза. Я протер рукой линзы, и на несколько секунд они прояснились, а затем снова затуманились. По лужицам расходились круги от падающих капель. У грязной воды был резкий химической оттенок, свет в ней преломлялся яркими оттенками, которые не имели аналогов в природе.

— О, дождик начался, — заметил Антон. — Лишь этого для полного счастья не хватало.

Он набросил на узкие плечи стандартный дождевик, сгорбившись, поднял воротник, и без восторга окинул взглядом дверь бункера. У нас был выбор — вернуться в тесный закуток к остальным солдатам либо остаться снаружи, под дождем. Ни один вариант не казался особо привлекательным.

Я взял перископ и поднял его над краем траншеи, после чего выставил разрешение. Передо мной раскинулись километры и километры земляных укреплений, протянувшихся до далеких гор. Я повернул перископ в другую сторону и увидел такую же картину. Бескрайний лабиринт траншей, где сцепились две армии, заключенный между огромными горными грядами, в которых располагались защищенные города. Однажды в нескором будущем нам поставят задачу пробиться к этим закованным в броню цитаделям, и на смену траншейным боям придут сражения в тоннелях. Я был готов на все, только бы избавиться от нынешней монотонности.

Внезапно перископ потемнел. Я поднял глаза и увидел, что Антон снова выбрался на парапет, прикрыв линзу рукой.

— Я пользуюсь этой штукой не просто так, — несколько раздраженно произнес я.

— Я ведь говорил, что убил снайпера еретиков, — ответил Антон.

— Убери руку, — велел я. — Там что-то было.

На самом деле я ничего не увидел, мне просто хотелось позлить его. Антон прикрыл глаза ладонью и вгляделся вдаль.

— Черт, да ты прав! — воскликнул он мгновение спустя.

Я прильнул к линзе и настроил фокус, пытаясь понять, не подшучивает ли он надо мной. Слабый лунный полусвет, туман и ошметки газовых облаков, клубящихся над изжеванной снарядами землей, усложняли видимость. Но вдруг я заметил нечто, похожее на волну теней, катившуюся по болотистым полям ничейной земли, скользившую от воронки к воронке, двигавшуюся плавно и точно по курсу, что приведет ее к нашим траншеям к северо-востоку от нас. Я закашлялся.

— В чем дело? — спросил Иван. Он взялся за перископ, желая посмотреть сам.

— Похоже, смертники коммандос. Вышли в ночной рейд.

Иван потянулся и стукнул по кнопке сигнального клаксона.

Примитивное устройство, но в топях Локи нам пришлось довольствоваться этим. Что-то в радиационном гало планеты мешало стабильной работе комм-сети. Вездесущий грибок и грязь тоже не лучшим образом сказывались на работе устройств. Резкий вой клаксона эхом разлетелся по траншеям и бункерам, и, когда тревога стала шириться, ему начали вторить другие сирены. Кто-то запустил сигнальный огонь. Он дугой взвился в небо, оставляя за собой зеленый фосфоресцирующий след, пока не взорвался ослепительно-ярким сполохом актинического света. Тени приобрели отчетливость, став человеческими фигурами, с ног до головы закутанными в черную одежду и вооруженными длинноствольными винтовками. Я выхватил дробовик и приготовился оказать врагам теплый прием.

— А им все неймется, — сказал Иван.

— Думаешь, кто-то даст этим жалким грешникам поспать? — отозвался Антон.

— Зачем? — спросил я. — У Рихтера их миллионы, а из чанов постоянно выходят новые.

— Когда я закончу, их сильно поубавится, — пообещал Антон. — Я как раз собирался вздремнуть. Не люблю, когда мне мешают.

С ничейной земли вновь послышалось пение, однако теперь оно звучало обеспокоенно — вспышки, звездные снаряды и звуки стрельбы привели еретиков в смятение. Барабаны забили в более устойчивом, но по-прежнему лихорадочном ритме. Мощный задыхающийся рев вырвался из вражеских глоток, будто далекое море, накатывающее на каменистый берег. За ним последовали крики и запуски новых сигнальных огней.

Клаксоны завыли снова. Наши солдаты потекли из низких дверей бункеров, зеленая форма моей Львиной стражи смешивалась с серыми мундирами гроссландцев, к которым мы пришли на помощь. Одни на ходу подтягивали ремешки противогазов. Другие явно второпях похватали оружие. Кое-кто был бос, так что я видел у них на пальцах белесый грибок и места, где кожа растрескалась и истекала гноем. Наверное, когда зазвучали сирены, они как раз мыли ноги. Таким солдатам не посчастливится. Им повезет, если газовой атаки не последует, поскольку в ином случае потеря пальцев на ногах окажется их самой меньшей заботой.