Поѣздка Нэтти вышла продолжительнѣе, чѣмъ предполагалась. Онъ уѣхалъ въ началѣ осени, а вернулся уже весной — черезъ годъ по земному счету. Ошибки и безпорядокъ, внесенные въ технику работъ за эпоху управленія хищниковъ, оказалось не такъ легко исправить, какъ думали сначала новые руководители. Хотя Нэтти за время путешествія присылалъ точные, сжатые доклады о томъ, что онъ нашелъ на мѣстахъ и что предпринялъ, но ему пришлось дать еще подробный словесный отчетъ, который занялъ у нихъ съ Мэнни не одинъ день. Эти долгія бесѣды часто отклонялись отъ чисто дѣловыхъ вопросовъ, превращались въ обмѣнъ мыслями, оцѣнками, отдаленными планами. Разлука словно сблизила отца съ сыномъ, ослабивъ ихъ взаимную сдержанность; такъ нерѣдко бываетъ между натурами, обладающими дѣйствительнымъ внутреннимъ родствомъ.

Въ концѣ своей поѣздки Нэтти присутствовалъ, какъ представитель Управленія работъ, на торжественномъ открытіи только что оконченнаго канала Амброзія. Впечатлѣнія были еще ярки въ памяти молодого инженера, когда онъ разсказывалъ объ этомъ Мэнни.

— Мнѣ хотѣлось бы быть поэтомъ, чтобы передать вамъ все, что я пережилъ въ тотъ день. Я стоялъ, вмѣстѣ съ другими инженерами, на высотѣ дуги моста, перекинутаго черезъ каналъ надъ его шлюзами. По одну сторону уходило въ безконечность стальное зеркало Южнаго Океана, по другую — темнѣло внизу, направляясь черезъ равнину къ горизонту, сначала широкой, потомъ все болѣе узкой полосой, уже готовое русло еще не рожденной гигантской рѣки. Сотни тысячъ народа, въ праздничныхъ нарядахъ и съ возбужденными лицами, волнами разливались по набережнымъ; а дальше въ обѣ стороны раскидывались красивыя зданія и сады города, котораго не было пятнадцать лѣтъ тому назадъ; и еще дальше — лѣсъ кораблей въ двухъ внутреннихъ бассейнахъ, куда они скрылись отъ опасности погибнуть въ первомъ порывѣ водъ по новому пути. Съ золотыми лучами солнца среди прозрачнаго воздуха переплелись радость и ожиданіе, все окутывая и все соединяя невидимой эфирно-нѣжной тканью. На одно мгновенье эта ткань какъ-будто разорвалась: отрядъ войскъ сѣрой лентой, съ холоднымъ блескомъ и рѣзкимъ звяканьемъ оружія, раздѣлилъ пеструю толпу; кровавыя и черныя воспоминанія нахлынули массой, угрожая затопить красоту минуты. Но сѣрая змѣя была на этотъ разъ безопасна, тяжелые призраки прошлаго расплылись туманомъ и исчезли передъ сіяющей дѣйствительностью…

— Раздался сигнальный выстрѣлъ, и моя рука прижала рычагъ электрическаго механизма шлюзовъ. Мнѣ показалось, что все замерло въ неподвижности… но это была, конечно, иллюзія. На спокойной поверхности моря вдругъ образовалась долина, которая рѣзко углублялась къ мосту. Всѣ прежніе звуки сразу потонули въ гулѣ и шумѣ оглушающаго водопада. Затѣмъ шумъ понизился настолько, что среди него всплыли восторженные клики тысячъ людей. Мутная масса воды, клубясь и пѣнясь, со страшной быстротой неслась къ сѣверу по руслу канала. — Великое событіе совершилось: начало новому расцвѣту жизни было положено. Какое торжество объединенныхъ человѣческихъ усилій, всепобѣждающаго труда!

— Странно! — задумчиво замѣтилъ Мэнни. — Какъ своеобразно все переводится въ вашей головѣ… Тамъ, гдѣ, мнѣ кажется, сама очевидность говоритъ о торжествѣ идеи, вы видите торжество труда.

— Но это одно и то же, — сказалъ Нэтти.

— Не понимаю, — все съ той же задумчивостью, какъ-будто размышляя вслухъ, продолжалъ Мэнни. — Я думаю, что знаю, что такое идея, и что такое — усиліе, трудъ. Я уже не говорю о томъ объединенномъ трудѣ человѣческой массы, который для васъ какимъ-то образомъ заслоняетъ все, а для меня — просто механическая сила, съ удобствомъ и съ пользой замѣняемая работою машинъ. Но даже интеллектуальный трудъ сознательной личности… Я всегда служилъ идеѣ и всегда господствовалъ надъ своимъ усиліемъ. Оно — лишь средство, она — высшая цѣль. Идея больше, чѣмъ сами люди и все, что имъ принадлежитъ; она не зависитъ отъ нихъ, они подчиняются ей. Для меня это несомнѣнно, какъ то, что я въ полной мѣрѣ испыталъ. Нѣсколько разъ въ моей жизни мнѣ случалось овладѣть идеей, раскрыть истину — цѣною напряженной и долгой работы, мучительной борьбы съ тайною… И когда наступалъ этотъ моментъ, все пережитое сразу исчезало передъ сіяющимъ величіемъ найденнаго; и даже самъ я какъ будто переставалъ существовать. За покрываломъ, сорваннымъ моей мыслью и волей, выступало то великое, необходимое, чего не въ силахъ было бы измѣнить все человѣчество, хотя бы оно объединило для того всю свою энергію: развѣ оно можетъ сдѣлать такъ, чтобы эта идея перестала быть истиной? И если оно не захочетъ признать ее, если откажется слѣдовать ей, она ли пострадаетъ отъ того? Пусть даже исчезнетъ человѣчество — истина останется тѣмъ, что она есть. Нѣтъ, не надо унижать идею! Нужны усилія, чтобы отыскать путь къ ней, нуженъ часто грубый трудъ, чтобы осуществить ея велѣніе. Но эти средства безконечно далеки отъ ея высшей природы.

— Я тоже вовсе не хочу унижать идею. Я только иначе понимаю ея природу, ея отношеніе къ труду. Вы правы, что идея выше отдѣльнаго человѣка, что она ему не принадлежитъ, что она господствуетъ надъ нимъ. Но посмотрите, вы не сказали, въ чемъ же состоитъ ея высшее существо; а, вѣдь, тутъ и должно лежать рѣшеніе вопроса.

— Не совсѣмъ понимаю, чего вы требуете. Высшая сущность идеи заключается въ ея логической природѣ: развѣ это не ясно для всякаго, кто живетъ идейной жизнью? Или вамъ этого недостаточно, и вы хотите чего-то другого, большаго?

— Да, этого недостаточно, потому что это — мнимый отвѣтъ. Существо идеи — логическое, это все равно, что сказать: идея есть нѣчто идеальное, — или просто: идея есть идея. Объ ея природѣ послѣ этого отвѣта человѣкъ знаетъ ровно столько же, сколько и до него. Въ наукѣ вы не удовлетворились бы этимъ; тамъ для васъ мало знать, что воздухъ есть воздухъ и вода есть вода; вы потребуете ихъ анализа.

— Не думаю, чтобы ваше сравненіе было правильно. Но, во всякомъ случаѣ, если бы было возможно произвести физическій и химическій анализъ природы идей, подобный изслѣдованію воздуха или воды, я первый былъ бы радъ этому. Но не мечта ли это?

— Не настолько, какъ вамъ должно казаться. Не химическій, конечно, а жизненный анализъ природы идей вполнѣ возможенъ. Ксарма началъ его, но не докончилъ, и остался непонятымъ… Я продолжалъ дѣло…

— И вамъ удалось?

— Я думаю, что да.

— Разскажите тогда ваши выводы… если надѣетесь, что я пойму васъ. Не примите эту оговорку за иронію; я просто убѣдился, что въ нѣкоторыхъ вещахъ у насъ какъ-будто разная логика. Я не предрѣшаю вопроса, которая правильна…

— Хорошо. Но тогда намъ надо на время покинуть логическое царство отвлеченности и взять идею въ самой жизни. Вотъ, наши предки тысячу лѣтъ боролись за идею свободы. Это, безъ сомнѣнія, одна изъ величайшихъ идей человѣчества. Когда я читалъ исторію и старался проникнуть въ душу тѣхъ далекихъ поколѣній, для меня стало ясно, изъ чего возникла и выросла идея свободы. Милліоны людей жили въ рамкахъ, которыя становились для нихъ все болѣе тѣсными. На каждомъ шагу ихъ трудъ, ихъ усилія, ихъ стремленіе развернуться, зарождавшаяся въ ихъ головахъ творческая работа наталкивались на какую-то стѣну, встрѣчали подавлявшее ихъ сопротивленіе и замирали въ безсиліи; затѣмъ возобновлялись, чтобы испытать ту же судьбу. Такъ погибали безплодно миріады человѣческихъ усилій въ ихъ разрозненности; была боль, но не было идеи. Изъ боли рождались новыя усилія, такія же смутныя, но болѣе напряженныя и еще болѣе многочисленныя. Мало-по-малу, они начали соединяться и пріобрѣтать общее направленіе; сливаясь, они образовывали все болѣе могучій потокъ, устремлявшійся противъ старыхъ преградъ. Это и была идея свободы: единство человѣческихъ усилій въ жизненной борьбѣ. Было найдено слово «свобода»; само по себѣ оно было бы не лучше и не хуже другихъ словъ; но оно стало знаменемъ объединенныхъ усилій; такъ въ прежнія времена для армій обыкновенные куски матеріи служили выраженіемъ единства боевыхъ силъ. Отнимите слово «свобода» — останется потокъ усилій, но не будетъ сознаваться его общее направленіе, его единство. Отнимите эти усилія — отъ идеи ничего не останется. И такова же всякая другая идея. Чѣмъ грандіознѣе потокъ объединенныхъ усилій, тѣмъ величественнѣе, тѣмъ выше идея, — тѣмъ слабѣе и ничтожнѣе передъ нею отдѣльный человѣкъ, тѣмъ для него естественнѣе служить, подчиняться ей. Пусть люди сами не сознавали, почему для нихъ радостно было бороться и даже умирать за идею свободы; ихъ чувство было яснѣе и глубже ихъ мысли: для человѣка нѣтъ большаго счастья, какъ быть живой частицей могучаго, всепобѣждающаго порыва. Такимъ порывомъ человѣчества была идея свободы.

— Значитъ, если бы не было деспотизма, гнета, произвола, то не было бы идеи свободы, потому что не было бы объединенія усилій, чтобы преодолѣть ихъ?

— Конечно, да. Въ ней не могло бы быть живого смысла; какая же это была бы идея?

— Я не стану спорить съ вами, я хочу только полнѣе понять васъ. Идея свободы въ исторіи была боевой; возможно, что она выросла въ массахъ. Но примѣнимъ ли вашъ выводъ къ другимъ идеямъ, которыя не таковы? Мнѣ кажется, что именно этотъ выбранный вами примѣръ привелъ васъ къ вашему выводу; а если бы вы взяли не его, то получилось бы иное.

— Что же, возьмемъ другой. Вотъ самая близкая для васъ идея — планъ Великихъ Работъ. Въ ней заключено гораздо больше, чѣмъ это кажется безъ изслѣдованія вамъ самому, ея автору. Уже не разъ въ прошломъ человѣчеству становилось тѣсно на поверхности нашей планеты, даже въ тѣ времена, когда оно было очень малочисленно, но не умѣло брать у природы всего того, что берется теперь; за послѣдніе вѣка все труднѣе становилось преодолѣть эту тѣсноту. Трудъ человѣчества, стремясь расширить свое поле, постоянно разбивался о границы великихъ пустынь. Тамъ безчисленныя возникавшія усилія подавлялись суровою властью стихій, оставляя за собой неудовлетворенность и мечту; а мечта — это не что иное, какъ усиліе, побѣжденное въ дѣйствительности и ушедшее отъ нея въ область фантазіи. Но были и не безплодныя попытки: мѣстами труду удавалось отвоевать клочки пустыни, проводя воду туда, гдѣ ея не было. Были и другія попытки: неудовлетворенное усиліе не превращалось въ простую мечту, а принимало, переходя отъ людей труда къ людямъ знанія, новую форму — стремленія изслѣдовать. Отважные путешественники проходили пустыни изъ конца въ конецъ, измѣряли и описывали ихъ, безъ счета растрачивали свою энергію; возвращаясь, они приносили съ собою то, что казалось практически безполезнымъ, чистымъ знаніемъ о мертвыхъ навѣки пескахъ и равнинахъ, но что было на самомъ дѣлѣ кристаллизованнымъ усиліемъ піонеровъ-развѣдчиковъ для будущей войны съ царствомъ Безжизненнаго. Чѣмъ дальше, тѣмъ больше умножались попытки, напряженнѣе становились стремленія, полнѣе и точнѣе изслѣдованія… Сдавленная активность вѣковъ искала выхода. И вотъ, нашелся человѣкъ съ душой достаточно широкой и глубокой, чтобы безсознательно объединить и слить въ ней всѣ эти различные элементы усилій человѣчества: со смѣлостью прежней мечты охватить трудовую задачу во всемъ ея гигантскомъ объемѣ, внести въ ея рѣшеніе всю накопленную прошлыми изслѣдованіями энергію знанія, примѣнить къ ней всѣ пріемы, выработанные научной техникой эпохи машинъ. Тогда изъ разрозненныхъ прежде элементовъ получилось живое, стройное цѣлое, и оно было — идея Великихъ Работъ. Ея концентрированная сила смогла объединить вокругъ нея новую массу труда, работу милліоновъ исполнителей. Такъ совершилось то, къ чему ощупью стремились многія и многія поколѣнія.

— Яркая, но странная картина, — задумчиво замѣтилъ Мэнни.

— Это вѣрная картина, не сомнѣвайтесь въ этомъ, — продолжалъ Нэтти. — Вы, вѣроятно, не знаете, что триста лѣтъ тому назадъ одинъ, давно забытый теперь, утопистъ, во времена долгаго и тяжелаго кризиса земледѣлія, изобразилъ въ видѣ пророческой соціальной мечты нѣчто очень близкое къ вашему плану. Мнѣ указалъ на эту книгу молодой историкъ, изучавшій ту эпоху. Утопія выражаетъ стремленія, которыя не могутъ реализоваться, усилія, которыя ниже сопротивленій. Теперь они выросли и стали планомѣрнымъ трудомъ, преодолѣвающимъ тѣ сопротивленія; для этого имъ надо было слиться въ единствѣ идеи. Вотъ почему для меня торжество объединеннаго труда и торжество идеи — одно и то же… Я могъ бы даже сказать — ваше торжество, и это не было бы невѣрно: вы не открыли, не нашли свою идею, какъ это вамъ кажется; вы создали ее изъ того, что еще не было идеей. Человѣкъ — творческое существо, Мэнни.

— Человѣкъ ли? Это, скорѣе, какой-то резервуаръ общихъ усилій, — шутливо возразилъ Мэнни, чтобы скрыть невольное волненіе, которое въ немъ вызывала такая оцѣнка въ устахъ всегда сдержаннаго съ нимъ Нэтти.

Тотъ понялъ это и не отвѣтилъ на шутку. Наступило короткое молчаніе, которое вновь прервалъ Мэнни.

— То, что вы говорите, если бы и было вѣрно, могло бы относиться только къ практическимъ идеямъ. Но, вѣдь, есть и чисто теоретическія, созерцательныя идеи, хотя бы въ математикѣ, въ логикѣ. Съ ними вашъ анализъ врядъ ли удался бы.

— Нѣтъ идей чисто теоретическихъ. Тѣ, которыя ими кажутся, только общѣе и шире другихъ. Развѣ не на математикѣ построена вся организація работы въ инженерномъ дѣлѣ и даже вообще въ машинномъ производствѣ? Развѣ ваши планы и ихъ осуществленіе были бы возможны безъ сотенъ тысячъ математическихъ вычисленій? А что касается логики, то весь ея жизненный смыслъ именно въ томъ, чтобы дать людямъ возможность столковываться между собою, то-есть объединять съ успѣхомъ свои усилія въ трудѣ или въ изслѣдованіи.

— Затѣмъ, если всякая идея сводится къ объединенію усилій, то гдѣ же разница между истиной и заблужденіемъ?

— Эта разница въ ихъ результатахъ. Объединеніе усилій можетъ быть такимъ, что оно ведетъ къ достиженію ихъ цѣли, тогда оно — истина; и оно можетъ быть такимъ, что ведетъ къ ихъ растратѣ, крушенію; тогда оно — заблужденіе. Идея свободы была истиной потому, что вела человѣчество къ побѣдѣ, къ расцвѣту жизни, которая есть конечная цѣль всякаго труда. Математическія формулы — истины потому, что даютъ надежное орудіе успѣха въ борьбѣ со стихіями. Заблужденіе само себя опровергаетъ, приводя усилія къ неудачѣ.

— Ну, а если цѣль вполнѣ достигнута, что же тогда дальше съ истиной? Усиліямъ, которыя ею объединялись, приходитъ конецъ…

— И ей тоже. Человѣчество идетъ дальше, ставитъ новыя цѣли; а она умираетъ. Когда окончательно исчезнутѣ преступленія, умретъ идея правосудія. Когда жизнь и развитіе людей совершенно не будутъ стѣснены никакимъ гнетомъ, тогда отживетъ идея свободы. Онѣ рождаются и борются за свою жизнь и погибаютъ. Часто одна убиваетъ другую, какъ свобода убиваетъ авторитетъ, научная мысль — религіозную, новая теорія — старую.

— Триста лѣтъ тому назадъ великій ученый установилъ вѣчность матеріи. Это была истина и одна изъ величайшихъ. Человѣческая активность, чтобы овладѣть веществомъ, подчинить его себѣ, отыскиваетъ его всюду, гдѣ оно исчезаетъ изъ глазъ, прослѣживаетъ его во всѣхъ превращеніяхъ: таковъ смыслъ этой идеи, давшей безчисленные плоды во всѣхъ областяхъ труда и познанія. А теперь, вы знаете, выступаетъ все настойчивѣе новая идея, — что матерія разрушается и, значитъ, когда-нибудь возникла или возникаетъ. Когда эта истина созрѣетъ, она будетъ выражать высшую ступень власти труда надъ веществомъ, господство надъ самой внутренней жизнью матеріи. Тогда умретъ старая идея, сдѣлавши свое дѣло. И то же будетъ со всякой другой, потому что человѣчество не остановится на своемъ пути.

Мэнни съ закрытыми глазами откинулся на спинку стула. Нѣсколько минутъ онъ думалъ такъ. Затѣмъ онъ сказалъ:

— Я знаю, что вы больше меня изучали то, о чемъ говорите, и для меня несомнѣнно, что у васъ хорошая, свѣтлая голова. Всѣ ваши слова просты, ясны; но все-таки ваши мысли мнѣ странны и непонятны. Меня словно отдѣляетъ отъ нихъ какая-то темная завѣса… Моментами — только моментами — эта завѣса какъ-будто разрывается, и мнѣ кажется, что я вижу черезъ нее отблескъ далекой истины. Но затѣмъ все погружается снова въ тотъ же мракъ. Бываютъ другія мгновенія, когда во мнѣ вспыхиваетъ враждебное чувство, точно вы хотите разрушить что-то священное для меня, самое дорогое; но быстро является сознаніе несправедливости этого чувства. Въ общемъ, ваши взгляды представляются мнѣ какой-то поэзіей труда, которой вы хотите дополнить или, можетъ быть, даже замѣнить строгую науку. На это я, конечно, никогда согласиться не могу. Но у меня нѣтъ желанія спорить; я понимаю, что это было бы безплодно. У васъ на все будетъ отвѣтъ, но неубѣдительный для меня, потому что основанный на чуждой мнѣ логикѣ. И въ то же время мнѣ глубоко интересно все, что касается вашихъ мыслей и вашей жизни… Разскажите мнѣ о своемъ дѣтствѣ, Нэтти.