Федеральная трасса М7.

К востоку от Нижнего Новгорода

– Где мы? – спросила Лариса.

Степан Гецко даже удивленно на нее покосился. За час с небольшим, прошедший с момента, когда они отъехали от дачи подполковника Калашникова, это были едва ли не первые произнесенные девушкой слова.

– Лысково проехали, – отозвался он.

Ему и самому-то, обычно общительному, не шибко хотелось разговаривать с этой навязанной ему обузой. Он чувствовал себя обделенным. Словно друзья на рыбалку поехали, а его оставили с ребенком нянчиться. Ларису Козыреву он, собственно, как ребенка и воспринимал. Непоседливого, невезучего, которого надо опекать и который постоянно доставляет проблемы. Конечно, ему много наговорили про важность его миссии и про то, что за этой девушкой могут охотиться и ее очень нужно доставить в безопасное место. Степан кивал, понимая, что все это – лишь для того, чтобы подсластить пилюлю. Там ребята занимаются действительно важными делами. Может, вот прямо сейчас, в эти минуты начинают охоту на самого Сида, а он тут с этой… этой… Но приказ есть приказ, и при всей своей внешней разболтанности и веселости Гецко был человеком долга. И раз уж долг сейчас принял вот такой причудливый облик рыжей журналистки… ну, что ж поделаешь…

– А куда едем?

Гецко едва сдержал вздох. Он хорошо прочитал свою вынужденную спутницу: она с ума сходила по Стрельцову, а тот ее предпочел отослать. И хотя Гецко его недолюбливал, в данном вопросе был с ним совершенно согласен. Там, где творятся дела серьезные, женщинам делать нефиг. Особенно красивым. Отвлекают ибо. Вот он, Степан, на месте Стрельцова тоже бы отослал Ларису. Одна только засада – что прикрепили к ней именно Гецко. Тоски по любимому хватило на час с небольшим, и теперь в Козыревой проснулось женское любопытство. Кроме того, она, похоже, устала молчать.

– На восток, – отозвался Степан.

– А поконкретнее?

– Яка цикава! Дизнаешься свого часу.

– Что-что?

Степан вздохнул.

– Приедем – побачишь.

– А что за секретность?

– Всяко бувае. Краще завчасно не говорить.

– Раньше времени говорить не хотите?

– Швидко учишся, – кивнул Гецко.

– Вы же умеете нормально говорить, я права?

– А шо, тоби не нравится, як я розмовляю?

– Это же не чистый украинский. И близко не русский. Какой-то странный суржик, дикая смесь. Вы просто изгаляетесь над языком, как хотите. И тем круче, чем гаже у вас настроение и чем хуже вы относитесь к собеседнику. Разве не так?

– Да ты прямо психолог, як я бачу!

– А в нашей профессии им поневоле становишься. И не надо меня, пожалуйста, за дурочку держать, Степан!

– Так ни, ти не дурочка. Толком не зразумию, шо ты за людына?

– Но я же вижу, что вы мне не доверяете и я вам не нравлюсь.

– Так я ж тебе не замуж кличу. Сховаю тебе гарненько и попрощаемся.

– И что, далеко ховать собрались?

Гецко вел машину, так что смотреть на свою спутницу ему было особо некогда, но тут он обернулся – уж больно странно прозвучал ее голос… Лучше б не оборачивался – от взгляда рыжей журналистки ему стало очень не по себе. Причем он сам не понял, в чем причина. Взгляд этот словно силой какой-то обладал. Недоброй силой. Мог заглянуть куда угодно, под любые щиты, покровы, маски. И ничего от него не скроется. А ведь скажи кто Степану совсем недавно, что его может напугать субтильная молодая барышня, он бы в ответ только посмеялся. А сейчас… Очень некстати пришли в голову слова Стрельцова о том, что Козырева способна на разные неприятные сюрпризы. Степан тогда их для себя просто в сторону отмел, не принял во внимание. А зря: Стрельцов не тот человек, что зря болтать станет. Устыдившись своего страха, Гецко резко отвернулся и нажал педаль газа, увеличив скорость.

Отвернуться-то отвернулся, но взгляд ее неприятный продолжал чувствовать. Он в него впивался, словно зубы ядовитой змеи. Так по крайней мере воспринимал его Степан. И улыбку ее ощущал. Язвительную, насмешливую. Захотелось выругаться. Громко и грязно. Но сдержался: не подобает ему, бывалому оперативнику ФСБ, из-за такой ерунды самообладание терять. А Козырева еще небось подумает, что победила… Хрен ей! Он, Степан Гецко, перед бабами не пасует!

– Так мне и не ответите? – спросила Лариса. – Далеко прятать собрались?

– Далёко! – процедил Гецко. Как он ни старался, раздражение все равно прорвалось в его голос. – В Сибири!

– О! – с сарказмом воскликнула Козырева. – Ну, тогда, полагаю, надо поспать – путь предстоит неблизкий!

Она отвернулась и замолчала. Гецко надеялся, что ему после этого станет легче, но ошибся. Присутствие девушки рядом странным образом давило на него. И психологически, и, казалось, даже физически. Навалилась какая-то усталость, потяжелели веки. Степан с удивлением почувствовал, как подрагивают на руле его руки. Он вытащил из кармана носовой платок и промокнул внезапно вспотевший лоб. Да что с ним такое? Заболевает, что ли? Простыл? Бред – с детства простудами не болел: закалялся, занимался спортом, моржевал. И в прорубь на Крещение, опять же, нырял в обязательном порядке. Чего вдруг? Может, устал просто? Ну да, последнее задание получилось еще тем: ездить и бегать приходилось много, а вот спать – мало. Лариса, курва, права – поспать надо. Тем более вон вечереет уже основательно. Надо искать место, где заночевать…

Между тем пот на лбу выступил снова, и дрожание рук даже усилилось. Внезапно затекла шея. Гецко попытался покрутить ею и чуть не вскрикнул от острой боли прострела. Что за черт?! Дальше – больше. Следующей дала о себе знать правая нога. Вернее, он вдруг перестал ее чувствовать. Она онемела так, как бывает, когда ее отсидишь. Степан принялся ее энергично растирать, но без особого эффекта, да и мышцы руки, которой он тер ногу, вдруг свело будто судорогой. Перестал. Боль отпустила, но рука, вдруг совершенно лишившись силы, повисла плетью.

Вот тут уже Степану стало по-настоящему страшно. Такие вещи никакой усталостью или недосыпом не объяснишь. Тут весь организм забастовку объявляет, отказываясь нормально работать. Гецко оглянулся по сторонам – чистое поле, ни населенного пункта, ни автозаправки, ни гостиницы. Несколько секунд он размышлял, не проехать ли еще немного, но тут судорога схватила левую голень. Инстинкт самосохранения заставил резко сбросить газ и съехать на обочину: в таком состоянии он просто разобьется.

Остановившись, Степан откинулся на спинку сиденья и обвис на нем, как тряпка. Боль продолжала терзать его, но у него не было сил, чтобы хоть чем-то помочь себе в этой ситуации. Да что там – рукой или ногой пошевелить и то было огромной проблемой! Перехватило горло. Стало трудно дышать, каждый вдох требовал огромных усилий и отзывался резкой болью в гортани.

«Вот сейчас эта проснется и спросит, чего остановились, – подумал Степан. – А мне даже ответить ей тяжело будет – язык во рту еле шевелится».

Но эта ничего не спросила. Более того, она даже не спала. И теперь ее ядовитый взгляд снова буравил Степана. Странно, однако он по-прежнему ощущал этот взгляд, хотя общее состояние было уже совершенно жутким. Постепенно отказывало все. Только зрение и слух пока не изменили ему.

Перед глазами Гецко появилось лицо Ларисы. Она улыбалась. Неприятно так, криво. А глаза… Черт, ее глаза! Они были почти черными, словно зрачок уже поглотил радужку, а теперь то же самое творил с белком. Или это у него галлюцинации, вызванные непонятной болезнью?

– Что… со… мной? – удалось выдавить Степану.

– Еще не понял? Ты умираешь. Недолго уже осталось. А умрешь – выкину тебя из машины и поеду обратно. Ты увез меня слишком рано. У меня там остались дела.

– Ты… пьющая… жизнь?

– Какая догадливость! – усмехнулась она. – Смотри-ка, и суржик куда-то пропал! Оно и правильно – перед смертью к чему выпендриваться?

* * *

Вдруг слышится шум подъезжающей машины. Лариса лениво и недовольно поворачивает голову на звук. Проедет мимо? Нет, сворачивает на обочину и останавливается.

Проклятье! Лариса шипит, как разъяренная кошка. Кто это? Зачем? Остановились просто отдохнуть? Перекусить? Потрахаться? Может, машина сломалась? Или решили выяснить, не сломалась ли машина у нее? В любом случае это нежелательные свидетели. Их придется тоже прикончить. Простые отжившие ей не страшны. С ними она справится: этот Степан – сильный малый, и энергии из него она уже высосала прилично. Против двоих ей точно хватит, а может, даже троих. Если больше, могут возникнуть проблемы.

Она приглядывается. Кажется, двое – мужчина и женщина. Улыбается успокоенно: не страшно, с ними она справится… Так, выходят из машины… Оба. Пора действовать! Но только она собирается переключить свое вампирическое воздействие с полумертвого уже Гецко на вновь прибывших, как вдруг ощущает резкую парализующую боль во всем теле. Что за… Измененные? «Лояльные»? Лариса пытается сконцентрироваться, чтобы контратаковать, но боль и паралич в мышцах мешают ей это сделать. Будь она поопытнее или успей поглотить больше энергии, возможно, у нее бы и получилось. Но эта суть и эта сила пробудились в ней совсем недавно. Она еще толком не умеет ими пользоваться. Так, базовый уровень освоила, и все. А для схватки с двумя Измененными базового уровня мало. Особенно когда они нанесли удар первыми… Но она все равно пытается… Черта с два – так просто они ее не возьмут! Так…

Распахивается дверца с ее стороны, и она видит мужчину с транквилизаторным пистолетом в руке. Только не… Он стреляет в упор. Один раз, второй… Боль и ужас от чувства утекающей силы. Проклятый яд стана распространяется быстро, и она уже ясно ощущает его действие – нарастающую беспомощность… Чего они от нее хотят? Она ненавидит «лояльных» всем своим нутром, а точнее – заложенной в нее изначально подсердечной ненавистью. Эти… недоразумения, насмешки над истинными Измененными, подстилки отживших, недостойные существовать в этом мире, – и они еще осмеливаются нападать на нее?!

Мужчина – блондин. Почти альбинос. Он наклоняется и вытаскивает ее из машины. Эх, врезать бы ему, да тело не слушается – проклятая парализующая боль не позволяет ничего сделать. Даже плюнуть ему в лицо не получится… А женщина – брюнетка… Это от нее исходит парализующая сила… Но ее глаза! Они почти полностью черные! У «лояльных» таких не бывает. Когда они применяют свою силу, у них чернеет только радужка. Не «лояльные»?! Тогда кто?!

Блондин кладет ее на заднее сиденье своей машины и поворачивается к напарнице.

– Сбавь интенсивность – стан ее все равно вот-вот вырубит.

Становится несколько легче. Хотя бы боль отпускает. Но двигаться все еще невозможно. И сознание норовит соскользнуть в темноту. Блондин прав: стан – он такой, он вырубит.

– Надо же – пьющая жизнь! Кто бы мог подумать? – слышит Лариса голос женщины.

– Это же Паук, – отвечает блондин. – Там, где поработал он, можно ждать любой гадости.

– Это ведь уже вторая «закладка». Неужели есть еще?

– Не исключено. Нельзя недооценивать коварство Паука. С ним и его «закладками» может разобраться только командир. Везем ее к нему.

– А как же сувайвор?

– Он пока справляется. Надеюсь, продержится какое-то время. Я передал ему сообщение, что эта девчонка у нас, и ему за ней надо явиться в Питер…

– Как?

– Через него…

Глаза Ларисы заполняет туман, она не видит жеста блондина и может только догадываться, кого он имеет в виду. Степана? Звуки тоже слышатся уже как в тумане – глухие и далекие, словно эхо. Но она еще сопротивляется – не позволяет стану полностью отключить себя от реальности.

– Думаешь, она для сувайвора что-то значит? – с сомнением произносит женщина. – Он последнее время по эмоциям стал почти как мы.

– Здесь ключевое слово «почти». Посмотрим. Мне почему-то кажется, что сработает.

– А что с тем отжившим в машине?

– С человеком, Лин, с человеком! Неужели так трудно запомнить?

– Прости. Так что с ним?

– Жить будет. Она не успела выпить из него критический объем жизненной силы. Отъедем – позвони в «Скорую». Ему в больницу надо – это наш живой телефон… И нужно, чтобы живым он и остался.

Да, он имел в виду Степана… Ответа женщины Лариса уже не слышит. Последние бастионы, которые она ставила на пути беспамятства, рушатся, и ее сознание проваливается во тьму.