Где-то между Москвой и Нижним Новгородом

Дорога была на редкость плохой, и трясло нещадно. Я сжимал зубы, чтобы не стонать – на моей до сих пор не зажившей ране тряска отражалась не лучшим образом. Мы ехали в переделанном «Хаммере h1» с удлиненным кузовом. Специсполнение – в АПБР тоже такими пользуются. Остальной салон за первым рядом сидений был переделан подо что-то типа мобильного лазарета. Две кушетки с ремнями, какой-то ящик, похожий на инструментальный, и еще узкая скамейка, как в армейских грузовиках. На одной кушетке лежал я, на всякий случай зафиксированный, хотя дергаться и не собирался, на второй – Лариса. Она, до кучи, была еще и на успокоительном и спала. Это была моя идея, потому что я вовсе не был уверен, что с прекращением воздействия на нее глушением она не вернется к прежней программе Сида. Разумеется, эфэсбэшникам я всего этого рассказывать не стал – слишком долго объяснять пришлось бы, залезая в области, которые я вообще затрагивать не хотел бы. Просто попросил сделать так, как я говорю. Убедительно попросил. К счастью, мне поверили и сделали.

Ехали таким порядком: двое на переднем сиденье – водитель и оперативник, а с нами сзади – командир и еще один круглолицый мужик, изъяснявшийся каким-то чудовищным суржиком с характерным малороссийским говором. Впрочем, я на этой мелочи внимания не фиксировал: суржик и говор вполне могли быть маской и даже почти наверняка ею были. Тоже прием оперативный, нам в АПБР известный. Говор – как фальшивая особая примета: замечают не тебя (какой ты есть), а словечки украинские, которые ты бессистемно и в дикой смеси с русскими в каждой фразе перемешиваешь. А начнешь нормально говорить, и все – ты уже не ты, а совсем другой человек.

Когда в очередной раз мои зубы лязгнули на ухабе, я не выдержал:

– А получше дороги нет?

Командир был весь в своих мыслях и промолчал. Зато предсказуемо отреагировал круглолицый:

– А тебе шо, трясет трохи? Так ить Россия-матушка – тут по-другому не бувае.

– Я серьезно. Куда мы едем?

Круглолицый хотел было разразиться еще одной тирадой в своем стиле, но командир остановил его и тяжело проронил:

– В Нижний…

– В управление «А»? – уточнил я.

Командир бросил на меня острый взгляд и молча кивнул.

– А проселками почему?

– Нельзя нам по трассам, – неохотно проговорил он, словно с него за каждое лишнее слово налог брали. – Вас ищут. И тебя, и ее. – Он кивнул на бессознательную Козыреву. – Много кто ищет. Трассы могут перекрыть.

– Много кто ищет, а нашли вы. И мне очень интересно как.

– Молча! – вставил круглолицый. – Я бачу, ты, мужик, шибко багато знать хочешь. Ты не у том положении, шоб нас пытать… Туточки мы пытаемо. Вот шо ты скажешь об ту колбу, шо ты об пол грохнул, когда мы тэбе бралы?

– Уронил. Случайно.

– И шо там такого было, шоб эти мерзотники мутировавшие за это и помереть булы готовы?

– Кровь.

– Чья?

– А ты как думаешь?

– Ты шо, гадаешь, шо мы тут с тобой шутки шутим? Говори, колы пытають!

Я бы пожал плечами, но с перетягивающими их ремнями это было затруднительно.

– Сдается мне, парни, знаю я куда больше вашего. И если хотите, чтобы я на вопросы отвечал, отвечайте и вы на мои. А то нечестно получается. Я понимаю, конечно, что «пытать» – это спрашивать, но учтите, что пытать в смысле «пытать» меня бесполезно – ничего не узнаете. Сотрудничать – так на равных правах. Если честно, я вам нужен гораздо больше, чем вы мне, и если б не она, – теперь был мой черед кивать на Ларису, – фиг бы вы меня нашли и взяли. Но раз уж так получилось, что вы мне жизнь спасли, я готов даже сделать первый шаг в качестве жеста доброй воли и дать вам некоторую информацию, именно для вас просто жизненно важную… Но прежде чем я вам ее сообщу…

Круглолицый недобро прищурился:

– Я бачу, балакать ты мастер, а тока нам зубы не заговоришь!

– И не пытаюсь даже. Но при всем уважении, я сейчас не с тобой говорю, а с командиром как с человеком, уполномоченным принимать решения.

Круглолицый скривился и хотел, похоже, сказать в ответ что-то резкое, но наткнулся на тяжелый взгляд командира и промолчал. А тот перевел свой взгляд на меня и нехотя уронил:

– Слушаю.

– Так вот, перед тем, как я вам скажу эту вещь, вы должны мне честно ответить на один вопрос… Кто отправил вас на это задание? ФИО, должность?

Даже у командира приподнялись брови от удивления, а круглолицый и вовсе аж булькнул от моей наглости.

– А ты не охренел ли? – От возмущения он даже про свой говор забыл.

Но я проигнорировал его выпад, глядя в упор на командира. Именно от него сейчас зависело абсолютно все. Если он пойдет на принцип и встанет в формальную позицию, разговора у нас не выйдет. Но предчувствие, к которому, как я надеялся, примешивались сигналы и от моих пророческих способностей, говорило мне, что командир сделает правильный выбор.

– А тебе зачем? – неторопливо спросил он.

Так, если задает вопросы, значит, не все безнадежно. Миссия у него наверняка под самыми страшными грифами, какие у них там только бывают, и вот таких нахальных посторонних вроде меня к подобной информации не положено и на пушечный выстрел подпускать, а при настойчивых вопросах даже принимать меры. У эфэсбэшника были все основания не только для первого, но и для второго. А он (надо же!) спросил зачем… Что ж, придется слегка приоткрыть карты, иначе дальше этого вопроса дело не пойдет. Только осторожно. Очень осторожно…

– Вопрос принципиальный. Есть абсолютно достоверная информация, что в высших эшелонах руководства АПБР имеет место заговор с целью захвата власти в стране. Использовать для этого планируется ресурсы Зоны. Известно также, что к заговору причастны и некоторые не последние люди в ФСБ. Имена и должности заговорщиков мне известны. Именно поэтому я хочу услышать имя и должность того, кто вас направил, чтобы понять, можно ли иметь с вами дело.

Вот он, момент истины! Где ты, мой пророческий дар, когда ты так нужен? Молчишь, зараза? Ну, молчи… Если эти ребята работают на заговорщиков, дело плохо. Нет, сразу они меня не убьют. В таком случае они должны с самого начала знать, кто я такой и что мне известно. И раз уж не грохнули меня прямо там, на точке у Новых, значит, я им зачем-то нужен живым. И не исключено, что за тем же, зачем и Измененным Сида, – чтобы в спокойном месте выпустить из меня всю кровь и пустить сей ценный ресурс на благо своего тайного общества. Но это худший вариант. А если мне повезло, и они ни сном ни духом?

Судя по изумлению, несмотря на тренированное самообладание, вспыхнувшему в глазах эфэсбэшников, мне таки повезло. Хотя эти ребята – тертые калачи, и удивленное выражение в их глазах может быть хорошо разыгранным фарсом. Ну…

Командиру понадобилось не много времени, чтобы собраться с мыслями. Это значило либо то, что он умеет держать удар, либо что все сказанное мной ему и так было известно. Переглянувшись мимолетно с круглолицым, он спросил:

– Ты хочешь сказать, что все сенсационные заявления Козыревой в этом… как его… «Факторе человечности»…

– Правда, – подтвердил я. – Но не вся правда. Ей подкинули эту информацию с определенной целью.

– С какой? И кто? – быстро спросил он.

Я покачал головой.

– Слишком много вопросов, командир. А вы так и не ответили на мой. Я жду. И пока не услышу ответ, больше не скажу ни слова.

Командир колебался. Видно было, что ему до ужаса не хочется брать на себя такую ответственность, тем более что миссия его почти наверняка формулировалась предельно просто – найти и привезти смутьянов пред светлые очи начальства. А тут поди ж ты – переговоры вести, решения принимать, секретную информацию не пойми кому выдавать. Да и узнать тут можно всякое, а лишние знания далеко не всегда полезны. А из-за некоторой информации можно и голову потерять, причем в буквальном смысле слова. Чего уж проще – послать меня на хрен, довезти до пункта назначения, а там пусть лошади думают – у них головы большие…

Так, да не так. Пока командир вел эту борьбу с собой, я смотрел на него и постепенно начинал понимать, что он не простой прямолинейный исполнитель, профессионал высокого класса, но узкой специализации. У него есть голова на плечах, в которой не только профессиональные навыки, приказы да инструкции. Он способен понять, что и насколько важно для дела, расставить приоритеты. Кого попало на такую операцию не пошлют…

И вдруг перед моими глазами явственно вспыхнула страшная картина: командир корчится в агонии, пожираемый пламенем. Вспыхнула и тут же погасла. Твою ж мать, пророческий дар, так мы не договаривались! Когда мне надо важный прогноз ближайших событий получить, ты молчишь в тряпочку, зато без спроса всякие ужасы показываешь… Эх, жаль бедолагу – человек-то вроде неплохой.

Сам-то командир, похоже, был весь в себе, делая очень важный выбор, зато круглолицый, избавленный от этого бремени, заметил мое на пару секунд изменившееся выражение лица.

– Ты шо там? Неначе привидение побачив!

– Почти, – тихо ответил я. – Почти… Так, вспомнил кое-что… очень неприятное.

Вот интересно, говорить мне командиру или нет, что он скоро в буквальном смысле сгорит на работе? Нет, лучше пока не надо – мой пророческий дар для ФСБ сейчас абсолютно лишняя информация. Даже для правильной ФСБ, непричастной к заговору.

Но пока я думал, командир свои размышления закончил и сказал быстро, видимо, боясь, что передумает:

– Подполковник Калашников. Заместитель начальника управления.

Я с шумом выпустил воздух через рот. Свершилось! Прозвучала правильная фамилия, хорошая. По моим сведениям, Калашников как раз был тем, кто вполне искренне старался докопаться до сути творящейся последнее время чертовщины. У меня почти не было сомнений, что командир сказал правду. Я такие вещи и всегда-то хорошо чувствовал, а сейчас особенно. Может, мой пророческий дар и таким тоже образом себя проявляет, только я этого пока не понимаю?

– Калашников, говорите? Хорошо. Из списка заговорщиков я назову одно имя, которое должно быть вам очень хорошо известным. Начальник управления «А» полковник Сердитых…

Немая сцена…

* * *

Окрестности Нижнего Новгорода

Поездка заняла почти восемь часов. Естественно, по трассе получилось бы гораздо быстрее, но эфэсбэшники осторожничали – пробирались все больше второстепенными дорогами, вплоть до проселочных. А с учетом того, кто за нами охотился, у меня язык не поворачивался их упрекнуть. Несмотря на временами довольно сильную тряску, регенерация делала свое дело, и моя рана почти зажила. Нет, она ныла, конечно, да и смотреть на мое плечо было пока еще жутковато, но теперь уже ее полное заращивание было делом совсем небольшого времени. Это, кстати, произвело на наших конвоиров довольно-таки сильное впечатление.

В течение поездки отношение оперативников ко мне переменилось. Разумеется, я не рассказал им всего: меньше знаешь – крепче спишь. Хотя если заговорщики пронюхают, что они меня везли, их все равно уберут, просто на всякий случай, подстраховки ради. Рассказывал я больше о себе. О том, как я оказался втянут во всю эту катавасию, о некоторых своих способностях (не о предсказательских), о том, кого я потерял и откуда получил информацию о заговоре. О его сути я тоже не особенно распространялся – ребятам вообще-то жить еще, а с подобным знанием оно проблематично…

Еще их интересовал Сид. Тут уж я рассказал почти все, что знал, сам при этом неприятно удивившись, как мало мне о нем известно. Они были одновременно ошеломлены и разочарованы. Ошеломлены калибром врага, который нам всем противостоял: похоже, его считали просто главарем Новых-террористов, обладающим кое-какими паранормальными способностями. Я поспешил развеять это их заблуждение, чтобы не было недооценки противника. А разочарованы малым количеством информации о нем. Их настойчивые вопросы о главе НМП навели меня на мысль, что я и Лариса были не единственной целью этой группы и что они замахнулись на действительно крупную цель. При всем уважении к ФСБ, полагаю все же, что Сид им не по зубам. Этого, впрочем, я им говорить не стал.

От них же я узнал о таинственной Новой, что навела их на меня и Ларису. Этот рассказ меня слегка озадачил. Она не была «лояльной», иначе бы не пошла к эфэсбэшникам, а привела в импровизированную лабораторию армию своих. Не работала она и на Сида, поскольку сотворила то, что уж никак не укладывалось в планы главы НМП. И ее фраза «Не все Новые на одной стороне»… Это еще как понимать? У них раскол? Те, кто с Сидом, и те, кто… с кем? Она назвала Сида Пауком. Насколько я знал, паук – его изначальная специализация, которую он давно перерос. Но прозвище осталось. Сид – это его «партийная кличка» в НМП. А Паук? Кто лидер тех Новых, что не входят в организацию Сида? Куча вопросов без ответов, но весьма интересная информация для размышлений: в перспективе Новый, противостоящий Сиду, мог бы стать хотя бы временным союзником…

Три последних часа я занимался Ларисой. Вернее, пытался заниматься. Успокоительное по моей просьбе ей колоть перестали, а я пытался прощупывать ее с помощью своего пророческого дара, надеясь узнать, какого еще подвоха ожидать от нее и от заложенной Сидом программы. Не узнал ничего – либо программа эта себя исчерпала (во что я не очень-то верил), либо дар мой пророческий в очередной раз барахлил. Конечно, он во мне еще только пробуждался. Насколько я помню, Алина поначалу с ним очень мучилась: капризный, нестабильный, с трудом поддающийся контролю. Потом все, конечно, наладилось, но на это понадобилось немало времени. А я и сейчас, имея дар пророка, не уверен, что время у меня есть. Вдобавок Алина даже почти через год своего пророческого стажа жаловалась, что со мной ее способности периодически дают сбои. Тогда мы решили, что все дело в моей сути сувайвора (даже двух сувайворов, учитывая кровь профессора Воскобойникова, которую я себе вколол), и, вероятнее всего, были правы. А Сид – этот даже покруче будет. Не исключено, что в вопросах, касающихся его, мой дар будет пасовать.

В итоге единственное, чего мне удалось добиться, – это заглушить вживленный Ларисе «маячок», по которому глава НМП всегда мог ее отыскать. Я понятия не имел, как его можно извлечь и можно ли в принципе, но способ временного подавления нашел. Правда, для этого мне приходилось постоянно держать ее под действием глушения малой интенсивности, что поначалу было несколько затруднительно, но потом я научился делать это практически на автомате. Вот на этой условно оптимистичной ноте поездка наша и подошла к концу.

Место, где мы остановились, настолько не соответствовало моим ожиданиям и настолько не походило на офис управления «А» ФСБ, то я сперва здорово удивился, и только потом до меня дошло, что после моей информации о полковнике Сердитых везти нас в управление было бы верхом глупости. Это место было, похоже, чьей-то дачей, и я готов был спорить, что владелец дачи – подполковник Калашников. Я вышел из машины сам и даже без наручников, а потом помог сойти Ларисе – она еще не до конца оправилась от успокоительного.

Командир (он же – Дмитрий Седых, как я узнал, когда несколько растаял лед недоверия) ушел в дом докладывать о нашем прибытии, а остальные члены команды, с которыми я тоже успел познакомиться, остались с нами. Лариса стояла, тяжело опираясь на мою руку, а я пытался продумать стратегию предстоящего разговора с подполковником Калашниковым и одновременно принять одно очень важное решение.

И в этот момент, как всегда, не вовремя и без предупреждения, включилась пророческая часть моих способностей. Причем весьма оригинально: я просто увидел на месте лиц темноволосого Карена и здоровяка Анатолия овалы для памятников с их портретами. В первый момент обалдел, перевел взгляд на круглолицего Степана… и ничего не увидел. Жив останется? Или я что-то неправильно толкую?

Видение вспыхнуло и погасло, в очередной раз оставив меня в смятенных чувствах. А я-то, дурак, в свое время завидовал Алине, ее способностям предвидеть будущее! Было бы чему! Конечно, это бывает полезно, но такое, с позволения сказать, счастье…

Степан смотрел на меня цепким взглядом:

– Шо, опять накрыло?

– Вроде того… – Я немного поколебался. – Слушайте, парни, мой вам совет – бросили бы вы это дело!

– Ты зараз балакаешь за службу, чи шо? – Лицо Степана стало жестким. Оказывается, оно бывает и таким. Вот что случается, когда пробивают эмоции и чуть сползает маска.

– Про это конкретное дело. Заговор, Сида и остальное… Боком оно вам выйдет, нутром чую!

– Чует он… Ты ж у нас, кажись, скоростник?

– В том числе.

– Так иди и бегай стометровку! А советов нам не трэба – мы сами кому хошь насоветуем, розумиешь?

Я мрачно усмехнулся. Конечно, понятно, что со стороны мои слова звучали как призыв к дезертирству. Им они, по сути, и являлись, не будучи подкрепленными абсолютно убойными аргументами. Сочтут ли эфэсбэшники таковыми мои видения? Ой, вряд ли! В телекинез, пирокинез и псионическое «зомбирование» поверить проще, чем в предвидение будущего. Даже в нашем сошедшем с ума мире, в который пришли Сеятели… На меня с неодобрением теперь смотрел не только Степан. Остальные тоже. Голос подал Карен:

– Сам-то небось не бросил, хотя был шанс отсидеться, когда тебя мертвым считали. А мы что, думаешь, в коленках слабые?

– Я – другое дело! У меня выбора не было – я к этой войне приговорен, но у вас есть шанс…

– Шанс сбежать? – презрительно бросил Анатолий и отвернулся, давая тем самым понять, что ему со мной не о чем больше разговаривать.

У меня было что им возразить, и я бы, пожалуй, начал спорить, но, к счастью, тут вернулся Седых.

– Пошли. Подполковник ждет. Сначала – только Стрельцова.

* * *

Подполковник Калашников встретил меня в своем кабинете, отделанном и обставленном (насколько я, конечно, в этом разбираюсь) достаточно дорого и в классическом стиле, хотя и без особых понтов: паркет или дубовый или искусная имитация, тяжеловесная мебель из массива, но без резьбы и прочих украшательств, книжные шкафы со стеклянными дверцами в деревянных рамах, люстра и настольная лампа тоже под старину. В общем, кабинет был вполне под стать хозяину – высокому и худощавому человеку чуть за пятьдесят, с резким угловатым лицом, жестким взглядом и сединой в волосах.

С первого взгляда он произвел на меня, скорее, благоприятное впечатление. Главное, что и мой пророческий дар молчал, не поднимая тревоги ни по поводу возможных исходящих от него неприятностей, ни по поводу предвестий его скорой смерти. Это бы успокаивало, будь мои предсказательские способности хоть сколько-нибудь стабильными и управляемыми и если б отсутствие сигналов от них можно было толковать как знак, что все в порядке (они ведь никогда ничего хорошего не предсказывают).

Калашников немного помолчал, видимо, подбирая слова для начала разговора.

– Господин Стрельцов…

Я поморщился:

– Вот уж не «господиньте» меня, пожалуйста! Длинно и не соответствует. Господин из меня… Беглец и убийца. – По моим губам пробежала усмешка. – Понимаю, что на «Михаила» не пойдете уже вы – тут надо сохранить дистанцию, поэтому лучше уж просто по фамилии, договорились?

Он кивнул.

– Так вот, Стрельцов, мне нужно знать – правда ли то, что передал мне Седых? Насчет заговора и полковника Сердитых?

– Правда.

Калашников аж плечами поник. Я его понимал: нелегко вдруг узнавать, что твой непосредственный начальник на самом деле заговорщик и твой смертельный враг. Это переворачивает мир вверх ногами, и жить в таком перевернутом мире не только трудно, но и опасно.

– Кто еще в заговоре? – спросил он глухо. – И в чем его суть?

– Прежде чем я вам все расскажу, давайте договоримся об одной важной вещи. Для меня важной.

– Слушаю…

Вопреки моим опасениям подполковник и не подумал становиться в позу и утверждать, что я не имею права ставить условий: сразу понял, что имею. Сразу понял, кто кому нужен больше и что я, если захочу, могу вот прямо сейчас отсюда уйти, либо просто так, либо забрав их жизни. И понимая это, он тем не менее решился на разговор тет-а-тет, потому что сознавал и еще одно – некоторая информация не для ушей оперативников. И все это внушило мне уважение к этому изрядно заезженному своей неблагодарной работой усталому человеку, готовому, однако, идти до конца, но выполнить свой долг. Респект! В этот момент я твердо решил, что с Калашниковым буду играть честно.

– Женщина, которая приехала со мной, Лариса Козырева. Ее нужно увезти подальше отсюда. В Самаре у нее семья, но туда ей нельзя, пока живы Сид и заговорщики. Ее ищут и не оставят в покое. Нужна программа защиты свидетелей.

– Не круто ли? Она пока еще ничего не сказала.

– И не скажет. По крайней мере ничего такого, чего не знал бы я. А я расскажу вам все, что вы хотите знать, если будет выполнено мое условие.

– Зачем вы ее отсылаете?

– Она опасна. И для себя, и для окружающих. Сид что-то сделал с ней, и я не могу понять что. Один сюрприз она уже выдала, но не берусь утверждать, что в ней не скрыто ничего другого.

– Сюрприз какого рода?

– Пси-программа в отложенном, спящем режиме. Возможно, внушение, активирующееся в нужный момент и нужных обстоятельствах, а возможно, и что-то более сложное. Сид поработал с ее шефом, Мокрушиным, директором «Москва медиа+», и превратил его в живую бомбу, сработавшую на Сивакине.

– Сивакин…

– Да, – подтвердил я невысказанную догадку подполковника, – он был из заговорщиков. У них с Сидом война не на жизнь, а на смерть. Однако вернемся к Ларисе. Она может быть чем-то вроде такой же бомбы или… как бы не хуже. Чем дальше она будет от центра событий, тем лучше. Помимо всего прочего в нее вживлен маячок, по которому Сид отслеживает ее перемещения. Пока что я его подавляю.

– Как?

– Есть у меня такие способности. Позже расскажу. Один из ваших людей должен забрать ее и увезти. Я хочу, чтобы это был Степан.

– Гецко? Почему?

Я немного помедлил, подбирая слова, но потом плюнул и решил рубануть как есть:

– На нем единственном из ваших людей нет печати смерти.

Несмотря на все свое самообладание, Калашников слегка побледнел.

– В каком смысле?

– Я могу кое-что чувствовать… из будущего. В основном ближайшего.

– Но… Измененные же не обладают такими способностями.

– Ну, одна такая все же была. Случайная флуктуация, порождение объекта в Верхнеобске.

– Но в Верхнеобске не было Объекта.

Я усмехнулся.

– Ошибаетесь – был. Об этом даже в АПБР знали немногие. Нам удалось перехватить Источник… гм… Объект в момент пробуждения и законсервировать его станом. Это сделал я. Там было всего двое Измененных. Псионик и пророчица. Псионика я убил, а пророчицу сделал «лояльной». Она работала со мной целый год. Я взял у нее кровь… и не так давно ввел себе. Теперь у меня есть эти способности… правда, на начальном уровне развития. Больше таких Измененных не появлялось, хотя я не знаю, почему. Полагаю, одна из целей Сида – заполучить мою кровь, чтобы… Впрочем, не будем забегать вперед. Тут все не так просто – в двух словах не объяснишь. Главное – я нужен Сиду. Очень нужен. Заговорщикам тоже. На меня, как на приманку, можно ловить и того, и других. Если вы хотите их уничтожить, я готов вам в этом помочь, потому что ничего на свете я не хочу больше, чем этого! Вам интересно?

– Более чем, – глухо промолвил Калашников. – И все же что с моими людьми?

– Они все умрут, – просто сказал я. – Все, кроме Степана. И в самое ближайшее время. Не знаю, как остальные, но Дмитрий сгорит.

У подполковника даже взгляд потух.

– А я?

– Пока не вижу. Алина… та пророчица могла видеть довольно далеко – на год и более. Я – пока нет. Только ближайшее будущее.

– А это значит…

– Что у нас с вами очень мало времени. Вы должны немедленно отослать отсюда Ларису и Степана. А потом я вам все расскажу.

Калашников резко кивнул.

– Хорошо. Но что, если она не захочет?

– Я это улажу. Дайте нам несколько минут наедине. А вы поговорите со Степаном. Только ни слова о моем предсказании. Это будет… некстати.

– Я все сделаю… Но скажите хотя бы, кто еще в заговоре?

– Директор АПБР.

– Носкевич?!

– Он самый. Из главарей их осталось двое. Кого-то убил я, кого-то Сид. Ну так что?

– Согласен. Идите пообщайтесь с Козыревой. И пригласите Гецко.

* * *

Когда я вышел, все выжидательно уставились на меня.

– Степан, подполковник хочет тебя видеть.

– Одного? – удивился тот.

– Да. У него для тебя задание.

Гецко пожал плечами и двинулся к кабинету шефа, а я повернулся к Козыревой:

– Лариса, отойдем на пару слов.

На ее лице появилась улыбка с легкой примесью тревоги, но она кивнула.

– Ребята, – сказал я остальным, – не надо за нами идти! Мы никуда не сбежим, правда!

Седых кивнул и махнул рукой – идите, мол.

На улицу мы выходить не стали: ни к чему таким лицам, как наши, светиться здесь лишнее время – мало ли кто увидит. Просто зашли в соседнюю комнату, и я плотно прикрыл за собой тяжелую деревянную дверь. В свое время такая была в кабинете АСа – сквозь нее хрен что услышишь.

– Прямо тайны мадридского двора! – Лариса пыталась шутить, но испуг в глазах выдавал ее. – Что такого важного нельзя сказать при всех? Подполковник что-то…

– Лариса, – перебил я девушку, – подполковник ни при чем. Ну, почти ни при чем. Это наше дело. Наше с тобой.

– Миша, я…

– Подожди – дай мне сказать! Тебе надо уехать! Немедленно. Со Степаном. Он отвезет тебя в безопасное место. Оформит в программу защиты свидетелей.

Ее глаза широко раскрылись, и в них вспыхнуло отчаянное неверие и отрицание.

– Нет-нет-нет! – быстро заговорила она. – Ты не можешь меня вот так бросить! Я не хочу. Только не после того, что было!

– А что было? – Мой тон был сух, как пустынный песок. – Я спас тебе жизнь, а ты мне. Разок переспали. По всем параметрам равенство. Ничья, квиты.

– Вот, значит, как? – с горечью произнесла она. – По разу спасли жизнь, переспали, ничья – и разбежались? Так просто?

– Не просто… Ты сделала ошибку, приняв тот эпизод слишком серьезно. Нам обоим нужен был секс, чтобы избавиться от дикого напряжения и стресса. Так к нему и надо было относиться. Как к терапии. А ты…

– А я в тебя влюбилась…

Только не это! Только не надо этого слова на букву «л»! Оно под запретом давно – я его из своего лексикона выдрал с корнями! Зачем оно снова всплывает? Вот сейчас, когда мне надо снова стать машиной. Холодной, расчетливой, предельно эффективной. Вот зачем все портить?! Я боялся, что она заплачет, но лучше б заплакала: в сухих глазах ее застыла такая боль, которой я не ожидал, не смог выдержать и отвел взгляд.

– И очень зря. Я в этом плане мертвец, покойник. У меня внутри все давно сгорело, и пепел остыл! Когда-то я мог любить и любил. И всех потерял. Я – чума ходячая, ты это понимаешь?! Я несу смерть. Убивать у меня получается, а любить – нет. Такая вот узкая специализация… Пойми, это больше не твоя война. Тебе надо жить нормальной жизнью. Или хотя бы попытаться. А со мной нельзя – я в самое пекло полезу. Шансов выжить там будет… сама понимаешь.

– Понимаю. – Она пыталась изобразить циничную улыбку, но получалось плохо. Ее взгляд был просто убитым. – Избавиться от меня хочешь. Не доверяешь, да? Упомянул, что я тебе жизнь спасла, но опустил, что сдала Новым… Типа, чувства мои щадишь, да?! – понимая, что повышает голос почти до крика, она усилием воли взяла себя в руки. – Думаешь, я тебя еще раз предам? Что во мне еще что-то запрятано, да?

Это «да» в конце каждого вопроса звучало почти с надрывом, словно она этим коротким словом молила: «Опровергни! Скажи, что все не так!» Но все было так.

– Да, – тихо сказал я. – Мы будем ловить Сида. А ты – его троянский конь в нашей крепости. Я не могу охотиться на самую опасную тварь во всем мире и постоянно оглядываться на тебя. Я не знаю, что в тебе. Мои способности об этом молчат, хотя вколол я себе эту кровь именно для того, чтобы понять. Дорого бы я дал, чтобы избавить тебя от этого, но не могу. Однако очень надеюсь, что там, вдали от него и, главное, от меня, эта гадость в тебе, чем бы она ни была, никогда не сработает. А когда он умрет… ты сможешь жить спокойно… Только забудь обо мне.

– Почему? – тихо спросила она.

– Ты знаешь, что такое триггер?

– Условие?

– Да. Ключевое событие, место, время, объект, человек, обстоятельства, изначально заложенные в программу и влекущие за собой ее активацию. Один раз это уже сработало, когда я оказался уязвим, и появилась возможность добыть мою кровь.

– И ты думаешь, что на этом все не закончилось?

– Почти уверен. Сид коварен, как сам дьявол, и наверняка не остановился на одиночной ловушке. Мы не знаем, что он заложил в качестве триггера для повторной активации, и не знаем, что в этом случае будет запущено. Но с очень большой вероятностью это связано со мной. Я сувайвор, а у Сида пунктик на сувайворах. Он хочет использовать нас в своих целях… Хотя думаю, что уже надо говорить «меня», потому что я остался последний… Понимаешь, мы с тобой – как спички и порох. Пока мы рядом – в опасности оба.

В любой момент… – Я изобразил руками грандиозный взрыв. – А мне хочется, чтобы ты продолжала жить. И жить счастливо. Там, куда тебя увезет Степан, они тебя не найдут. Ни Сид, ни заговорщики. Потому что… их не будет. Я позабочусь. Ты мне веришь?

– Верю… – Выглядела Лариса так, словно за этот разговор постарела лет на десять. – Но почему же мне так больно?

– Это пройдет. Может, не завтра, но уж точно быстрее, чем ты думаешь. Ты молода. Можно даже сказать, юна…

– Если ты сейчас скажешь, что я еще найду того, кто составит мое счастье, получишь в глаз! – пообещала она.

Я пожал плечами.

– Ладно, не скажу. Не люблю говорить очевидные вещи… Так что, мы договорились?

– Я сделаю, как ты хочешь, – тихо сказала Лариса и отвернулась.

* * *

Сборы много времени не заняли. Фактически и Степан, и Лариса были только что с дороги. Как говорится, все свое с собой. Ехать решили на «Опеле» подполковника, справедливо рассудив, что нам вместительный «Хаммер» будет полезнее, а инструкции от Калашникова Гецко уже получил. Прощание получилось по-военному скупым – Степан просто обменялся со всеми рукопожатиями, хотя, думаю, знай он, что никогда больше не увидит своих товарищей, отнесся бы по-другому. Лариса, уходя, беспомощно оглянулась на меня. Я только кивнул – время слов кончилось. Все было уже сказано. Девушка обреченно отвернулась и вышла. Что ж, по крайней мере она будет жить в отличие от большинства присутствующих.

Когда со двора послышался шум отъезжающей машины, Калашников жестом пригласил нас в свой кабинет. Нам и впрямь было что обсудить, а времени терять не следовало – что-то мне было не по себе. Не пророчество пока, конечно, а просто предчувствие подкрадывающейся большой пакости.

– Ну что, Стрельцов, ваше условие выполнено. Полагаю, пришло время нам услышать остальное.

– Вам нужен Сид, не так ли?

– И заговорщики.

– Имена у вас есть. Сердитых и Носкевич. Остальные мертвы.

– В чем суть заговора?

Блин, отчего же мне так погано-то? Это что, тоже намек от моего нового таланта? Тогда уж больно неконкретно – просто с каждой минутой все больше хочется исчезнуть отсюда к чертовой матери, да хотя бы сквозь землю провалиться. Такое вот иррациональное чувство неопределенной тревоги на грани страха и даже паники было для меня чем-то новым. И от этого мне было хреново вдвойне… Ладно, обещал – значит расскажу. Только коротко – такое ощущение, что мыслью по древу растекаться некогда.

– Заговорщики изобрели способ создавать «лояльных» в массовом порядке. С помощью крови Измененных. И уже создали целую армию. Декларируют, что против порождений Зоны. Но я общался с одним из их боссов – ныне покойным полковником Нинко. Он пытался вербовать меня и утверждал, что нынешняя прогнившая власть не способна противостоять чужой угрозе. А их организация способна. Значит, власть надо менять.

Лица присутствующих почти не изменились, но по глазам я понял: информацию оценили по достоинству.

– Кто убил капитана Строганову? – спросил подполковник.

Я едва удержался, чтобы не поморщиться. Некогда тут мелочами заниматься: что-то очень плохое случится прямо вот-вот… Далась ему эта Строганова!

– Последний раз я видел ее в обществе Олега Катаева и Сида в августе в Коврове. Перед самой бомбардировкой. Больше не довелось встретиться ни с Олегом, ни с ней. Полагаю, оба мертвы, и Сид причастен.

– Где Сид?

– Если б я знал! К сожалению, он очень хорошо скрывается. Но есть два крючка, на которые его можно поймать. Это я и заговорщики. Их он хочет уничтожить, а меня использовать.

– Как использовать?

Ну, вот и подошли к той теме, на которую я бы предпочел не говорить… Тем более уже реально страшно, причем непонятно, откуда идет опасность, и от этого еще больше нервничаешь. Что-то внутри прямо вопит: «Беги отсюда!» Может, прислушаться? Только куда бежать? От кого или от чего? Пока не будет никакой конкретики, нет смысла даже дергаться. Побежишь в панике, и вполне может быть – как раз навстречу опасности. Нет уж, не мой профиль. Набегался я уже. Хватит. Теперь только в крайнем случае.

Однако на меня смотрели с нетерпением. Надо было что-то отвечать.

– Моя кровь, – медленно произнес я. – Она уникальна. В ней много всего намешано, но… Есть такой термин «сувайвор». Он означает того, кто прошел испытание самым первым Объектом – в Краснотайгинске – и выжил. Его кровь приобретает особые свойства, которые зачем-то очень нужны Сиду. Я даже предположить не могу зачем, но нужна – это точно. Новые пытались ее из меня выкачать, когда подоспели ваши ребята и спасли меня…

Карен аж рукой по колену хлопнул:

– Вот я знал, что не просто так ты ту колбу с кровью грохнул!

– Моя кровь – опасная штука не в тех руках. Что Сид, что заговорщики могут с ее помощью натворить такого… Лучше перестраховаться. Думаю…

Внезапный приступ тошноты не дал мне закончить. У меня внутри все сжалось. Аж живот заболел. Будто костлявая уже за спиной стоит и руку к нам протягивает. Да что ж такое?! Может, это связано с печатями смертников на оперативниках, и вот прямо сейчас произойдет то, что убьет их? Только их? А нас? Меня и подполковника? Почему же мой внутренний пророк ничего конкретного не говорит?!

И тут до меня наконец дошло. Дико захотелось ругаться самыми грязными матерными словами, которые я только знаю (а знания мои в этой области куда как велики). Это действительно был сигнал. Только не от моей пророческой способности, а от другой – глушительской. Недалеко был Измененный редкого вида (поэтому я сразу и не распознал сигнала) – слухач, «лояльный», шпион заговорщиков. Черт, черт, черт!!! И как это я так лоханулся?! Когда же этот гад появился? И сколько успел услышать? Подозреваю, достаточно, чтобы мы наскребли себе на холку огромные проблемы… Вроде бы, однако, поплохело мне после отъезда Степана и Ларисы. Надеюсь, хотя бы об этом заговорщикам неизвестно… Однако надо что-то предпринять, и срочно!

Я жестом попросил бумагу и ручку, не прекращая при этом говорить, чтобы не насторожить шпиона, но говорить уже совсем не то, что собирался сначала:

– Думаю, что меня какое-то время искать не будут. Надо пересидеть недельку, а потом начинать собирать информацию…

Хоть Калашникова и удивила моя просьба (вернее, форма, в которой я ее изложил), но требуемое он предоставил. Я быстро написал: «“Слухач”, 200 м на север». Рядом примитивно, но понятно изобразил снайперскую винтовку. Бумагу я подвинул Седых. Тот глянул, чуть изменился в лице, одними губами произнес «Твою мать!» и быстро вышел из комнаты.

Я же продолжал лицедействовать:

– Надо подождать, пока Сид и заговорщики уничтожат друг друга. Если повезет, и делать ничего не придется…

Дмитрий вернулся, держа в руках СВД с навинченным на ствол глушителем. Подозвал меня к себе, предложив заглянуть в прицел. Я так и сделал, выискивая эту тварь, а параллельно продолжая нести какую-то чушь на заданную тему. Наконец увидел его. Мужчина средних лет сидел с закрытыми глазами (это их способ концентрироваться на слуховом восприятии) в джипе, припаркованном на окраине расположенного поодаль поселка. Когда я нашел его прицелом, челюсть кольнуло, как зубной болью. Значит, он, ошибки нет. Удерживая направление ствола, я передал ее Седых, пальцем сделав недвусмысленный жест, подтверждающий: нашел. Я мог бы, конечно, его и сам снять, но у снайперов считается моветоном стрелять из чужого оружия. Седых кивнул, припал глазом к прицелу, немного помедлил и плавно нажал на спуск. Стрелял он через предварительно открытую створку окна. Негромкий хлопок – и мерзкое ощущение у меня прошло. Остались обычная тревога и ощущение, что с радикальными мерами мы безнадежно опоздали. Дмитрий жестом показал, что проблема решена. Я, однако, не был в этом уверен.

– Господа, у нас большие неприятности! – произнес я мрачно. – «Слухач» наверняка работал на Сердитых. Я не знаю, что, как и когда он передал своему хозяину и передал ли вообще. Но надо исходить из худшего. А значит…

И в этот момент меня накрыло. Всерьез накрыло, не по-детски. Я перестал видеть вообще что-либо, кроме демонстрируемой мне огненно-кровавой экшн-сцены боевика… который вот-вот произойдет в реале с моим участием. И от этих картин меня аж озноб продрал. Это «видео» длилось секунд двадцать, по истечении которых я чуть не упал и тяжело оперся на стол, чтобы удержаться на ногах.

– Что случилось? – озвучил Калашников вопрос, который, видимо, крутился на языке у каждого из присутствующих.

– Очень скоро, – тихо, но отчетливо произнес я, – от этого дома не останется камня на камне.