Гюстав Леман ущипнул себя за руку, потом за бедро, потом за щеку. Нет, он не спал. Его непонятное состояние не показалось ему особенно удивительным, потому что он нередко был не в состоянии отделить сон от бодрствования. Он зажмурился и пробормотал:
— Полежу немного, пока это не пройдет.
То, что он при этом имел в виду, было странным видением, сочетавшимся с необычными ощущениями.
Когда он улегся спать, ему некоторое время было холодно, и он подумал, что температура снаружи резко понизилась. В то же время он страдал от тяжелого воздуха в палатке, насыщенного запахами сала, табака, рыбы и тюленьего жира.
Теперь ему стало жарко. И это не было уютное тепло спального мешка; скорее, тепло походило на горячий ветер слишком рано наступившего лета.
Открыв глаза, он увидел не серые полотнища палатки и слабо светящиеся в сумерках квадратики слюдяных окошек. Нет, это был мягкий, приятный для глаз светло-зеленый свет.
Где находились его товарищи? Неужели они вынесли его на свежий воздух, чтобы оставить в одиночестве?
Нет, конечно! Исчезло все, что он видел накануне — безумная воздушная сарабанда птиц, облака, холмистая местность, — все это исчезло! Вокруг него царила жуткая тишина. Поэтому он решил снова закрыть глаза и подождать, пока не произойдет что-нибудь новое.
«Наверное, — подумал он, — я снова оказался в ситуации перехода от сна к действительности».
Нет, ему решительно надоела эта неопределенность. Он должен был окончательно проснуться.
Короткого взгляда, брошенного на окружающую его обстановку, оказалось достаточно для того, чтобы понять, насколько все вокруг него изменилось.
Поэтому он и использовал классический способ, нередко применявшийся им в подобной ситуации: он принялся щипать себя за руку, за ногу, за щеку… Нет же, он не спал! Он давно находился в реальности!
Но кто объяснил бы ему, что с ним произошло?
Он с ужасом подумал, что ему лучше оставаться во сне. Он находился в просторном помещении, похожем на старинный, вышедший из моды салон с обитыми тканью стенами. Нет, это был не салон, а, скорее всего, корабельная каюта, возможно, каюта капитана или кают-компания, на что указывали ее размеры, мягкие диваны, высокий потолок и форма иллюминаторов.
Бледный зеленоватый свет, казавшийся нереальным, проникал в каюту через иллюминаторы. Он сидел на диване среди бархатных подушек и ощущал под ногами нежную ласку большого мягкого ковра.
Середину салона занимал овальный стол из красного дерева, с искусно изогнутыми ножками. На нем стояли предметы фарфорового чайного сервиза с серебряными ложечками. Великолепная люстра с множеством свечей освещала каюту. В углу на столике черного дерева лежали приспособления для курения. Гюстав легко вскочил на ноги и подбежал к иллюминатору. Выглянув наружу, он увидел все тот же зеленоватый свет, словно он смотрел через огромный кристалл изумруда.
Дверь из розового дерева в соседнее помещение была приоткрыта. Он распахнул ее и увидел широкий трап, устланный пушистым ковром. Взлетев по нему, он очутился на палубе возле высоких перил, не походивших на все, что можно было увидеть на таких судах, как «Дорус» или «Тонтон Пип». Все предметы здесь были огромными: мачты, реи, паруса, даже сами каюты; последние размерами напоминали ярмарочные палатки для развлечений. Гигантские пушки, которые сегодня можно увидеть только на старинных гравюрах, выглядывали из портов.
Гюставу пришлось встать на цыпочки, чтобы посмотреть через парапет. То, что он увидел, заставило его окаменеть на месте: он находился на борту громадного парусника, каких ему не приходилось видеть. Судно находилось под сводами огромного грота, своды которого терялись в темноте. Казалось, что с этой головокружительной высоты льется зеленый свет, хотя определить его источники было невозможно.
— Святая Мария! Помоги мне! Сделай так, чтобы безумие не коснулось меня! — воскликнул Гюстав.
Юноша увидел название судна на пластине руля: «Лийуаз».
«Лийуаз»! Французский фрегат, бесследно пропавший со всей командой более полувека назад! Корабль Жюльена де Блоссевиля!
Для бедного юноши это было уже слишком. Он почувствовал, как последние остатки рассудка покидают его. Если он не попытается вырваться из этого фантастического мира, он вскоре превратится в буйного сумасшедшего. Перепрыгивая через несколько ступенек, он скатился вниз и заперся в парадной каюте.
Стол, стулья, свечи, фарфоровые чашки, серебряный кофейник — все предметы выглядели реальными, повседневными; они позволяли ему более или менее спокойно обдумать ситуацию. Как долго продолжалось у него состояние помутнения разума? Возможно, несколько часов. Он полностью утратил представление о времени, и замечательные фламандские стенные часы ничем не могли помочь ему, поскольку их маятник оставался неподвижным, а стрелки застыли в положении, соответствующем давно прошедшему времени.
Немного успокоившись, он почувствовал, что у него начинает просыпаться любопытство.
Мысль о том, что он может сойти с корабля и осмотреть грот, заставила его задрожать от ужаса. Но если он не будет слишком далеко отходить от спасительной каюты, он все же может кое-что разузнать хотя бы о корабле. В отсеке с лестницей он заметил еще одну дверь, тоже приоткрытую. Гюстав осторожно вышел через нее в узкий темный коридор.
Коридор закончился своего рода прихожей со стенами, оклеенными великолепными обоями. Здесь же стояло несколько кресел и находилась стойка для ружей и пистолетов.
Гюстав увидел несколько очень красивых пистолетов с рукояткой, отделанной серебром и перламутром. Не совсем представляя, зачем он это делает, он снял со стойки два пистолета.
Теперь он оказался перед большой двустворчатой дверью. Ему неудержимо захотелось открыть ее. Кто знает, какая очередная тайна могла скрываться за ней?
Любопытство помогло ему легко справиться со своей неуверенностью.
Створки разошлись совершенно беззвучно — вероятно, их петли были хорошо смазаны.
Гюстав отшатнулся с криком. Перед ним была каюта, в несколько раз более просторная, чем та, из которой он только что вышел. И она была заполнена людьми…
…Людьми, неподвижно и молча сидевшими вокруг большого овального стола.
Одетые в старинную морскую форму с множеством золотых галунов, они окружали молодого офицера со строгим и задумчивым лицом, явно своего начальника. Гюстав заметил, что их угасшие взгляды остановились в одной точке: это был человек, сидевший напротив них, на другой стороне стола.
Это был доктор Бельфегор Пранжье!
Только теперь Гюстав осознал, что все люди в каюте были мертвецами!
Гюстав вернулся на подгибающихся ногах в каюту, выбранную им в качестве убежища. До предела измотанный нервным напряжением, он рухнул на скамью, в надежде отдохнуть и, если получится, заснуть, чтобы проснуться избавленным от всех фантазмов. Сон не приходил к нему, и он лежал в подавленном состоянии, все же позволившем ему немного освободить рассудок от наиболее жутких мыслей.
Тем не менее, как он ни старался, он не мог избавиться от фантастического зрелища каюты с мертвецами.
Он никогда не видел раньше портрет Жюльена де Блоссевиля, но был уверен, что юный офицер, такой же мертвый, как и все остальные, не мог быть никем иным, как капитаном судна, носившего название «Лийуаз». До чего же жесткими были взгляды офицеров его команды, сконцентрированные на докторе Пранжье!
В то же время восьмидесятилетний ученый тоже смотрел, не отрываясь, на какой-то предмет…
На то, на что смотрели все мертвецы. Это был предмет, который доктор Пранжье держал в руке.
Гюстав закричал. Это был серый камень с зелеными прожилками, который негодяй забрал у него!
Значит, этот совершенно обычный камень скрывал какую-то тайну?
Очевидно, юноша невольно произнес этот вопрос вслух, потому что кто-то из присутствующих громко ответил ему:
— Да, именно так!
Он с горечью подумал, что должен был вырвать из рук мерзавца камень… Но возвращение в каюту мертвецов было выше его сил. Тем не менее он чувствовал, что должен сделать это.
Сколько времени он колебался? Старые фламандские часы ничего не могли сказать ему, так как давно стояли. В конце концов он все же решился. Он очень удивился, когда не почувствовал ни страха, ни отвращения, когда вошел в большую каюту. Напротив, ему показалось, что мертвецы отнеслись к его появлению с молчаливым одобрением и, самое важное, они все так же молчаливо настаивали, чтобы он забрал гальку из лап Пранжье.
Окаменевшая рука старика крепко вцепилась в камень, и Гюстав едва не закричал от отвращения, когда ему пришлось отгибать, один за другим, ледяные оцепеневшие пальцы.
Наконец он вздохнул с облегчением, держа камень перед собой, в то время как тело старика расслабленно осело в кресле. При этом его остекленевшие глаза продолжали пристально пялиться на Гюстава. Дрожа от отвращения и страха, юноша опрометью бросился из каюты, преследуемый взглядом, в котором слились воедино ненависть и отчаяние.
— Господи, сделай так, чтобы наступила ночь, чтобы уснул мой разум, чтобы хотя бы на несколько мгновений я избавился от этого ужаса!
Бесполезная мольба, зеленый свет ничуть не ослабел.
— Пусть разразится буря, пусть гром потрясет небеса и землю, пусть ударит молния, пусть страшный ураган опустошит эту планету…
Но зловещая тишина упорно сохранялась. Даже его собственный голос и слабый шум его движений, казалось, доносились к нему издалека, через слои фетра и ваты.
Тем не менее…
Он услышал, как где-то тихо и осторожно открылась дверь…
До него донеслись звуки осторожных шагов…
Потом распахнулась еще одна дверь, и на этот раз это была дверь в его каюту. Она открылась за его спиной, и юноша с ужасом почувствовал, что не может даже пошевельнуться!
Кто-то вошел в каюту и встал за его спиной. Что-то скользнуло вдоль его руки движением медленно ползущей рептилии, скользнуло от плеча к запястью, затем к пальцам, сжимавшим камень.
Леденящий холод охватил его запястье. Он увидел высохшую, выглядевшую уродливой сжавшуюся руку, ползущую к камню по его предплечью, словно гигантский паук.
Это была рука доктора Пранжье.
Юноша постарался собрать все силы, чтобы победить охватившее его оцепенение. Но он не представлял, сможет ли он справиться с сжимающими его ледяными тисками…
Каменные пальцы вонзили в его руку острые ногти, и Гюстав вскочил, пытаясь левой рукой оторвать от себя эти клещи. При этом он случайно задел свое бедро и почувствовал на нем рукоятку пистолета.
Из-под жестоких когтей мертвой руки на его коже выступила кровь, и Гюстав машинально ткнул в руку мертвеца пистолетом. Громыхнул выстрел.
Когда рассеялся пороховой дым, похожая на паука рука исчезла. Гюстав все еще держал в руке камень. На его запястье остались две глубоких кровавых полосы.
«Получается, что доктор Пранжье жив! Действительно, мертвые не приходят, чтобы украсть у вас что-нибудь! И они не раздирают вам руки, словно дикая кошка! Да, я должен вернуться в каюту мертвецов!» — эти мысли вихрем пронеслись в голове юноши.
Гюстав вскочил. Грохот выстрела и дым, струившийся из дула пистолета, вернули ему мужество. Он с улыбкой погладил рукоять второго пистолета.
— Если он жив, то это ненадолго, потому что второй раз я постараюсь выстрелить точнее!
Он быстро вошел в зловещую каюту. Все находившиеся в ней оставались в прежних позах, и Пранжье был так же мертв, как и все остальные.
Гюстав не смог сдержать возглас ужаса и отчаяния.
Взгляды мертвецов были по-прежнему направлены в одну точку. Но на этот раз их мишенью был не зеленоватый камень. Нет, сейчас они все смотрели на руку доктора Пранжье. И эта рука была раздроблена пистолетной пулей.
Шатаясь, словно пьяный, Гюстав вернулся в каюту капитана. Здесь он почувствовал такое сильное головокружение, что едва не потерял сознание. Тем не менее он достаточно хорошо увидел, что зеленый свет быстро слабел. В полумраке, затопившем каюту, он увидел странный нечеткий силуэт.
В руке, державшей зеленую гальку, он почувствовал несколько электрических разрядов, сначала довольно слабых, но постепенно становившихся все более болезненными.
Силуэт приблизился.
Это оказалась высокая женщина с мрачным лицом, удивительно красивая. Взгляд ее глаз, остановившийся на лице Гюстава, казался жестоким. Тем не менее она явно не испытывала враждебности к юноше; скорее, она что-то обдумывала.
Через несколько мгновений она подняла сильные руки, но тут же отшатнулась с выражением сильнейшего ужаса на лице. Вдали послышалось ворчание грома, постепенно приближавшегося. Гюстав услышал хор мужских голосов и звуки органа. Звучали слова «Kyrie Eleison»[20].
Земля вздрогнула, словно при землетрясении, и золотистые лучи заменили зеленый свет.
Обстановка вокруг Гюстава резко изменилась. Каюта капитана, загадочный корабль, грот — все рассыпалось, словно карточный домик, и исчезло.
Призрачная женщина обернулась зеленым туманом, растворившимся в пространстве.
Среди ослепительного моря света возник Крест Спасителя.
Kyrie Eleison!
Перед тем как потерять сознание, Гюстав успел увидеть группу монахов, преклонивших колени вокруг креста.
— Ура! Он приходит в себя!
Теперь монахи сгрудились вокруг него… Нет, это были уже не монахи, а его спутники, упавшие на колени, чтобы поблагодарить небо, вернувшее им Гюстава.
— Пинту бренди! Живее! Я готов превратиться в устрицу, если этот парень не притворялся лежащим в обмороке, в надежде отхлебнуть моего великолепного бренди!
Можно не уточнять, что этот громовой голос принадлежал Ансельму Лемуэну, раздававшему всем окружающим стаканы со своим «великолепным» бренди.
Гюстав Леман едва не зарыдал от радости. Получалось, что все, что он видел, было всего лишь галлюцинацией, потому что все его друзья были вокруг него и радовались, глядя на очнувшегося товарища.
Он лежал в одной из палаток, через приподнятый полог которой в палатку вливались волны оранжевого света. Он даже мог видеть часть фьорда, заполненного плавучими льдами, тюленей на льдинах и тучи галдящих морских птиц над ними.
— Мой дорогой мальчик, как ты напугал нас, — пробормотал граф Бодуэн. — Ты целых три дня находился в состоянии комы.
— Всего лишь сон… К счастью, это был только сон, — прошептал Гюстав.
Он не успел начать рассказ об увиденном во сне; его лицо внезапно потемнело, и в глазах колыхнулась пелена ужаса.
Его рука все еще была крепко сжата, и он с усилием разжал ее. На землю рядом с ним упал камень с зелеными прожилками.