– У нас есть ещё три года, Дэнверс. Это, – Бьянки обводит всех нас жестом, – никуда не денется.

– Здесь я это знаю, – я касаюсь пальцем головы. А затем прикладываю руку к сердцу. – Но не здесь.

Я по очереди смотрю каждому в глаза.

– Слишком нелепо?

Мария улыбается мне и качает головой. Пьерр к этому моменту уже совсем расчувствовался, а Дель Орбе натянул воротник футболки на лицо, чтобы спрятать слёзы.

– Нет, вовсе не нелепо, – говорит Бьянки, его рот сжат в тонкую линию, – я всё понял. – Мы все смотрим на непроницаемого Бьянки, ожидая, когда его броня даст трещину. Даже ни намека.

– Что? – рявкает он на всех нас.

Мы ждём.

– Я не собираюсь... – Бьянки краснеет. – Просто дайте мне пережить следующие два дня. Я не могу... Это слишком. Я должен воткнуть булавку... – он касается рукой сердца, – во всё это. Ещё два дня, и потом... – его голос даёт трещину, – может быть, я начну привыкать к тому, как много каждый из вас значит для меня.

– Два дня, – фыркает Пьерр.

– Когда мы завтра доберёмся до вершины Соборной скалы, я обещаю, что превращусь в эмоционального хлюпика, раз уж вы, чудаки, по всей видимости, требуете этого от своих друзей, – говорит Бьянки и вымученно смеётся.

– Нам нужно групповое фото! – восклицает Мария.

– Фото как мы впятером пучим глаза? Нет, благодарю покорно, – отвечает Бьянки.

– Я получу своё групповое фото, – настаивает Мария, поднимаясь на ноги.

Дискуссия закончена. Мы собираемся с мыслями и начинаем нашу ежедневную пробежку вокруг плаца.

Второй день Признания состоит из четырёх самых жестоких, брутальных испытаний, когда-либо выпадавших на душу любого человека. Это испытание, которое положит конец всем остальным испытаниям. Мы начинаем в семь утра и безостановочно пашем до четырёх дня. Я мало что помню из того дня, за исключением момента, когда на меня кричат, из-за того, что я во время одного из испытаний тащу на спине другого кадета. Как на меня кричат, пока я на протяжении, кажется, часов держу над головой оружие. И как на меня кричат, пока я бегаю вверх и вниз по трибуне, вокруг поля и через поле. Мы обходим территорию академии и возле каждого мемориала выполняем серию бесчисленных приседаний, отжиманий и подтягиваний. Я уверена, что меня егцё долго будут мучить кошмары, как вдруг словно из иного мира доносится пробуждающий к жизни крик «Смирна!» В какой-то момент после обеда я открываю глубоко внутри себя совершенно новый уровень изнеможения, и пока на меня кричат, в то время как я поднимаю и снова и снова таскаю через всё поле гигантскую покрышку, я нахожу внутри себя новый источник силы, о существовании которого и не подозревала. А это что-то да говорит, после того года, что я пережила.

Когда после ужина я хромаю прочь из столовой, мои руки и ноги уже не просто болят, мне проще найти то место на теле, которое не болит. Хорошие новости: по всей видимости, в настоящий момент у меня совершенно не болят ушные мочки.

И пока наша группа ковыляет к казармам, до меня доходит, какой сегодня день.

Пятница.

Меня шокирует осознание того факта, что мне понадобился целый день, чтобы это понять, но в то же время я понимаю, что моему мозгу нужно было отделить все раздражители, чтобы я смогла пережить сегодняшние испытания. Но прямо сейчас, с полным желудком и слипающимися глазами, я понимаю, что этого не избежать – нам придётся пойти и узнать, кого Дженкс зачислил в «Летающие соколы».

Я не знаю, что ожидаю увидеть. Я ждала этого момента целый год. То, что однажды было конечной целью, давно расширилось далеко за пределы «Летающих соколов». На самом деле, моя изначальная цель сейчас кажется уже слишком незначительной. И я не настолько наивна, чтобы полагать, что Дженкс когда-либо позволит мне или Марии стать частью команды. Но может быть, где-то глубоко в душе таится крошечная крупица надежды, что за мной наблюдает кто-то ещё. Кто-то гораздо выше по званию, кто бросит Дженксу вызов и спросит его, по каким причинам он не взял в команду двух лучших пилотов. Не знаю. Может, я всё-таки наивна.

– Эй, парни. – Я останавливаюсь так резко, что идущий следом за мной Дель Орбе резко тормозит и издаёт удивлённое «уфф». – «Летающие соколы». Список уже должны были вывесить.

– Если вы собираетесь позвать нас с собой для поддержки, пожалуйста, передумайте, – говорит Пьерр. Он выглядит так, словно прямо сейчас готов свернуться клубочком и лечь спать на этом самом месте.

– Мы так устали, – добавляет Дель Орбе, хныча словно ребёнок.

– Идите в постельки, неженки, – со смехом велит Бьянки.

– Ты такой груууубый, – говорит Пьерр, однако они с Дель Орбе продолжают как ни в чём не бывало идти к казармам, поддерживая друг друга в процессе.

«И вот нас осталось трое».

– Давайте посмотрим на список, пока у меня мускулы не окаменели, – говорит Бьянки, слегка прихрамывая.

Мы прокладываем себе путь по коридорам здания к самому засекреченному офису во всем кампусе. На этот раз найти его оказалось гораздо проще, поскольку маршрут врезался в память. Мы останавливаемся в нескольких шагах от маленькой комнаты.

– Я нервничаю, – говорю я.

– А что, если никто из нас не попадёт в команду? – спрашивает Бьянки.

– Я только что подумала об этом, – признаётся Мария.

– Как такая возможность могла проскользнуть мимо всех ваших тщательно продуманных сценариев? – со смехом интересуются Бьянки.

– Нам определённо нужно было обдумать их получше, – соглашаюсь я.

Мы молчим. А затем, словно бы все одновременно подумали об одном и том же, делаем несколько шагов, чтобы прочитать два имени, вывешенные на доске рядом с кабинетом.

ЛЕТАЮЩИЕ СОКОЛЫ

Бьянки, Том

Джонсон, Брет

– Брет Джонсон? – не верящим тоном спрашивает Бьянки, не показывая ни грамма той радости, что должна была охватить его при виде своего имени на доске объявлений.

– Там были куда более достойные старшекурсники, которые в разы превосходили этого Джонсона, – говорит Мария, скрестив руки на груди.

– Не скажу, что это совсем не имеет смысла, но... – я замолкаю.

– Да, но это жутко притянуто за уши, – заканчивает Бьянки.

– Даже для Дженкса, – соглашается Мария.

– Что ж, он посылает нам весьма понятное сообщение, – говорю я.

– О том, что он совсем оторвался от реальности и выжил из ума? – отрывистым и резким тоном спрашивает Мария.

– Скрестим пальцы, – говорю я.

Мы стоим в шоке и тишине.

– Знаю, это тупо, но где-то в глубине души я всё равно надеялась, что... – Мария замолкает, словно её гордость не позволяет ей закончить фразу. Но мы знаем, что она хочет сказать.

– И я, – говорит Бьянки.

– И я, – соглашаюсь я.

– Он мог изменить мир, – говорит Бьянки.

И вот так мы понимаем нашу следующую большую цель.

«Найти новое «туда».

– Похоже, нам придётся сделать это самим, – говорю я.

Бьянки и Мария кивают, и наше раздражение медленно испаряется. Мы снова сфокусированы. Мы снова нацелены. Новая цель. Новый смысл жизни. Спустя несколько минут Мария всё-таки нарушает насыщенную тишину.

– Поздравляю, – обращается она к Бьянки.

– Спасибо, – ровным голосом говорит он.

– Ты прекрасно справишься, – почти что ласково говорю я. В данный момент я совершенно искренне рада за Бьянки – он действительно это заслужил. И я хочу, чтобы и он это почувствовал.

– Спасибо, – отвечает он. На его лице отражается добродушная вымученная улыбка. И близко не подходит для того, что требует подобная ситуация. Я прищуриваюсь.

– Ты и сюда булавку воткнул? – спрашиваю я.

– О, на все сто процентов, – говорит Бьянки.

– Бережёшь энергию до вершины горы? – интересуется Мария.

Бьянки улыбается.

– А почему бы и нет.

ГЛАВА 20

Сегодня последний день нашего первого года обучения в академии ВВС США.

Мы с Марией, одетые в синюю форму, стоим по стойке смирно в центре нашей комнаты в казарме. Последняя субботняя инспекция проходит мучительно, но быстро. И уже через пять минут мы переодеваемся и спешим встретиться со всеми остальными перед началом гонки к скале. Тело онемело после многочисленных пережитых физических испытаний и действует на автопилоте. К этому моменту болят даже ушные мочки.

Когда мы выстраиваемся, всех охватывает совершенно новое чувство. Это очень контролируемая, едва сдерживаемая взволнованность. Мы словно пузырьки, выдуваемые из маленькой пластиковой палочки, кружащие и мечущиеся по всему кампусу академии ВВС США.

Пока мы стоим и ждём под вымпелом с номером нашей эскадрильи, грохот, бабочки и энергия накапливаются, накапливаются и накапливаются с каждой прошедшей минутой, пока мы не начнём восьмикилометровую гонку к вершине Кафедральной скалы.

Я гляжу на Марию и вижу, что она тоже чувствует это. Слабая улыбка играет в уголках губ Пьерра, а Дель Орбе слегка покачивается в такт музыке, которую слышит только он. Я ищу в толпе Бьянки. Нахожу его. Он так неподвижен, как будто скован чарами. Его лицо агрессивно безразлично. Он на меня и не взглянет. Я вижу, как он делает глубокий вдох, отряхивается, а затем крепко стискивает челюсть, готовясь к гонке.

Чен и Резендиз кружат между нами, крича что-то ободряющее в лицо каждому из нас. Они пытаются подготовить нас к последнему дню, который кажется таким идеальным, что мне хочется плакать. Когда Чен, наконец, останавливается передо мною, я даже не знаю, расчувствоваться мне или испугаться.

– Рядовой Дэнверс! – кричит Чен.

– Да, мэм!

– Ты показала нам, что ты способна на великие свершения! – вопит Чен.

– Спасибо, мэм!

– А знаешь ли ты, что ещё более важно, чем показать нам, что ты способна на великие свершения? – спрашивает Чен.

Мой разум лихорадочно перебирает всё, что произошло за последний год, но так и не может найти ничего конкретного.

– Нет, мэм! – кричу я.

– То, что ты показала себе, что ты способна на великие свершения! – кричит в ответ Чен.

– Да, мэм! – кричу я.

– Ты знаешь, насколько ты способна, рядовой Дэнверс? – кричит Чен.

– Да, мэм! – без промедления отвечаю я.

– Я горжусь тобой, рядовой Дэнверс! – слегка дрогнувшим голосом говорит Чен. Мы встречаемся взглядами, и на миллисекунду между нами проявляется полное понимание. Мы оба испытали на себе сочащееся пренебрежение Дженкса – и вот мы здесь, цветём и пахнем.

– Спасибо, мэм! – кричу я в ответ.

А она нереально круто и незаметно подмигивает мне и переходит к следующему кадету.

Со всех сторон доносятся искренние мотивационные взрывы. Я позволяю себе купаться в них. Резендиз кричит на Марию о её неистощимой прямоте. Чен кричит на Дель Орбе о его железной решимости. Чен кричит на Пьерра о его бескомпромиссной доброте. Резендиз кричит на Бьянки о его ровном лидерстве.

К концу нашего последнего построения в качестве кадетов четвёртого класса мы превращаемся в стоящих столбами эмоциональных хлюпиков. За исключением Бьянки, разумеется.

А затем, одна за одной, эскадрильи получают разрешение начать гонку, и мы выдвигаемся к Кафедральной скале. Мы бежим медленно, и с каждым шагом мне кажется, что окутывающая тело боль затухает и сменяется искромётной гордостью. На вершину скалы меня забрасывает сила одной лишь естественной, незамутнённой радости.

Я сделала это.

Нет.

Мы сделали это.

Я гляжу на лица ребят своей эскадрильи. А затем сканирую холм передо мной. Так много эскадрилий. Все эти люди. Мы все сделали это. Я больше не сама по себе. Теперь я часть нас. Теперь я часть «Длинной синей линии»²⁴. Я заработала право стать частью жизни этих людей. Потому что сначала я была достаточно храбра, чтобы быть одиночкой. Но когда я пожертвовала своей жаждой трофеев и признания, я получила взамен величайший подарок, который только можно получить в жизни: цель.

Сейчас мне даже думать странно о том, что на протяжении долгих месяцев я хотела достичь в этом году только одного – попасть в «Летающие соколы», что напоминает мне о том, сколь низкого мнения я была о себе. Мои крошечные незначительные цели совпадали с крошечно низким мнением о себе.

Было время, когда мы с Марией думали, что никогда не сможем найти себе место в мире Дженкса, и я воспринимала это как гигантскую трагедию. Но сейчас я понимаю, что это не так. Мы никогда не сможем найти себе место в мире Дженкса, потому что уже стали гораздо большим, чем он когда-либо мог себе представить.

Это страшно и непонятно, и нет никаких однозначных ответов, но вид отсюда несравним ни с чем, что мы могли бы увидеть, если бы оказались в ловушке удушающего понимания Дженкса о том, кем мы, по его мнению, являемся. Но здесь, в этом диком, необъятном голубом небе, мы наконец-то вольны быть теми, кем мы являемся на самом деле.

Сильными. Любопытными. И прекрасно, безрассудно человечными.

Раздающиеся с вершины скалы радостные крики вытаскивают меня из своих мыслей. Когда мы делаем последний поворот, мне кажется, что сердце сейчас выскочит из груди. Эскадрилья за эскадрильей достигает вершины, и одна за одной эскадрильи растворяются в изнеможённом извержении всего, что кадеты держали в себе весь последний год.

Наша эскадрилья добирается до вершины скалы, и в ту же секунду Пьерр, Дель Орбе и Мария окружают меня. А затем наша маленькая кучка народу растворяется в огромной толпе, в которую превратилась наша эскадрилья. Мы прыгаем и обнимаемся на вершине Кафедральной скалы, нависающей над всем Колорадо-Спрингс. Наконец, мы размыкаем объятия, и все члены нашей эскадрильи расходятся по другим подразделениям в поисках друзей. И вот тут-то до нас доходит, что мы не можем найти Бьянки.

Мы быстренько сканируем окружающую местность. И одновременно находим его. Он стоит на самом краю ликующих толп и держит в руках маленький белый «Полароид» с радужной полоской на корпусе. Второй рукой Том безуспешно пытается утереть слёзы, текущие у него по щекам. Он видит нас и лишь качает головой и смеётся.