– Неважно. В любом случае, патрульная отпустила меня с предупреждением, и я думала, что это будет такие полквитанции...

– Нет. Ни слова больше, – говорит Бьянки.

– Полквитанции. Как полпенса, только на этот раз вместо половины пенса это была половинка квитанции. Полквитанции, – не моргнув глазом говорю я.

– Мне нравится, – говорит Пьерр, хватая ещё одно печенье из корзины в центре стола. Этот парень реально обжора.

– Мария, пожалуйста, помоги мне, – просит Бьянки.

Мария вскидывает руки в жесте капитуляции. Бьянки сдаётся.

– Так расскажи нам побольше об этой... – Мы все ждём. Бьянки устало вздыхает. – Полквитанции.

– Она написала на квитанции «Позволь себе учиться». И с тех пор это стало типа моим кредо.

– Ты хотела сказать, эта мысль преследует тебя с тех пор, – вставляет Мария, – в хорошем смысле, но всё-таки.

– Полквитанции преследуют тебя, но в хорошем смысле, – медленно говорит Бьянки, морща лицо в попытке понять происходящее.

– Видишь, я могу быть очень упрямой, – говорю я.

– Что? – Мария делает вид, что падает в обморок.

– Нет! – ахает Бьянки.

– Подумать только! – восклицает Пьерр, комично прикладывая руку к лицу.

Я закатываю глаза.

– Знаю, знаю, это не большой секрет. Но, сдаётся мне, я не замечала... не смогла бы заметить плохих последствий своего упрямства, – говорю я, – я не замечала их. Пока я держала себя в плену собственных представлений о том, что правильно, а что нет, в чём я нуждалась или чего заслужила, я была закрыта для всего остального.

– Я определенно это понимаю, – говорит Бьянки.

– Я во многом ошибалась, – говорю я, специально многозначительно глядя Бьянки в глаза.

– И я, – соглашается он, выдерживая мой взгляд.

– Но сколько бы я ни ошибалась временами, мне всё равно было странно думать, что я могу заблуждаться касательно своей мечты летать на истребителях, – продолжаю я.

– Я не представляю себе иной мечты, – тихо добавляет Мария.

– Пока что, – поправляет её Пьерр.

– Позволь себе учиться, – предлагает Бьянки, крутанув пальцами в воздухе.

– Для того чтобы найти новое «туда»... – я замолкаю.

– Ты должна позволить себе учиться, – заканчивает за меня Бьянки.

– Правильно, – говорю я.

В этот момент Джек, Бонни и Дель Орбе выходят из ангара, неся с собой вишнёвый пирог. Бонни ставит пирог в центре стола вместе с целым галлоном свежесбитого ванильного мороженого.

– Прежде чем мы приступим к десерту, мы с Бонни... мы хотим кое-что дать вам всем, – говорит Джек, ныряя в карман.

– От парочки старых летунов, – добавляет Бонни.

Мы впятером просто таем.

Джек достаёт из кармана пять сверкающих серебряных долларов и ссыпает три монетки в ладонь Бонни, а она по очереди вручает их Бьянки, Дель Орбе и Пьерру. Затем Джек, обходит вокруг стола, роняет один доллар в мою ладонь, а последний отдаёт Марии.

– Они все отлиты в тот год, когда вы, малышня, родились, – говорит Джек, пока мы изучаем монеты.

– Носите их с собой на удачу, – говорит Бонни, её взгляд устремляется в небеса.

Джек достаёт из кармана свой собственный доллар, также поступает и Бонни. Они передают свои монеты по кругу.

– Они так потёрты, что стали гладкими, – замечает Дель Орбе, поглаживая пальцем плоскую поверхность монетки Бонни.

– Ну, в тот год нам было нужно очень много удачи, – говорит Бонни, притягивая к себе Джека.

– Думаю, дело было не только в удаче, – замечает Мария.

– Нет, дорогуша, – возражает Джек, – иногда дело было только в удаче.

– Много хороших мужчин и женщин так и не вернулись домой, – говорит Бонни.

Наш стол погружается в молчание.

– Спасибо вам, – Бьянки сжимает монетку с искренним восторгом.

Дель Орбе и Пьерр еле выдавливают из себя слова благодарности и с новообретённым благоговением прячут монеты в карманы.

– За всё, – добавляю я.

– За столь многое, – почти неслышно добавляет Мария.

– Что бы ни случилось дальше, вы должны всегда помнить, кто вы такие. Вы – те, кто вы есть, а не те, кем вам говорят быть, – говорит Бонни.

– А теперь, пока вы все, неженки, не захлебнулись слезами, давайте есть вишнёвый пирог, – угрюмо говорит Джек.

Я готова поклясться, что видела, как он смахивает что-то с краешка глаза, но не имеет смысла поднимать вопрос – если я спрошу об этом, он заверит меня, что смахивал мошку, пылинку или грязь.

Старый добрый Джек.

– Кто хочет десерт с мороженым? – спрашивает Бонни.

Мы все тянем в воздух руки.

ГЛАВА 19

Уже в пятницу мы узнаем, кто станет «Летающими соколами», но сперва нам предстоит пережить ещё одно событие – Признание.

Когда я впервые услышала о Признании, то подумала, что это будет своего рода выпускной. Итоговое мероприятие в конце года, на котором отметят все твои заслуги, в программу включён праздничный ужин, и мы наконец-то получим свои значки.

Технически я была права.

Признание – это итоговое мероприятие в конце года, на котором отмечают все наши заслуги, но вместо обычного вечера с вычурными платьями, нудными торжественными маршами и долгими, скучными речами это три насыщенных дня, до краёв набитых физическими и умственными упражнениями, по сравнению с которыми базовая подготовка выглядит детским лагерем.

Экзамены сданы, занятия окончены, мы снова разбиты по эскадрильям, и вот начинается первый день Признания. Нас снова поджидают Чен и Резендиз, и внезапно я переношусь в дни базовой подготовки. Мне кажется, что это было только вчера и одновременно целую вечность назад.

Вместе с остальными эскадрильями мы быстро выстраиваемся для поверки. Пока я стою там – плечи назад, глаза вперёд – сегодняшний день налезает на меня словно старая футболка, которую ты достаёшь из самого дальнего угла шкафа спустя месяцы после того, как объявляешь её пропавшей без вести.

Весь этот год я провела, изучая под микроскопом всё, что, как мне казалось, я знала. В результате я выяснила только то, что вблизи всё совсем не то, чем кажется. Вопросы «кто», «что», «где», «как» и «когда» в моей жизни при ближайшем рассмотрении оказались одним большим «чё». Но это? Стоя в официальном построении плечом к плечу с Марией и Дель Орбе, с Бьянки и Пьерром в соседнем ряду, я ощущаю себя невероятно комфортно. Так комфортно, знакомо и правильно. Я справлюсь. Со бесконечными вопросами, что задал этот год, мне кажется невероятным погрузиться в простоту заученной рутины, на мгновение отключить мозг и позволить мышечной памяти сделать всю тяжёлую работу. Вы хотите, чтобы мы маршировали в праздничном построении и отдавали честь, чтобы на нас постоянно кричали и говорили, что нам делать, чтобы мы поворачивались налево и направо и постоянно выдерживали идеальное расстояние в тридцать сантиметров между ногами, стоя на плацу? Я с радостью это сделаю, и я абсолютно уверена, что никто не выскочит из- за спины Резендиза и не задастся вопросом, не имеет ли какого скрытого смысла выравнивание моего большого пальца со швом на штанах помимо собственно того, что я выравниваю большой палец со швом на штанах.

Следующие три дня посвящены выполнению приказов и работе в команде с остальной эскадрильей. Просто и ясно. И я крайне рада возможности выполнить и то и другое на максимуме своих возможностей.

– Эскадрилья, смирно! – кричит Чен.

Просто музыка для моих ушей.

Чен и Резендиз ведут нас с первого дня Признания с той же тонкостью, с которой прогнали через первый и второй этапы базовой подготовки. Каждый день становится всё сложнее и сложнее, но в первый вечер мы скорее промочили горло, чем в изнеможении упали на землю.

В течение дня я время от времени замечаю членов нашей маленькой компании и восхищаюсь тем, сколько изменений может произойти всего за один год. Наши утренние пробежки, наши вечерние занятия в библиотеке, каждый раз, когда мы проверяли свои возможности, – я замечаю, как всё это оказало влияние на всех нас, каждый раз, как вижу, с какой лёгкостью мы порхаем по всему полю.

С того самого первого дня в качестве салаги я чувствую себя совершенно новым человеком, за исключением одной очень важной вещи. Я всё ещё хочу оглядеться по сторонам и завопить от восторга: «Вы можете поверить, что мы здесь? Разве это не здорово?»

Мне нравится, что несмотря на всё – и порой это было крайне тяжело – я сумела сохранить эту радость.

Когда первый день подходит к концу, после ужина мы с Марией прощаемся с Бьянки, Дель Орбе и Пьерром, забираемся под одеяла и моментально вырубаемся. Но даже полное изнеможение приносит удовлетворение. Мы слишком устаём, чтобы думать о том, что же за новое «туда» нас ждёт, а это как раз та передышка, которая мне нужна.

Я сплю мертвецким сном, и когда будильник пытается поднять меня на утреннюю пробежку, мне кажется, что за окном ещё середина ночи. Я открываю глаза и вижу, что Мария потягивается в своей кровати. И тогда до меня доходит, что всё почти закончилось, и я могу пересчитать по пальцам одной руки количество дней, которые проведу в этой казарме в одной комнате с Марией.

– Почему ты так зловеще на меня смотришь? – сонным голосом спрашивает Мария, садится и опускает ноги на пол.

– Ну хорошо, признаю, я смотрела на тебя, но поспорю с тем, что смотрела зловеще, скорее уж печально, – поправляю её я, пересекая комнату, чтобы зажечь свет.

Мария жмурится от резкого света, что заливает нашу комнату.

– Печально, – повторяет она, моргая и пытаясь приспособиться к искусственной яркости.

– Задумчиво, потому что до меня только что дошло, что нам недолго оставаться соседями, – говорю я, доставая из шкафа одежду для бега и забирая кроссовки.

– Я печалюсь по этому поводу уже несколько недель, а ты говоришь мне, что это дошло для тебя только сейчас? – Мария трёт глаза и широко раскрывает рот в особенно долгом зевке.

– Нет, я хотела сказать...

– Я лучший друг, чем ты, Дэнверс, – говорит она, хватая косметичку. Затем открывает дверь.

– Ты во всём лучше меня, Рамбо, – говорю я.

Она разворачивается и улыбается, но прежде чем кто-либо из нас успевает впасть в истерику, Мария исчезает за дверью.

Я заканчиваю одеваться как раз к тому моменту, как Мария возвращается из ванной. Сижу на кровати, погрузившись в свои мысли. Я успела надеть одну кроссовку, а вторая слабо покачивается в руке.

– О, нет, – автоматом говорит Мария.

– Я собираюсь произнести речь, – объявляю я, поднимаясь.

Вторая кроссовка продолжает болтаться.

– Короткую речь или речь Дэнверс? – спрашивает Мария, не в силах удержаться от улыбки.

Я торжественно вытягиваю одну руку, требуя тишины.

– Я знаю, что мы начали соседками по комнате и потом стали друзьями, но я буду польщена, если... – Нет. Я загнала себя в своего рода речевой угол.

Я пытаюсь начать сначала.

– Я считаю тебя своей сестрой, – говорю я громко и механически, словно бы за то время, что Мария была в ванной, я повредила барабанную перепонку.

Я по-прежнему непонятно почему держусь за кроссовку, словно это список, переполненный перечнем наших неотъемлемых прав. Мария молчит. Я прочищаю горло.

– Вот и всё. Вся моя речь.

А затем я кланяюсь. Сама не знаю, почему. Я плюхаюсь на кровать и начинаю натягивать вторую кроссовку.

– Мне кажется, что мы застряли в обществе друг друга на всю жизнь с того самого первого дня, как поднялись в воздух на «Мистере Гуднайте». Помнишь этот день?

Мария подходит и садится рядом со мной на постель.

– Каждую секунду, – говорю я.

– Ты впервые полетела на нём, а я стояла рядом с ангаром тридцать девять вместе с Бонни в ожидании тебя и переживала заново каждый момент нашего полёта, – говорит Мария.

Я киваю.

– Я помню.

– Ты выпрыгнула из той кабины, подбежала ко мне и...

– Я обняла тебя, – говорю я.

Мария пожимает плечами. У меня по щекам текут слёзы.

– С того самого момента я считаю тебя своей сестрой, – говорит Мария, но её обыденный тон выдают заполненные слезами глаза.

Я сглатываю.

– Я понятия не имею, что я такого сделала, чтобы заслужить такую подругу, как ты.

– Ты не просто заслуживаешь такого друга, как я. Ты заработала себе такого друга, как я, – говорит она.

Я плотно сжимаю губы, пытаясь совладать с эмоциями. Не помогает. Разумеется, не помогает. Могла бы уже и привыкнуть.

– Дружеские обнимашки будут выглядеть странно, не так ли? – спрашиваю я.

– Мы пересекли Рубикон странных поступков много месяцев назад, Дэнверс, – говорит Мария, наклоняясь ближе и сгребая меня в объятия.

– Я застряла на Рубиконе странных поступков на долгие годы, – шепчу я ей в ухо, и Мария смеётся.

* * *

Спустя несколько минут мы выбегаем на поле.

– Вы опоздали, – замечает Бьянки.

– Мы плакали и обнимались, – с улыбкой говорю я.

– Я так и знал, что вы, девочки, занимаетесь этим в своих комнатах, когда нас нет рядом, – практически себе под нос бормочет Дель Орбе.

– Думаю, сегодня нам не нужно особенно напрягаться на пробежке. Второй день Признания самый тяжёлый, а завтра нам ещё гонку к скале бежать, – говорит Мария.

– А это восемь километров, – добавляю я.

Мы начинаем разминать наши упругие икры и руки, всё ещё саднящие после вчерашних нагрузок.

– Так что, вы расскажете нам, из-за чего плакали и обнимались? – спрашивает Бьянки.

– Я буду очень скучать по всему этому, только и всего, – говорю я, оглядываясь по сторонам и широко распахивая руки, словно собираюсь обнять всю нашу группу одним движением рук.

– О, нет, – Пьерр упирает руки в бёдра, смотрит в небеса и начинает часто моргать. – Я боялся этого момента. – Он начинает кружить по полю, плотно сжав губы и качая головой. – Так и знал, что расчувствуюсь. – Наш малыш Пьерр. Такой эмоциональный.

– Дэнверс произнесла речь, – говорит Мария, усаживаясь на плац, чтобы лучше размяться.