– Вези нас домой и сажай самолёт, – говорит Джек.

Моё сердце поёт.

Первый раз Джек позволяет мне самостоятельно посадить «Мистера Гуднайта».

Я едва могу сдержаться. Я разворачиваю самолёт и направляюсь обратно к ангару тридцать девять.

– Сажайся на своих условиях, Дэнверс, не на их, – советует он мне, когда я начинаю спускаться из облаков.

Всё время посадки он разговаривает со мной, направляет, указывает. Говорит с башней, проверяет небеса, выравнивает самолёт с посадочной полосой, держит меня в фокусе, меньше мощности, больше мощности, а затем земля всё ближе и ближе, и я никогда ещё не чувствовала себя более живой, чем в тот момент, когда все три колеса «Мистера Гуднайта» ударяются о посадочную полосу... ну, может быть с какой-то парочкой отскоков¹⁶.

– Ю-ху, – кричу я, вскидывая вверх кулак.

– Без отскоков было бы лучше, Дэнверс, но и так неплохо, – говорит Джек, когда мы замедляемся, сворачиваем с посадочной полосы и подъезжаем к тридцать девятому ангару.

Я выпрыгиваю из самолёта и жду, пока Джек выберется из задней кабины.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, пока мы идём по ангару.

– Я просто суперготова к экзамену. Мы с Марией подготовили дидактические карточки и занимаемся каждую ночь. Мы знаем, что с письменной частью и практикой проблем не будет, нас беспокоит устный...

– Дэнверс, – перебивает меня Джек.

– Ты в порядке? Всё в порядке? – спрашиваю я. – В чём дело? Я что... я что, сделала что-то не так?

– Нет, девочка моя, – говорит он.

– Тогда в чём дело?

– Ты гордишься собой, Кэрол? – спрашивает он.

– Что? – его вопрос застаёт меня врасплох.

– Ты. Гордишься. Собой? – повторяет он, разбивая простенькое предложение на ещё меньшие части, чтобы я уж точно смогла его понять.

В голове роятся десятки различных предлогов и способов сгладить свои эмоции, меня так и тянет сказать, что разумеется, я горжусь собой, но Джек слишком хороший учитель, и может быть, это было слишком просто, и я ещё не сдала экзамен, и я ещё не попала в «Летающих соколов», так чем мне гордиться, особенно если всё будет напрасно?

Джек ждёт. Я отворачиваюсь. Скрещиваю, опускаю и снова скрещиваю руки на груди. Вздыхаю. Качаю головой. Борюсь. Борюсь с этим так же, как боролась с желанием поднять «Мистера Гуднайта» вверх до того, как чувствовала нужный момент.

«Почувствуй нужный момент, Дэнверс».

Сначала у меня теплеет в груди. Мне становится страшно, а ощущение только усиливается. Мне одновременно хочется и плакать, и смеяться. Я тяжело дышу. «Не сопротивляйся. Доверься себе. Я справлюсь». Наконец, я позволяю этому теплу разрастись и охватить всё тело целиком. И когда я снова поднимаю взгляд на Джека, в глазах стоят слёзы.

– Да, сэр. Я горжусь собой, – говорю я хриплым и приглушённым голосом. Он улыбается хитрой улыбкой, кивает мне и идёт дальше к ангару. Но, поравнявшись со мной, останавливается.

– Ты хороший пилот, Дэнверс, – говорит Джек. Я киваю, подтверждая, что услышала его и на этот раз не попытаюсь возражать.

– Спасибо, сэр, – говорю я.

Джек подмигивает и скрывается внутри.

* * *

Всю обратную дорогу в кампус мы не можем перестать трещать.

– Когда я в первый раз попыталась сделать замедленную бочку, то остановилась слишком рано и не закончила манёвр. Я просто замерла прямо там, разумеется, когда мы летели вниз головой. Весь мир оказался... внизу, а я была наверху и была уверена, что мои ремни сейчас не выдержат и порвутся, – Мария говорит со скоростью миллион слов в минуту и так активно размахивает руками, что разок даже задевает окно с пассажирской стороны.

Она рассеянно потирает костяшки пальцев в том месте, где они ударились о стекло.

– Бонни пришлось вмешаться и закончить манёвр. Ты знала, что её родители были фермерами, и она летала на их кукурузнике- опыливателе. А затем она просто... стала крутить бочки РАДИ УДОВОЛЬСТВИЯ. Её никто даже не учил. Ты можешь себе представить? Ей было всего пятнадцать, и... она стала крутить бочки ради удовольствия? – Мария откидывается в кресле, делает глубокий вдох, выбрасывает вперёд руки и довольно восклицает: – Как же было круто!

Я смотрю на подругу, Мария запихала все наши записи под ногу. Джек и Бонни дали нам всё необходимое, так что уже в следующее воскресенье мы можем сдавать экзамен.

Я согласно мурлычу, но теперь, когда чувство восторга от самого момента начинает испаряться, меня переполняет чувство сильнее простого возбуждения. По правде говоря, с каждым новым шагом по направлению к нашей цели я начинаю нервничать всё больше и больше.

Сегодня я едва не разбила самолёт. Но что напугало меня гораздо больше, так это то, что я позволила чувству гордости поглотить меня с головой.

Почему мне так трудно это признать? Это же не хвастовство, а констатация факта.

– Ты очень хороший пилот, Мария, – говорю я, когда мы наконец-то въезжаем на территорию кампуса.

– Что? – Она выглядит так, словно я только что отвесила ей пощечину. Я паркую «мустанг», и мы вылезаем наружу.

– Ты хороший пилот. Эта замедленная бочка была... она была великолепна. И это только та одна гениальная вещь, которую ты сделала сегодня, – говорю я.

Мария улыбается и отворачивается в сторону. Я наблюдаю за тем, как она борется с комплиментом. Прямо как я.

– Спасибо.

Это всего одно слово, но чтобы произнести его, ей потребовалось выиграть внутреннюю войну с самой собой. Пока мы идём по общежитию к комнате, нас окутывает холод, и я начинаю гадать, почему же не испытываю чувства удовлетворения от того, сколь многого мы добились в этом году. Я знаю, что упряма. Я знаю, что мои мотивы могут быть весьма специфическими и узкими. Я уже какое-то время знаю, что воспринимаю проявление уязвимости в любом виде как слабость. И я знаю, надёжнее, чем что-либо ещё в мире, что для того, чтобы почувствовать хоть какую-то гордость за себя, я должна разделить её с кем-нибудь по-настоящему важным¹⁷, прямо как ранее в ситуации с Дженксом.

Так почему же сейчас я не чувствую себя лучше? Почему я не чувствую себя лучше после всех этих ситуаций, которые мне пришлось переживать на ежедневной основе, после каждого урока с Джеком и Бонни? Вместо этого я чувствую себя так, будто что-то упустила. Будто вторая хрустальная туфелька вот- вот упадёт и заберёт с собой все мои самые удачные планы.

– Ты в порядке? – спрашивает Мария, пока мы готовимся ко сну. – Ты какая-то молчаливая.

– Мне кажется, я просто нервничаю, – отвечаю я, забираясь под одеяло.

Мария закрывает журнал, выключает свет и забирается в постель.

– Нервничаешь из-за чего? – её голос заполняет тёмную комнату.

– Из-за всего, – говорю я, не успев себя остановить.

– Я тоже, – признаётся она.

Я поворачиваюсь на бок.

– Правда?

– Эм, ну да. Весь наш план, не знаю, долгое время он казался таким далёким, и вот теперь он здесь, и... – Мария запинается.

– И ты понимаешь, насколько сильно ты этого хочешь, – заканчиваю я.

– Да, а ещё... ещё я осознаю, насколько я, возможно, не заслуживаю этого, – признаётся она.

– Как я тебя понимаю, – говорю я, поворачиваясь на спину и глядя в тёмный потолок.

– И я ненавижу это, понимаешь? Это нечестно, – продолжает она. – Если бы мои достижения были связаны с научными изысканиями и какой-то математической проблемой, которую я должна была решить, было бы предельно очевидно, что тот, кто справился с подобными достижениями, достоин причисления к списку мировых светил. А выглядит так, будто я беру числа, изучаю всю информацию, делаю выводы, а затем внизу колонки вижу свою фамилию, и она словно удаляет всю информацию, все собранные мною доказательства и факты и оставляет вместо ответа гигантское пожатие плечами. Словно, из-за того, что это я, по какой-то причине это не считается, не берётся в расчёт.

– Быть лучшей было куда проще, когда я думала, что ради этого достаточно просто прийти первой, – говорю я.

– Скажи? Кто с этим поспорит?

– Но теперь... я не знаю... мне кажется, что дело в гораздо большем.

Я вспоминаю беседу с Бьянки в день Приёма.

– Я думала, что честность – это то, как мы обращаемся с другими людьми.

– Нет, я знаю. Однако же, она понадобится нам самим.

– Уф, это звучит так нелепо.

– Правда? Я пыталась найти способ, при котором это не звучало бы как какие-то внеклассные занятия.

Я слышу, как Мария вертится в своей кровати, а затем, когда она снова начинает говорить, её голос приобретает необычный акцент и начинает сочиться сахаром:

– Тебе нужно научиться любить саму себя прежде, чем это сделает кто-нибудь ещё, дорогуша!

– И как ты только не закатываешь глаза при этом, – со смехом спрашиваю я.

Мы молчим.

– Я хороший пилот. – Голос Марии, сильный и гордый, разносится по всему помещению. Моё лицо расплывается в широкой улыбке. Я знаю, как тяжело ей было сказать это, потому что и мне так или иначе пришлось признаться в этом Джеку сегодняшним днём.

– Я хороший пилот, – вторю ей я.

И снова на долгое время воцаряется тишина. Пока...

– Мы такие нелепые, – говорит Мария, и я в кромешной тьме могу почувствовать её улыбку.

– Такие нелепые, – со смехом повторяю я.

ГЛАВА 14

Мы с Марией сдаём экзамены на получение лицензии пилота-любителя.

Когда мы спрашиваем, сколько ждать результатов, женщина пожимает плечами и даёт- прогноз в месяц-другой. Если результаты появятся через месяц, всё будет хорошо, если через два – то всё будет впустую¹⁸. Намёк: один гудок клаксона.

Так что мы ждём.

И жизнь по большей части возвращается к норме, какой бы эта норма ни была.

Мы занимаемся в Макдермотте, кричим «это фликербол!» на Пьерра при любой возможности и стараемся не попадаться Дженксу на глаза. Я почти ожидала, что он подойдёт ко мне на следующем занятии по «Введению в авиацию» и спросит, узнала ли я что-то на авиашоу, как он и велел.

У меня был заготовлен ответ, более напоминающий речь. Шедевральный монолог с использованием его прямых цитат, которые я могу воспроизвести наизусть, настолько они въелись в память, – который послужил бы отправной точкой для опровержения всего, что он сказал. Он начинался с фразы: «Я не ограничилась одним лишь поверхностным взглядом, сэр» и строился вокруг таких понятий, как реликты, будущее и эволюция.

Я даже репетировала, в какой части своей речи стоит смотреть ему прямо в глаза и где лучше сделать эффектную паузу. Я даже надеялась, что он подойдёт ко мне во время авиашоу, чтобы я смогла насладиться моментом и перевести взгляд с него на настоящих «Громовых птиц» в той части речи, где говорю, что это ему, а не нам, здесь больше не место. В этом месте он должен был разрыдаться и признать, каким слепцом он был, а я бы почувствовала себя и правой, и счастливой (потому что нет никаких логических причин предполагать, что эти два состояния не могут сосуществовать), а весь остальной класс по «Введению в авиацию» во главе с Вольффом поднимал бы меня на плечи и благодарил за то, что я наконец-то указала Дженксу на его место.

Но Дженкс даже не смотрел в мою сторону на протяжении нескольких недель. А что самое плохое... мне этого не хватало. Чего я не стала говорить никому, даже Марии, так это того, что мне хочется, чтобы Дженкс или ненавидел меня, или восхищался. Я не знаю, что делать с его безразличием.

– На урок идёшь? – Спрашивает Бьянки, нагоняя меня.

– Ага.

Я замечаю, что в руке он держит незнакомый мне блокнот.

– Что это?

– Я нашёл его на последнем занятии. Он принадлежит Нобл. Я подумал, может, ты передаешь его ей, потом, в казармах, – говорит он, протягивая мне блокнот.

– Разумеется, – говорю я и беру его.

– Мне пришлось пролистать его, чтобы выяснить, чей он, и... – я смотрю на него, – клянусь, я ничего не вынюхивал. Я честно искал имя.

– Да, Бьянки, мы с тобой уже встречались. – Он смотрит на меня. – Ты говоришь так, словно я не знаю, что ты никогда не будешь рыться в чужих вещах. – Я пожимаю плечами. – Я знаю. Ты не будешь.

– А, ну... хорошо, – он уверенно кивает.

– Так ты нашел дневник Нобл, и.?

– Ты знала, что она хочет стать астронавтом? – спрашивает он.

– Что? Быть того не может, – говорю я. А я-то думала, что всё, чего желает Нобл, – быть хронически раздражённой.

– Знаю, знаю. Я думал, Дель Орбе – единственный человек на курсе, который собирается после академии отправиться в НАСА, – говорит Бьянки.

Я киваю.

– И?

– НАСА повезёт, если им достанутся они оба, – говорит он.

Он поднимает взгляд на меня и немного смущается от того, что я смотрю на него с глупой улыбкой.

– Что? – он вытирает уголки рта. – У меня что, зубная паста на губах осталась, или что? – Он утирает нос.

– Нет, и сейчас полтретьего дня. Почему у тебя должна быть зубная паста на лице?

– Давай просто сменим тему, – предлагает Бьянки, в последний раз инспектируя своё лицо.

– Я просто хотела сказать, что ошибалась насчёт тебя, – говорю я.

Бьянки в шоке смотрит на меня.

– Что? – недоверчиво спрашивает он. – Я что, только что услышал, как Кэрол Дэнверс признаёт свои ошибки? Это же круче пролёта «Громовых птиц».

Я смеюсь.

– Кэрол Дэнверс может также забрать обратно все милые слова, которые только что сказала, если ты так хочешь.

– Нет, это... – Бьянки улыбается, почти что сам себе. – Спасибо, это... не знаю, это много для меня значит.

Я улыбаюсь в ответ.

– Пожалуйста.

Мы с Бьянки прибываем на лётное поле, когда все остальные уже собрались.

– Так ты передашь Нобл её блокнот? – спрашивает он.

– Ага.

– Там много всяких личных вещей. Я бы не хотел... я просто не хочу, чтобы он попал в чужие руки, понимаешь?

Я киваю, и Бьянки направляется через лётное поле к тому месту, где собирается его группа, наградив меня прощальным взглядом через плечо. Я держу блокнот Нобл в руке и машу ему, намекая, что не забуду и передам блокнот хозяйке.