Зрители снова поднимаются на ноги. За этим все сюда и пришли.

– Если вы посмотрите в центр лётного поля, – продолжает диктор, – то увидите, как механики и пилоты «Громовых птиц» начинают маршировать к своим машинам.

Все взгляды устремляются к колоннам мужчин, направляющимся к шести прекрасным «Ф-16», расположившимся на противоположной стороне лётного поля.

– Эф-шестнадцатые... – выдыхает Мария и умолкает.

Шесть истребителей «Ф-16 Атакующий сокол» расположились прямо по центру лётного поля. Я в жизни не видела ничего прекраснее этих птичек, выкрашенных в белый цвет с красными и синими полосками.

– К концу дня я дотронусь до одной из них, – заявляю я.

– Понимаю твои чувства, – со смехом говорит Мария, – но звучит это дико странно.

– Тебе стоит увидеть жест, который я припасла специально для тебя, – говорю я.

– Давай посмотрим, Дэнверс, – предлагает она.

Я тянусь раскрытой ладонью и почтительно закрываю глаза, словно чувствую жар от потрескивающего костра. Я открываю глаза, отдергиваю руку и не могу удержаться от смеха. Мы снова смотрим на лётное поле, где «Громовые птицы» один за другим забираются в самолёты. От нашего внимания не ускользнул тот факт, что все «Птицы» как один похожи на Дженкса.

Я прям чувствую, как на всех нас опускается тяжесть бытия, пока каждый вспоминает слова Дженкса, напоминающие о том, кто мы такие, и, что ещё важнее, кем мы не являемся.

– Фиг Ньютон, – внезапно говорит Пьерр.

– Что? – переспрашивает Мария.

– Ллойд «Фиг» Ньютон, – поясняет Пьерр, – не могу поверить, что я забыл.

На лётном поле «Громовые птицы» начинают наземные проверки.

– О чём ты говоришь? – интересуется Дель Орбе.

– Это афроамериканский пилот, который был «Громовой птицей» в семидесятые, и, чтобы сразу расставить все точки над «и», поскольку я знаю, что мы все об этом подумали, нет, он был совершенно не похож на Дженкса, – Пьерр смотрит на лётное поле. Мы все смотрим туда. – Если он смог...

– То и мы сможем, – заканчиваю за него я.

Пьерр смотрит на меня и кивает.

– То и мы сможем, – повторяет он.

Двигатели «Ф-16» оживают.

– А теперь, дамы и господа, давайте начнём лётное представление!

Четыре «Ф-16» клином прорезают небосвод.

– Вы только взгляните, – говорит Дель Орбе, показывая на нижние части фюзеляжей самолётов, где были нарисованы гигантские голубые громовые птицы в индейском стиле.

– Почему только четыре? – не понимаю я.

– Оставшиеся два – сольники, – поясняет Пьерр.

«Ф-16», не меняя построения, начали крутить бочки. Самолёты держатся так близко друг к другу, что складывается впечатление, будто кто-то развесил их на стене при помощи балансира и линейки. Истребители настолько точно сохраняют расстояние, что легко забыть про то, что каждый из них летит на скорости примерно в полторы тысячи километров в час.

Два сольных пилота крутят бочки во все четыре стороны света прямо над центром площадки. Оказавшиеся слева от нас остальные истребители устремляются в нашу сторону, выстроившись ромбом, а затем, синхронно крутят бочки. Ещё не все мурашки успевают пробежаться по коже от последнего трюка, как нам советуют не сводить взгляда с горизонта, так как два сольных пилота сближаются и уже готовы вплотную пронестись друг мимо друга. На мой взгляд, страшнее версии игры «кто струсит первым» ещё не придумали.

Я, затаив дыхание, слежу за тем, как два самолёта проносятся друг мимо друга, а затем наше внимание устремляется к оставшимся четырём самолётам, которые теперь приближаются к зрителям колонной. Нам говорят, что «Громовая птица-1» (лидер) подаст сигнал снова перестроиться в ромб. Мы словно наблюдаем за работой сложных циферблатов и винтиков внутри часов, с такой точностью ведущий и его ведомый перестраиваются из колонны в ромб.

Затем один из соло-самолётов словно из ниоткуда появляется вдали. По словам диктора, пилот должен нагнать ромб. Самолёт летит со скоростью шестнадцать километров в минуту, и пилот должен догнать остальных прямо над трибунами. Зрители как один замолкают. Соло-самолёт проносится мимо ромба прямо над центром представления, и публика сходит с ума. Истребитель обгоняет строй, и самолёты, держась крылом к крылу, взмывают ввысь.

– Это их фирменный манёвр, – говорит Мария, едва в силах сдержать себя.

– Взрыв бомбы и пролёт на встречных курсах, – говорит Пьерр, обращаясь одновременно ко всем и ни к кому конкретно.

Мы пребываем в восторге, пока ромб, исполняя бочку за бочкой, поднимается всё выше и выше. Затем каждый самолёт срывается вниз, словно лист на ветру, оставляя белый дымный след за собой. «Взрыв бомбы» заполняет собой небеса, поскольку все четыре самолёта окутали дымом пространство непосредственно над зрительскими трибунами.

– Если они снова попытаются сделать пролёт на встречных курсах, весь этот дым – волнуюсь я.

– Они справятся, – заверяет меня Мария.

Дым от «Взрыва бомбы» заполняет небеса, и мы можем только сидеть и смотреть, как два самолёта начинают сходиться к ещё одному пролёту на встречных курсах. Но на этот раз они будут исполнять трюк в небе, полностью затянутом дымом. Пилоты не смогут разглядеть друг друга. Я наблюдаю за одним самолётом, затем за другим, потом снова за первым. Я понятия не имею, насколько они близки друг к другу.

– Они сейчас столкнутся, – шепчу я, и Мария берёт меня за руку и крепко сжимает.

На скорости в полторы тысячи километров в час у самолётов уходят считаные с секунды на то, чтобы проскочить друг мимо друга на расстоянии, казалось бы, в волосок.

– Видишь? – спрашивает Мария. Я перевожу взгляд на руку, где её пальцы оставили отчётливые отметины. – Ни на секунду в них не сомневалась.

– Ага-ага, – соглашаюсь я, закатывая глаза и массируя костяшки пальцев.

– Это было невероятно! – восклицает Пьерр.

Диктор благодарит «Громовых птиц» и напоминает, что позже состоится встреча с Джоном Гленном, а под конец накручивает нас всех известием о том, что на закрытии авиашоу выступит фанк-группа.

– Джон Гленн, а ЗАТЕМ фанк-группа? Просто день моей мечты, – говорит Бьянки, пока мы вместе с тысячами зрителей покидаем трибуны.

– Я всё равно дотронусь до одного из этих самолётов, – говорю я, заметив, что «Громовые птицы» не только приземлились, но даже уже смешались со зрителями, пожимая руки и подписывая фотографии. Я изучаю толпу за спинами пилотов и замечаю, что «Птицы» позволяют людям подойти и посмотреть на «Ф-16».

Вот мой шанс. Я гляжу на Марию. Она думает о том же.

– Мы собираемся встать в очередь на встречу с сенатором Гленном, так что встретимся там после того, как вы... дотронетесь до самолёта, – скептически говорит Бьянки, пытаясь рассмешить меня, но, судя по его взгляду, он считает меня чокнутой.

– Мария теперь тоже хочет дотронуться до самолёта, – говорю я.

Все устремляют взоры на Марию.

– Ну хорошо, я теперь тоже самолётощуп, – признаёт она.

– Самолётощуп, – Пьерр не может удержаться от смеха.

– Тогда идите и пощупайте свой самолёт, дамы, а я встречусь с американским героем, – говорит Дель Орбе.

– Эй, а ну-ка минуточку. Мы тоже повидаемся с сенатором Гленном, только...

– После того, как дотронетесь до самолёта, мы поняли, – со смехом говорит Бьянки, машет на прощание, и мы расходимся.

Мы с Марией протискиваемся сквозь толпу, заполонившую лётное поле. Мы едва держим себя в руках. Сегодня просто волшебный день. По-настоящему волшебный. Он напомнил нам, зачем мы стараемся учиться. Уж точно не из-за Дженкса. Мы не пытаемся показать себя. Дело вовсе не в этом.

Дело в том, что мы действительно любим летать.

Только и всего.

Я улыбаюсь, и боже мой, какое это приятное ощущение. Мы с Марией ускоряем шаг, и к концу едва не бежим от нетерпения.

Толпа вокруг «Громовых птиц» немного поредела, так что у нас не занимает много времени пробиться к началу очереди. Там, во главе толпы, стоит один из «Громовых птиц». Он высокий, солидный и, как и сказал Дженкс, ничуть на меня не похож. Мы с Марией наконец- то добираемся до него.

– Ну, привет, – говорит он, подписывая фотографию эскадрильи, летящей в одном из построений.

– Мы кадеты четвёртого класса, сэр, – говорю я, пытаясь не обращать внимания на то, каким юным прозвучал мой голос.

– Ваши семьи, должно быть, очень вами гордятся, – замечает он, протягивая каждой из нас по фотографии.

– Ещё как, сэр, – отвечает Мария.

– Жаль, моей дочери здесь нет. Хотел бы я, чтобы она с вами встретилась, – говорит он, снимая тёмные очки. Его карие глаза с нависшими над ними веками выглядят... добрыми. Может, он и не так уж похож на Дженкса, как мне показалось, когда я впервые увидела идущих по лётному полю «Громовых птиц».

– Сэр? – спрашиваю я.

– Она ещё очень маленькая, но грезит только о полётах, – он явно хочет сказать что- то ещё, но тут его практически похищает целый класс взбудораженных детсадовцев.

Мы с Марией какое-то мгновение просто стоим на месте, не уверенные, что правильно его расслышали.

– Он что, только что сказал то, что я услышала? – спрашиваю я.

– Сказал, – торжественно говорит Мария.

Несколько секунд мы молча стоим в полном оцепенении.

– Нам ещё самолёт потрогать надо, – наконец, говорю я, устремляясь к одному из «Ф-16», выставленных на обзор гостям выставки.

Мы обходим самолёт со смесью восхищения и уважения и теряем друг друга из виду, погрузившись в свои миры.

Вблизи самолёт выглядит изумительно. Он гладкий и мощный. Элегантный и обманчиво простой. Я наклоняю шею и концентрирую взгляд на кабине.

Я шагаю вперёд, и прямо там, прямо под кабиной, вытягиваю руку и касаюсь фюзеляжа самолёта. Металлическая поверхность очень гладкая, и ощущение от прикосновений к ней ещё сильнее притягивает меня.

– Когда-нибудь, – обещаю я самолёту, к которому так жадно тянется рука.

ГЛАВА 13

– Ты слишком рано задираешь нос, Дэнверс. Повтори. Давай посмотрим, не окажется ли шестой раз счастливым, – говорит Джек по радио.

Я стону. Сегодня наш последний урок, и верный своему слову, которое он дал во время первого совместного полёта, Джек настаивает, чтобы мы провели его, изучая, как правильно разбиться. Или, как он это называет, «сваливать самолёт на малых скоростях при неработающем двигателе». Мария, к слову, провела последнее занятие, исполняя серию замедленных бочек, в точности как Бонни и обещала. Не то чтобы я завидую или ещё что.

Когда мы в первый раз пробуем это весёлое маленькое сваливание, я нервно (и абсолютно справедливо) дважды нажимаю на клаксон, потому что мы на самом деле падаем. Я жду, что Джек что-нибудь сделает. Прыгнет ко мне на помощь? Спасёт ситуацию? Вместо этого я слышу лишь его сухой, прокопчённый голос по радио, произносящий одно-единственное слово «неа». Я выравниваю самолёт, и он тут же велит мне повторить.

– Давай начнём заново. Сбрось скорость, – говорит Джек, и я в точности выполняю его инструкции. Я никак не могу заставить руки перестать трястись. «Глубокий вдох. Хорошо... Концентрируйся». Я моргаю и пытаюсь расправить плечи. Ещё один глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. «Позволь носу завалиться. Позволь ему завалиться вниз, Дэнверс. К горизонту, но не ниже. Позволь ему упасть. Сбавь скорость до минимума. До самого минимума, Дэнверс. Продолжай тянуть рукоятку назад. Что случится, если все эти движения не будут скоординированы?»

– Я сорвусь в штопор, – кричу я, скорее для себя, чем для Джека, поскольку знаю, что он не может меня услышать. А ещё я знаю, что он знает, что я прекрасно осознаю последствия своей ошибки – если я выполню манёвр неправильно, самолёт войдёт в штопор, или же, другими словами, попросту рухнет с неба. Вообще никакого давления.

– Держи нос, Дэнверс, держи нос... – И именно тогда вдруг начинает вопить сирена. Кто-то может поспорить, что эта вопящая сирена приказывает мне прекратить делать то, что я делаю, и попытаться всё исправить. Что даже «Мистер Гуднайт» считает это плохой идеей. Но, по всей видимости, не считает. Мы проходим точку, где я поднимала нос «Мистера Гуднайта» вверх в последние пять попыток. Проходит миллисекунда после того, как срабатывает сирена, и я опять включаю двигатель на полную мощность.

Но не в этот раз.

«Держи нос, Дэнверс. К горизонту, а не ниже. Держи нос. Самолёт теряет мощность. «Мистер Гуднайт» собрался спатьки. Мы падаем. Мы падаем. А затем самолёт попросту... останавливается».

Мы падаем.

Нос самолёта ныряет вниз. Слишком тихо, разве что вопит сирена да в голове раздаются приглушённые крики.

– Жди момент, Дэнверс, – звучит голос по радио, – жди момент.

Каждая клеточка в моём теле велит мне задрать нос самолёта вверх. Спасать себя. Исправлять всё. Оказаться правой. «Сопротивляйся, Дэнверс. Сопротивляйся. справлюсь. Жди момент. Доверься себе. Давай. Я справлюсь». Ладонь обхватывает дроссель. Дыхание выравнивается. Глаза концентрируются.

«Почувствуй. Жди... жди... постой... ещё чуть-чуть... Вот. ВОТ ОНО! Нужный момент. Я чувствую это. Я ЧУВСТВУЮ ЭТО».

И я врубаю двигатель «Мистера Гуднайта» на полную мощность, задираю нос обратно к горизонту, выправляю педали газа, убираю закрылки и возвращаюсь на крейсерскую высоту.

– Вот оно, Дэнверс! Вот оно! – кричит Джек, в голосе слышится гордость. Впервые в жизни я слышу, как он радуется чему-то, кроме вишневых пирогов своей жены.

– Я сделала это! Ю-ху! – Я хватаю клаксон и звоню в него, звоню, звоню, звоню и звоню. По всей видимости, четыре гудка обозначают «я справилась со своими страхами и доверилась себе».

– Так, а теперь давай повторим, – говорит Джек.

И я не могу дождаться, когда же мы начнём.

После того как я делаю ещё три «сваливания» и мой налёт официально превышает сорок часов, необходимых для получения лицензии пилота-любителя, по радио раздаётся голос Джека.