Габи боялась входить в шатер. Боялась, что ей там понравится.

Но Алим отступил в сторону, и она вошла в сравнительную тишину под пологом, слыша, как он следует.

Она отложила туфли, которые несла в руке, и небольшую сумку с вещами. Мягкие ковры ласкали ее босые ноги; неяркий свет масляных ламп танцевал на стенах, отзываясь на яростный ветер снаружи.

Это было настоящее убежище.

Габи пришлось прикладывать усилия, чтобы не расслабляться.

Чужеземные ароматы, которые она ощутила впервые, когда они танцевали, теперь были сильнее; они висели в воздухе и окутывали ее со всех сторон. Трудно было бояться, когда Алим был так близко.

Однако это не мешало сердиться.

— Здесь нет никого, кроме нас, — сказал Алим. Габи подняла голову к высокому потолку, чувствуя себя ужасно маленькой.

— Значит, кричать незачем, не поможет.

Алим вздохнул.

— Габи, не нужно такой драмы. Я имел в виду, что нас никто не побеспокоит и не подслушает наш разговор.

Он хотел, чтобы Габи знала — все сказанное останется между нами.

Пока.

Ребенок все изменит. Виолетту ждет еще больше работы, но Алим надеялся, что к концу этой поездки Габи останется уверенной, что о ней и ребенке позаботятся.

С тех пор как он узнал о декретном отпуске Габи, он пытался узнать все возможное и использовал все свои контакты, чтобы собрать информацию. Это было неожиданно сложно.

Габи не работала на «Гранде Лючию»; однако он смог подтвердить, что она уходила в декретный отпуск. Недавние записи камер слежения в фойе отеля зафиксировали ее вместе с женщиной, которая вручала ей ребенка. Алим смотрел зернистую запись, задержав дыхание; он увеличил кадр в бессильной попытке получше посмотреть ребенка.

Его ребенка!

Его охватило отчаянное желание защищать это маленькое существо, хотя он даже не знал еще, мальчик это или девочка.

И судя по молчанию Габи, она не собиралась его просвещать.

— У нас есть что обсудить, — сказал он.

Но Габи покачала головой:

— Мне нечего тебе сказать.

Он мог бы заявить, что это неправда, но решил дать ей время. Конечно, она в шоке и сердится…

— Почему бы тебе не переодеться? — предложил он, указывая на занавес, отгораживающий часть шатра.

— Зачем?

— Прими ванну, переоденься, потом поговорим.

— Алим, я в ловушке в пустыне, куда меня заманили против моей воли. А ты ждешь, что я стану переодеваться во что-нибудь поудобнее?

— Мне не нравится этот костюм, — пожал плечами Алим. — И насколько я помню, тебе тоже.

Она осталась на месте.

На самом деле у нее не было более удобной одежды с собой; только пижама, второй ужасный костюм и узенькая юбка и топ. Она собиралась второпях.

— У меня есть только костюмы.

— Уверен, что там найдется альтернатива. — Он снова указал на занавес, но она все равно не сдвинулась с места.

— Габи, ты не в ловушке. Если хочешь, чтобы я вызвал вертолет, только скажи.

Но Габи не стала этого просить. Развернувшись, она прошла туда, куда указывал Алим, и отодвинула тяжелый бархатный занавес. И как будто оказалась внутри гигантской ювелирной шкатулки. Стены были обтянуты плотным красным бархатом, который она не могла не погладить; украшенные камнями светильники свисали с потолка. Это была настоящая экзотическая сокровищница. А в середине стояла огромная, великолепно убранная кровать.

На ней лежал темный халат. Цвет различить было нельзя в полумраке, но ткань была такой же мягкой, как бархатные стены.

Столик у кровати был полон флаконов; Габи взяла один из них и вдохнула мускусный аромат. И увидела свое отражение в большом зеркале с позолоченной рамой.

Она выглядела ужасно. Волосы растрепаны и полны песка, тушь стекает по щекам.

Любопытство заставило ее заглянуть за ширму в стороне. Освещение там было неярким, еще более приглушенным, чем в остальном шатре; но она видела глубокую и почти полную ванну. Габи опустила в нее руку, ожидая, что вода будет холодной.

Но она ошиблась. Ее пальцы нашли маслянистое тепло. В недоумении она вернулась к Алиму.

Он раскинулся на подушках, опираясь на локоть, и казался совершенно не затронутым ее гневом.

— Ты сказал, что здесь никого нет.

— Так и есть.

— Тогда кто наполнил ванну?

Он улыбнулся в ответ на ее подозрительный взгляд.

— Я.

— Ты?!

— Вода поступает прямо из горячих источников; я добавил масла, которые должны помочь расслабиться.

По ее телу пробежала дрожь, но приятная, от мысли о том, как Алим в одиночестве готовил шатер к ее прибытию. Но расслабляться она не собиралась.

— Халат тоже ты сам выбрал?

— Нет, — ответил Алим, — это была Виолетта.

— Значит, она выбирает одежду для твоих шлюх?

— Виолетта приложила много усилий, чтобы обеспечить нам комфорт и уединение. Когда будешь готова, мы поужинаем.

— Я ела в самолете.

— Значит, торопиться некуда.

Габи давно не слышала этих слов; в ее днях никогда не хватало минут, чтобы все успеть. Время на то, чтобы неторопливо переодеться к ужину, уже казалось наградой само по себе.

Она хотела сказать что-нибудь ядовитое, из принципа, но ничего не приходило в голову. Она могла бы повторить, что оказалась здесь вопреки своему желанию; но по правде говоря, она желала здесь быть.

— Габи. — Алим пытался поймать ее взгляд, но она не позволила. — У нас остались незаконченные дела.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Хочешь сказать, что ты обо мне не думала? — спросил Алим.

— Я приложила для этого все усилия.

— Успешно?

Нет.

Молчание выдало ее ответ. Но к ее удивлению, Алим сказал:

— Мне тоже не удалось.

Она встретила его взгляд и увидела в нем желание; хотя она и сердилась, но не могла не испытывать облечения. Алим явно хотел снова ее увидеть.

Габи страдала не только потому, что их роман закончился так внезапно, но и потому, что он остался незавершенным. Столь многое осталось без ответа.

В прошедшие месяцы она как будто постепенно сходила с ума. Не только из-за беременности; она снова и снова переживала проведенную ими вместе ночь, и утро после нее, словно фильм, прокручивалось у нее в голове — и анализировала каждую секунду, пытаясь понять, что пошло не так.

Она хотела это узнать.

И поэтому теперь развернулась и ушла в ванную.

Провожая ее взглядом, Алим был рад расстоянию, потому что возникавшее от ее близости темное искушение не способствовало разумному разговору. В прошедшие месяцы он убеждал себя, что смотрит на проведенное вместе время через розовые очки и что воздержание обостряет его чувства.

Но это было не так.

Когда за Габи опустился занавес, шатер окончательно превратился в будуар. Она вернулась в полумрак пещеры с ванной. Сняла костюм, потом белье; у нее не было ощущения, что нужно торопиться, что ее кто-то побеспокоит. Конечно, не было ни дверей, ни запоров; но пространство было настолько женственным, что она не сомневалась — оно приготовлено для нее.

Габи вошла в воду.

Она понимала, что это пустынное королевство в миниатюре создано как любовное гнездышко. Но сегодня любви не будет. Гнев на Алима за то, что он обманом ее привез сюда, только обострился; ее кровь бурлила и жаром прокатывалась по венам… по груди и паху…

Она выбралась из ванны; полотенец вокруг не оказалось, но Габи не собиралась ничего просить у Алима. И не стала натираться оставленными маслами, подкрашивать губы или глаза. Она только расчесала волосы серебряным гребнем и накинула халат на влажное тело. Пурпурный бархат льнул к коже.

Она могла отрицать, что желает Алима, но отражение в зеркале говорило правду. У нее блестели глаза, щеки зарумянились; она выглядела так, словно только что кончила. Или вот-вот кончит.

Алим ждал ее у низкого стола. Когда Габи вышла, ткань одежды соблазнительно облегала ее тело, волосы падали одной влажной волной на правое плечо, вода капала на грудь.

— Не стоило прикладывать столько усилий, — сказала она саркастично, садясь напротив.

— Почему нет?

— Я имела в виду, — резковатым тоном сказала Габи, — что Виолетта хорошо поработала.

— Все блюда выбрал я, — ответил Алим, наливая прозрачную жидкость в ее бокал из украшенного камнями кувшина. В воздухе разнесся цитрусовый запах. — Виолетта проследила, чтобы он был приготовлен как можно лучше. А я накрыл стол, пока ты принимала ванну.

Судя по ее взгляду, она не верила ни единому слову.

— Мне кажется, ты не понимаешь, что здесь нам гарантировано уединение, — сказал Алим, предлагая ей кушанья. — Женщины здесь не для работы.

Габи разломила пирог: он был полон сочного мяса и спелых зерен граната. Габи понимала его слова, но не собиралась поддаваться соблазну.

— Почему? Потому что ты не хочешь, чтобы они устали до секса?

Алим медленно улыбнулся, и Габи забыла на секунду о его власти; они словно снова оказались в «Гранде Лючии».

— Или для беседы, — сказал он. — Или для того, чтобы в ясную ночь лежать на песке и смотреть на звезды. Есть много причин приехать в пустыню, кроме секса. Давай посмотрим на них?

Габи выдохнула. Он уже не в первый раз так делал; стоило ей взять над ним верх, как он переворачивал ситуацию с ног на голову. Секс был проще, чем беседы.

— Мы давно не разговаривали, — начал Алим.

— По-моему, нам нечего обсуждать. — Габи улыбнулась, но приятного в этой улыбке не было. — Кроме причины моего приезда — твоей свадьбы. — Горькая улыбка растаяла; в это мгновение она чуть не сломалась и не выдала свою боль. — Как ты можешь быть таким жестоким!

— Габи, ты здесь не для того, чтобы планировать мою свадьбу. Я это выдумал, чтобы побыть с тобой наедине.

— Значит, ты разрушил мою карьеру, потому что захотел поговорить?! Что скажет Бернадетта, когда я вернусь домой без контракта?

— Ты что-нибудь придумаешь.

Габи уставилась на него в гневе, губы у нее скривились.

— Ты знаешь, насколько для меня важна работа!

— И поэтому я уверен, что ты что-нибудь придумаешь. Кстати, как дела? — надавил он. — На работе?

— Как и раньше. — Габи выбрала сочную фигу. Но с началом вопросов ее аппетит прошел, и она просто играла с едой.

— Все еще плотный график? — спросил Алим, хотя и знал, что она вернулась из отпуска.

— Очень.

Он понял, что Габи не собирается рассказывать ему про ребенка. Он был практически уверен, что это его ребенок, но должен был убедиться.

— А как твои дела вне работы?

Габи безрадостно усмехнулась, прежде чем ответить:

— Ты лишился всякого права задавать вопросы о моей личной жизни.

— Ты кого-нибудь встретила? — спросил Алим. — Поэтому тебе здесь некомфортно?

Она только что отправила кусочек фрукта в рот и теперь торопливо сглотнула, спеша ответить.

— Мне здесь некомфортно из-за того, что ты со мной сделал, — сказала она, чувствуя слезы на глазах. Она бы хотела предложить более изысканный ответ, но правда заключалась в том, что тем утром он обрек ее на ад. — Не все из нас выскакивают из одной постели и сразу ныряют в другую. Ты причинил мне много боли, Алим. Я понимаю, что той ночью ты просто занимал время от скуки…

— Нет.

— Перестань! — воскликнула Габи и вскочила из-за стола; ей надоели попытки вежливости. Она была очень, очень рада, что вокруг не было слуг, что они посреди пустыни, и она может говорить все, что думает, так громко, как ей хочется. — Все было закончено, Алим. Я была готова выйти за дверь и снова стать твоей коллегой, не более. Но ты предложил мне год отношений! И работу! Предложил продолжение! А потом все отобрал. Тебя это заводит?

— Габи… — Он попытался взять ее за руки, но она стряхнула его хватку.

— А теперь ты решил, что снова хочешь мной обладать. Твои проблемы, Алим; я не желаю тебя видеть.

Слезы ручьями текли по ее щекам. Они оба понимали, что она лжет. Не видеть его было пыткой; быть рядом с ним — мукой.

Алим притянул ее в объятия, и, несмотря на сопротивление, она прильнула к его груди.

— Я не собирался причинять тебе боль, — сказал он. Он чувствовал ее гнев и отчаянное биение сердца.

— Но причинил. Столько боли…

— Тем утром я завтракал с отцом; он сказал мне, что объявляет диктат.

Габи нахмурилась, вспоминая давний разговор.

— Тот же самый, который применили к нему и Флер?

— Тот же.

— Почему ты не сказал мне тогда, не избавил от боли?

— Где? — спросил Алим. — В фойе отеля?

— Нет, но тебе принадлежит целый этаж в «Гранде Лючии».

— Согласно закону, я не могу находиться наедине с женщиной, которую желаю, если только это не моя будущая невеста.

«Которую желаю». Слова обожгли ее, лицо вспыхнуло; она хотела прижаться щекой к его прохладным одеждам и подчинилась желанию. Но так она чувствовала тепло его кожи и биение его сердца.

— Даже работать с тобой мне запрещено. Когда я показывал Раулю отель и встретил тебя в бальном зале, мне необходимо было уйти, иначе я нарушил бы закон, с которым вырос. Я могу быть с любовницей только здесь, в пустыне.

— И поэтому ты разбил здесь лагерь? — спросила она, поднимая на него глаза. Алим улыбнулся, и на секунду Габи ответила на его улыбку. Когда она смотрела ему в глаза, все проблемы в мире исчезали; когда он так улыбался, она могла забыть про боль и гнев.

— Я бывал в пустыне, — сказал Алим, — один.

— О… — Ее щеки порозовели. Она хотела больше узнать о том, что он делал в пустыне один.

— И тогда я думал о тебе, — продолжил Алим.

— И о проведенной вместе ночи? — спросила она; потому что даже когда она была измотана, истерзана, когда она жаждала избавиться от воспоминаний, образы их совместной ночи дразнили ее, и сон не приносил облегчения, потому что Алим приходил в ее сновидения.

— Я думал о той ночи, — сказал Алим, — и об этом.

— О чем?

— О нас, вместе.

Он боролся с желанием привезти ее сюда много месяцев. Теперь он притянул ее к себе крепче, и она почувствовала его возбуждение. Его ладонь скользнула по ее спине, пальцы проследили позвоночник. Он все еще не отводил от нее взгляда.

Габи знала, что нужно сопротивляться, не поддаваться его чарам; но в то же время она говорила себе, что это будет их последний раз. Что она больше никогда не приедет к нему в пустыню — потому что не позволит себя обмануть снова.

Он накрыл ее рот своим, и хотя она пыталась не разжимать губы, но под его напором поняла, что никогда не забывала об этом чувстве. Алим положил ладонь ей на затылок; и она сдалась и впустила его язык в рот. Глубоко. И ответила такой же лаской.

Они снова пробовали друг друга на вкус. Другая его рука скользнула к ее груди.

— Только один раз, — сказала она. Совершенно искренне. Это не будет как с нарушением диеты…

— Всего один? — уточнил Алим; его пальцы проскользнули ей между бедер, по бархату одежды, а потом по коже. От обещания большего у нее слабели колени.

— Всего одна ночь, — пояснила Габи. Язык Алима творил непередаваемые вещи с ее ухом. — Одна ночь — и все. Я не стану твоей пустынной любовницей по вызову, Алим.

Габи станет большим, чем это, хотя Алим пока не стал ей об этом говорить. У них есть ребенок;

и поэтому после того, как он женится, она станет его наложницей.

Он не чувствовал вины за то, что что-то скрывает; Габи скрыла от него еще большую тайну.

— Пойдем в постель, — сказал он.