В тихой К-студии — вот где и когда у него заболело. Прощанье с Ольгой (не поглядывая, как бьется в своем кругу большая стрелка) — да и расцвеченный на стенах Кандинский неприятно утомляет.

Артем сидит, откинулся на стуле. Вот ведь понурое жизнелюбие!.. Надо не горбиться, досиживая последнее время. Но как же медленны эти предотъездные, топчущиеся на месте минуты!

Провинция уже его ждет. Жирные воронежские черноземы… Родные места… Ивы… Седенькая мама… Это ему неудобно, ей все удобно. Она устроит его, взрослого мужика, учительствовать — уже нашла в школе место. Старшие классы, конечно. С возвращением, сынок!.. Только не болей!

— Уезжаю, — повторяет с слабым, нищенским нажимом Артем.

А Ольга ни слова.

— Как ни банально это звучит, я хочу, Оля, покончить с Москвой и с моим незадавшимся политиканством… Ты слышишь?.. Припасть к провинции — к этой прославленной, омертвело скучной живой земле. Хочу в черноземы. И зализывать там раны. Как ни банально это звучит…

Он еще раз откинулся на стуле:

— Я, Оля, оценил, что ты не гонишь меня… Ты хочешь, чтобы я ушел сам. Чтобы достойно. Чтобы красиво.

Ждет хоть каких-то ее слов.

— Ты даже проводить меня пойдешь, угадал?.. Да и почему бы тебе не бросить последний взгляд на экс-политика, на интеллектуала, который, как вдруг открылось, какой ужас!.. тайком побежал в ГБ… Поторопился осведомить гэбистов о Выставке. О проблемах современных художников.

— Твои бумаги. Нашла их… Соберу чемодан.

— Я пришел сюда с рюкзаком.

— И рюкзак найду.

Артем пытается заглянуть ей в бесслезные глаза. Ольга отворачивается.

— Ольга… Хочу тебе сказать… Я, конечно, виноват, но виновато и…

Это расхожее оправдание. И ничего лучше?.. Какие они скоропортящиеся, эти последние его минуты!

Артем мучительно кривит лицо.

— …В повсеместном нашем стукачестве, Оля, винова…

Ольга опережает его. Протянув руку, женщина касается пальцами его губ — не надо, Артем, слов.

— …виновато само наше…

Ольга вновь руку к его губам — не надо слов. Не надо про виноватое наше время. Пожалуйста.

— Я понял. Я понял… Значит, объяснения не принимаются. Значит, просто уйти… Просто исчезнуть?

Ольга молчит.

— Но, Оля… Я исчезну. Я совсем… Но ты же меня проводишь?

— До такси.

* * *

Ольга укладывает в чемодан кипу бумаг Артема… Заглядывает в ящики… Нашла и сложила две его рубашки.

«Я боялась, что не удержу слезы и уже завтра привыкну… Как привыкают к его харизматическому имени. Я боялась простить. Женщина привыкает (так всегда при счастливой постельной близости). Женщина, ночь за ночью идущая у мужчины на постельном поводу, привыкает к чему угодно. К стукачеству… К воровству… Женщина простит… Я боялась его голоса. В трепете его тембра, в задыхающейся интонации, в самом звуке голоса слышалось что-то, что заставляло меня трепетать в ответ. Я замирала на краю».

Ольга собирает ему чемодан.

«Артем не дал мне мучиться… Он не спросил — поеду ли я с ним в воронежские черноземы. Возможно, я сама должна была заговорить. Об этом… Но я не заговорила. Я просто женщина. Я не декабристка. Я шестидесятница, вышколенная отцом-диссидентом. И даже малый оттенок стукачества был мне омерзителен».

* * *

Артем и Инна.

— Когда уезжаешь?

— Сегодня в ночь.

— Это чтобы тихо? в темноте?.. Чтобы Артема Константу не видели?

— И чтобы я никого не видел.

— Что так сурово?

— Так.

— А деньги на билет наскреб?

— На билет я и просил постыдно. Клянчил у Босса… Ты же слышала… Его люди все-таки выдали мне мое, последнюю зарплату.

— Мне надо, мне обязательно!.. обязательно уезжать, Инна… Сегодня ночью во сне меня травили. Хватали. Ловили… Я два раза бросался с постели на пол. Улюлюкали!.. И все время голоса. Крики: «Попался… Ага! Попался!.. Вот он!»

— Не слабо.

— Во сне травят больше, чем в жизни. В жизни людская злоба виднее, но не больнее. Мне, правда, присылают скотские вырезки из газет. Ну и пусть!.. Я молчу… Я молчу… Зато во сне настоящая травля. Во сне я кричал. Знаешь, что я кричал?

— Скажи.

— Я кричал: я уеду! Я уеду!.. Дайте мне немного тишины и я уеду, сбегу, исчезну!.. Я кричал: теперь вы меня ненавидите. Толпа!.. Население!.. Сволочи!.. Вы же вчера меня так любили!

— Ты когда-то говорил, что толпа — это не население. А население — это еще не народ.

— Чего я только не говорил… Когда политик кончился, его слова дырявы, мертвы, уже не дышат.

— Олька не поедет тебя проводить?

— Вполне ее понимаю — чего церемониться со стукачом!

— Артем.

— Да, Инна.

— Если поезд в ночь, это нескоро.

— Где-нибудь посижу.

— А посиди в нашей кафешке. Ты так добивался, чтобы там всегда было тихо, чтобы газеты и чай.

* * *

Ольга с уже собранным чемоданом. Артем благодарит за сборы:

— Спасибо, Оля.

Инна не станет им мешать — она уходит в соседнюю комнату. Но в дверях останавливается. Стоит там, замерев. Младшая сестра не прочь послушать (а то и подслушать) их прощанье.

Вот и последние, ненужные минуты.

— У меня был рюкзак.

— Он в чемодане. Вместе с рубашками.

— Спасибо, Оля.

— Оля…

Ольга лишь повторяет свой жест — холодноватой ладонью к его губам — к обезболивающему молчанию.

Без слов.

И Ольга поставила, как ставят точку, возле Артема его чемодан.

— Я все-таки хочу. Последнее желание, Оля… Слышишь?.. Я не стану оправдываться, а, напротив, — я стану топить себя в дерьме еще глубже. А знаешь зачем?

И сразу ответ:

— Я хочу, чтобы ты меня вычеркнула. Чтобы не жалела.

Ольга молчит.

— Хочу, чтобы ни на секунду ты не жалела о разрыве. Чтобы не жалела, что твой Артем ушел и исчез.

Артем придвинул свой чемодан к ноге поближе. Уже вполне вокзальным жестом.

— Послушай, дорогая, напоследок… Я ведь еще раз был тогда в ГБ. Посетил их.

Он усмехнулся:

— Твой Артемка еще раз помчался, побежал в ГБ с объяснением… О той же самой, о Выставке художников… Зачем?.. А затем, что какие-то фразы мне в прошлом объяснении не нравились… были не точны… я, клянусь тебе, ха-ха-ха… я исправлял ненадежные фразы. Я подыскивал слово к слову. У меня горели щеки! Муки стукаческого творчества… Мне хотелось уточнить. Нет, не ради себя! Я чувствовал себя гуманистом, как ни смешно сейчас и как ни потешно это звучит. Настоящий человеколюб!.. Мне хотелось, чтобы гэбисты, по-своему тоже каторжные, чтобы в своей сыскной и черной норе они тоже не глохли, не вырождались, а чтобы перестраивались. Чтобы вслушивались в наезжающую на них живую жизнь…

— А ты знаешь ли, Оля, что такое приходить к гэбистам во второй раз?.. Пусть даже человеколюбом?

Затаившаяся в дверях соседней комнаты Инна негромко, но вполне понимающе вскрикивает: — О господи!

Артем еще на чуть придвинул к себе чемодан. Уже к колену.

— Еще минута, Оля… Я пришел к ним. Я сидел, исправлял свой человеколюбивый донос… Исправлял, если вдруг безликая фраза, чиркал авторучкой… приборматывал, пробуя слово к слову на слух… А напротив меня — за столом — человечек. Уже совсем седенький одышливый человечек. Он, смешно сказать, курировал там искусство… в этом отделении ГБ. Кажется, в районном… Я его и в лицо теперь не узнаю… Как все мелкие гэбисты… Седенький. Серенький… Моль… Так вот — минута шла за минутой, а серенький смотрел, как я правлю. И сочувствовал. Да, да, сочувствовал!.. И все приговаривал он к моей затянувшейся, творческой правке текста: хорошо… хорошо… хорошо. А однажды он даже вздохнул: ах, бедность, бедность!.. Вроде как я — начинающий осведомитель. Вроде бы я на пробу пришел, прошусь к ним подработать, Оля… Смешно?

Тут Ольга все-таки вышагнула, выглянула из своей карающей молчанки:

— Тебе надо поскорее все это забыть.

— Смешно, Оля. Забыть?.. А я вот не могу отделаться от той картинки. От старичка-гэбиста.

— Забудь и не взбаламучивай тину, — повторила Ольга.

Артем вскрикнул: — Я так и сделал… Я так и сделал, Оля!.. Я забыл. Я забыл. Однако они не забыли… И по почте следом за моим визитом еще и мелкие деньги пришли. Отправитель денег означен был некий… туманный… безадресный, но мне-то было ясно, откуда деньги… ясно, что они означали оплату.

— О господи!.. Зачем же ты брал их?

И подслушивающая Инна вскрикнула с тем же негромким, глухим повтором: — О господи!

— Я не брал. Я не брал, Оля!.. Ты что!.. Однако мы с женой хотя и в разводе, но прописаны все еще по одному московскому адресу. Взяла деньги по старой еще доверенности моя жена — была на почте и понятия, конечно, не имела, что за деньги и откуда пришли. Когда деньги приходят — это ведь не важно откуда. И ведь денег в доме негусто!.. Мало ли где и когда выступал Артем Константа! Газеты! Радио! ТВ!.. Жена как жена. Взяла деньги, а вспомнила и сказала об этом уже сильно позже… Что мне было делать? Отослать деньги обратно — но как?.. Адрес отправителя настолько был туманен и неразборчив, что почтовые отделения пересылать деньги на возврат не желали. Отнести?.. Из рук в руки? Но куда? Кому?.. Смешно, а?

— Не смешно.

— А я смеялся.

— Чему?

— Да, Оля! Артем Константа в те дни… в дни той славы! на высоком том взлете своем!.. да, смеялся. Хохотнул даже. Хотели, мол, пометить меня деньгами! Меня! Артема Константу!.. Какие, мол, однако, в ГБ устаревшие методы. Все еще деньги у них в ходу! Чуть что — деньги!

Артем продолжал едва ли не взахлеб, торопясь, с надтреснутой радостью:

— Ах, бедность, бедность! — как сказал тот гэбистский капитан. Седенький. Серенький. Чином не вышел… Почему-то старый, а все еще капитан… Я смеялся тогда. Я смеялся… Он, я думаю, и послал мне те копеечные деньги. Ничтожные деньги, но тем он понятнее и тем заботливее. Гладко выбритый гэбист. Седенький… Помог бедному интеллектуалу…

Он сбавил голос:

— Пусть, Оля… Пусть!.. Ты же знаешь, зачем я все это тебе выложил?

— Ты объяснил.

— Чтобы не жалела, что я ушел.

Сопереживая, Ольга на порыве хватает его за руки. — Забудь. Забудь. Забудь! — Она держит его руки в своих.

— И никогда… Артем, никогда!.. Слышишь, никогда и никому больше не рассказывай.

Она просит Артема впрок, на будущее. На его будущее:

— Никогда… Никому не рассказывай о… о них.

— О деньгах с почты?

— И что ты над ними смеялся.

Не выдерживая дольше прощания, Ольга уходит. Куда?.. Комнат в полуподвале много. Быстрым нервным шагом. Убежала.

* * *

Подслушавшая Инна подошла ближе.

— Оля… — Артем поднимает голову, но видит Инну. — А-а, ты, сестренка!

Он бодрится:

— Ну вот. Точка поставлена… Харизматик кончился… А чтобы след стыда не тянулся за ним, герой-харизматик спешно уезжает в провинцию. Бежит. Куда-то под Воронеж. В городишко, где его старенькая мама.

— Харизматик уже звонил ей?

— Звонил. И матушка уже нашла ему место школьного учителя… Найти нетрудно. Найти оказалось проще простого. В школьные учителя мужчины не рвутся.

Инна подошла к Артему совсем близко. Он сидит недвижно, застыл возле своего чемодана.

Инна чуть сзади, гладит рукой его по плечу. Ей жаль не политика, не ославленного скороспелого харизматика — ей жаль Артема.

А он немного не в себе, с усмешкой бормочет:

— Теперь там будет настоящий снег… Снег… Снег и провинция. Лошадка и сани… Лошадка вся в снегу…

Инна нажимает рычажок ближайшей из репродукций. Как-то отвлечь Артема.

— Погадаем, Артем?.. Я обожаю у Оли гадать!

Высвечивается, вспыхивает большая, яркая работа Кандинского. Разгул его неистовых, обжигающих красок!

Звучит голос, сопровождающий эту (возможно, изначальную для изучения и усвоения) репродукцию:

«ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КАНДИНСКИЙ РОДИЛСЯ 16 ДЕКАБРЯ 1866 ГОДА В МОСКВЕ… В СЕМЬЕ КУПЦА ПЕРВОЙ ГИЛЬДИИ…»

Проникновенный голос повторяет:

«В СЕМЬЕ КУПЦА ПЕРВОЙ ГИЛЬДИИ… РАННЕЕ ДЕТСТВО… ХОР КРАСОК».

И еще раз:

«РАННЕЕ ДЕТСТВО…»

Инна подхватывает многообещающую победную ноту:

— Артем… Понял? Прочитал?.. Ты еще вернешься, Артем. Вернешься. Как вернулась к нам его живопись. А что?.. А почему нет?.. Кандинский — классный оракул!