— Буль… Буль… Буль… Буль!

Художник: — И по развешанным картинам — струей!.. Но ведь с умом!.. Артем, ты ведь знал, что делал?!

Артем смеется: — Уже здесь перебор — уже больше легенды, чем факта.

Стратег: — Нет, нет, Артем! Мы должны знать героев. Расскажи… Ты бил струей только по той известной картине, где особые масляные краски…

— Ха-ха-ха… Артем, высший класс! Как с гуся вода!

— Вода не помеха. Водица стекала, только и всего. Так говорят очевидцы!

Артем лишь отмахнулся рукой: — Так говорят легенды. Я просто отогнал пожарников туда, где задымление.

— А они туда идти никак не хотели!

— Потому что там в касках ряженые! Сплошь менты!

Артем: — Господа… Друзья!.. Мне смешно… Ну да, да, да. Вроде бы и впрямь что-то жертвенное в той суматохе было. В той дурной толчее… Легенда?.. Какая же легенда без брандспойта!.. И без эффектной фразы. Но, если честно — разве в дыму, у настоящего свирепого пожарника вырвешь брандспойт?!

— Ну ясно!

— Однако тебе, Артем, удалось вырвать. Потому что пожарником-то был переодетый мент. Не настоящий — липовый был пожарник!

— Без ссор, господа! Здесь собрались единомышленники.

— Друзья… А пусть эта геройская сценка живет. Пусть все трое — на века. Артемчик с брандспойтом! Мент с надвинутой на глаза каской. И в центре — кропящий, все и вся поливающий, честный свирепый пожарник… А вокруг одуряющая жертвенной красотой живопись! Под скрещенными струями воды! В клубящемся едком дыму!.. Друзья! Это же героическая мистерия! Пусть она живет! Пусть как живая!

Артем: — Должен признаться… Что касается героизма, там было еще много чего. И помимо меня — и поинтереснее меня.

— А расскажи.

— Расскажу. Три художника с Волги… Из Хвалынска, что ли. Не помню… Все трое — андеграунд. Все трое впервые в Москве!.. Все трое грудью вперед — и закрыли каждый свое детище. У каждого только и было выставлено по одной картине… Каждый заслонил собой. Как щитом. Даже не прикрывали ладонями лицо, глаза. А струи били в них хотя издали, но с напором!.. Лица! Мокрые! В ручьях воды! Какие прекрасные у них были лица!

— Давай, давай, Артем! Всегда интересно, из чего варится легенда.

— Артемчик, легенда варится как раз из воды. Отожми из любой легенды воду — и там мало что останется.

— Буль… Буль… Буль… Буль!

Художник и Инна.

— Хотел бы вам понравиться.

— Не успеете.

— На свою выставку приглашу. Бываете на выставках?

— Только в Петербурге.

Смишный: — Как Артем на вас смотрит, Ольга!

— Завидуете?

— Почему ж не завидовать?.. Блестящая речь! Блестящая женщина!

— Слышу иронию. Надо будет рассказать Артему.

— Как же нам без иронии, леди!.. Мы, журналюги, народ простой.

Художник: — Артем! Артем!.. А я припоминаю там, в задымленных залах, представителя Министерства культуры. Чиновник, по имени он большой, известный, а ростом мал… ужасно растерялся! вмертвую!.. Отмахивался от дыма своей дурацкой папкой!

Артем: — Я тоже его приметил. Чиновничек был насквозь мокр. В толстом шерстяном свитере!

— Я не мог оторвать от него глаз! Кругом вода, вода… Чиновник словно плыл от картины к картине. Похожий на маленького толстенького кита.

— И плакал синими слезами! Настоящими синими. Ручейки по щекам!

— Ну-ну, уже сразу синими.

— Синими!.. Ей-ей!

— А пусть синими — для легенды.

Стратег первым вспомнил о самом тихом здесь из мужчин:

— А я хочу выпить с начинающим художником!.. Уйти от майора Семибратова и прорасти в мир живописи — это прекрасно! Налей, налей себе, Коля Угрюмцев. Налейте ему сухого, друзья. Одну каплю ему можно.

— Н-нет. У меня с-сразу голова. Б-б-б-болит. — Юнец смутился, отказывается.

— Но сок тебе, Коля, можно?

— М-можно.

Юнцу на радостях налили.

И только тут, прихлебывая… ух как вкусно!.. хмелея от яблочного сока, Коля заговорил. Наверняка ему льстило внимание этих взрослых дядей — их напор, их балаганный интерес.

— Ч-чиновник… Я его т-тоже видел. Днем. На той мокрой в-выставке. Он плакал не синими, а ч-черными слезами. П-потому что… П-п-потому что от воды у него полиняла шляпа. Ч-черная шляпа.

— Ага! — кричит Смишный. — Этому пацану я могу реально верить. Это вам не легенды!

— Этому конкретному пацану и я поверю! — соглашается Стратег.

Коля: — А в-вечером я тоже в-видел его — в отделении ГБ.

— Ого!

— Давай-давай, Коля Угрюмцев!.. Ты видел чиновника. И этот чиновничек в полинявшей шляпе плакал черными слезами.

— Не знаю почему, но заикам хочется верить.

— Заики правдивы. Потому что минимум слов!

— Если нищий заикается, я подаю больше, чем обычно.

— И стало быть, чиновник по культуре побежал сразу туда. В ГБ побежал… Краси-и-и-во!.. Сразу после разгрома выставки!.. Вот они, половинчатые люди перестройки!.. Ты, Коля, сам его видел?

— С-сам.

— Это когда ты уснул, уткнувшись в хлебные корки?

— Да. В к-канцелярии… Н-но я еще не уснул… Не сразу… Я т-только вынул куски х-хлеба из кармана. И разложил на с-столе. Чтоб подсохли. Ждал майора… За отдельным заляпанным с-столиком для ожидаюших. У с-самого входа.

— Представляю! Вижу! Вижу эту картинку! — вскрикнул Артем. — Юнец не сводил глаз с полинявшей шляпы!

— Ш-шляпа его текла ч-черной водой. Он не знал, в-войти со шляпой или нет… В-вертел ее в руках… И т-топтался у входа. А ч-черным капало. Он оставил шляпу на углу столика. Возле меня. На входе. Боялся, что с-слишком капало.

— Такое не выдумаешь! — Артем в восторге. — Молодец, Колян Угрюмцев!.. Господа! Друзья! Запомните — всегда найдется глаз, который увидел и узнал в лицо саму Историю.

— Глаз — алмаз. Глаз молодого гэбиста! — кричат в подпевку «свои».

Но Художник не согласен:

— Нет и нет… Это уже проросший хваткий глаз молодого живописца!

— На канцелярской приемке, что п-прямо с улицы. Там для любого. Там любой мог жаловаться, — пояснял Коля поначалу с детским стеснением. — Дежурного к-канцеляриста майор Семибратов з-звал дружбаном…

— А майора уже раньше из ГБ выгнали?

— Майора в-выгнали, а дружбана еще нет.

— А ты вдруг уснул сидя?

— Так п-п-получилось.

— Но что надо увидеть — пацан увидел. Молодец! — продолжал воздавать Артем своему приемышу.

И видно, забыл Артем Константа, что похвала мальчишке хороша, когда в меру.

Юнец, от еды было отупевший (и вообще во взрослом застолье лишний), теперь говорил все радостнее и легче. Осчастливленный своей минутной нужностью этим дядям… Он торопился рассказать. Он куда меньше заикался.

А просят или не просят, уже не важно. Юнца понесло.

— П-помню… Все п-помню!

Хвастаясь цепкой мальчишьей памятью, Коля продолжал:

— Я, Артем К-к-константинович, и в-ваше донесение помню… Вы вошли почти сразу за этим, с которого капало… За ч-черной шляпой. Канцелярист-придира с-спросил, почему донесение не напечатали на машинке, а вы ответили: «Рука пишет более ответственно». Я з-запомнил. Майор Семибратов учил запоминать п-первые слова, ф-фразы. Лица, конечно, тоже. Головные уборы… Но особенно п-первые ф-фразы.

Хвастливый пацан хотел поощрения:

— П-первые слова самые т-трудные. Но ведь я правильно запомнил?..

— Мои слова?.. Мое?.. Донесение?!

— Не донесение, к-к-конечно. Нет… О-о-объяснение… Но ведь я правильно запомнил?

Повисла пудовая пауза.

А затем в полупьяно-полупротрезвевшем застолье стали пробиваться негромкие удивленные восклицания.

— Вот это да! Ты слышал?

— Неужели?

Недоуменное туда-сюда перебрасыванье словечек.

— Ого.

— Надо же!

— Ух ты!

— С ума сойти!

И совсем-совсем тихо:

— Артем Константа постукивал?

— Вроде того.

Тихо, но оно прозвучало.

Осторожное, робкое, несмелое и как бы только на пробу. Но, конечно, уже чреватое будущим. Не издалека, не отдаленным, а уже завтрашним злобно-радостным будущим, скандальным!.. Уже не остановить.

А заикающийся пацан продолжал — все с той же отрадой счастливого припоминания подробностей.

С безмятежным мальчишьим хвастовством.

В конце концов эти жрущие дяди тоже хвастуны, и еще какие! Весь день они… Кто о чем! Не затыкались!.. А ему, юнцу, тоже хочется, и ему есть что рассказать.

— Я, Артем К-константинович, сначала не был уверен. Я с-сомневался… Но когда вы сказали, что трое… Про трех п-подпольных х-художников с Волги. Я тут же их вспомнил… Их лица…

Юнец выкладывает всё:

— …Сначала я вас, Артем Константинович, увидел на Выставке. Когда п-пожарники начали орать и п-поливать из шлангов этих трех х-х-художников… Уже мокрых. Уже с ног до головы… Артем Константинович смело пошел, попер прямо на них и сказал одному из пожарников. Вы п-потрясающе сказали ему, Артем К-константинович. Вы сказали: эти трое, эти х-х-художники, они с Волги! Они с Б-большой Волги, с большой воды — и простой водой, что из шлангов, их не напугать и не удивить!

Стратег хмыкнул: — Однако память.

— Маленький стукач, а уже памятливый.

— А как правильно?.. Стукачик? Или стукачок?

— П-первые ф-фразы трудные. Но я всё-всё п-помню. Я еще подумал — какие слова! Большой водой не удивить! А на вас кричали — Константа! Опять этот долбаный Константа!.. Когда вечером я увидел вас в отделении ГБ, обрадовался. Узнал. Вы уже переоделись… были х-хорошо одетые, сухие и… и вынули из кармана ту бумагу.

А у взрослых дядей от его припоминаний захолодело в желудке, как в вороватом детстве. И опять оно прозвучало, чреватое уже совсем близким, уже набегающим, уже домашним будущим:

— Постукивал, а?

Ольга тихо охнула: — О господи.

Инна хватает ее за руку:

— Сиди, Оля. Мальчишка мог напутать.

— Я?.. Н-нет. Н-нет, честное слово… Помню. Я слышал сам. Артем К-константинович замечательно это сказал. С-с-смело сказал. Провинциалов с Волги б-большой водой не удивить!

Смишный первый напал на теплый след: — Сказал про воду — и что дальше?.. Дальше!

— Я п-помню. Там, на их картинах, ф-фамилии написаны. Всех троих… П-провинциалы стояли рядом. С Волги… Их картины тоже рядом. Афиншеев… Кучайников… и… сейчас… сейчас… я в-вспомню… и Труновский.

Свой-1: — Во память!

Смишный: — Дальше! Дальше!

Артем: — Я сам скажу, что дальше… Меня вызвали в ГБ для объяснений. Как одного из организаторов той Выставки. Повесткой… Любого из вас могли туда вызвать.

Смишный: — И меня вызвали. Но я проигнорировал.

Свой-1: — А я своей бумажкой подтерся!

Свой-2: — Вот то-то.

Теперь, злобно-радостно оживая, заговорили все.

Но и Коля, он же Трояк-с-плюсом, не замолкал… торопился… все еще расстилаясь своей шикарной (так нахваливали их в самодельной семибратовской школе) памятью:

— Майор Семибратов нас так учил: если объяснения, Артем К-константинович, они з-записываются диалогом. Вопросы-ответы. А вы принесли г-готовый текст… К-как монолог. Я привстал. Я п-подсмотрел… Тот дружбан к-канцелярист колебался… А потом все-таки положил вашу б-бумагу в ту п-папку, где сообщения и донесения.

Артем: — Сообщение-донесение-объяснение… Черт-те что! Друзья. Мальчишка наивен, как ангел. Мальчишку переучили жить подглядом. Заучили его. Чтобы не сказать — зомбировали… А на самом деле — это всем нам известные штучки ГБ.

В паузу Артем даже сумел рассмеяться:

— Друзья!.. Ведь это старинные гэбистские фокусы — они всякое наше объяснение называют (меж собой!) доносом.

Но будущее набегало, не остановить.

Уже не замолчать круто поплывший разговор. Это ясно. Водкой уже не залить и горячей бараниной не зажевать

И как-никак дирижирующий застольем Стратег лишь на миг растерялся… как быть?

— Ну-ка… Ну-ка, Артемчик!.. Поподробнее. Гэбистские штуки и штучки мы, конечно, знаем… Но и самих себя в наших честных игрищах с властью мы изучили. Тоже знаем.

Телохран осторожничает. Затем преданно подкашливает — и обращается к главному здесь человеку:

— Босс. У вас кровь прилила к лицу… Вы как свекла.

Главный произносит одно лишь слово. Отцеженно густым, насыщенным баритоном: — Фигня.

* * *

Артем: — Именно фигня. Мыльный пузырь, друзья!.. Не сомневайтесь!.. Да, да, гэбисты меня вызвали — они, мол, смотрят на меня как на одного из зачинщиков… Скандал уже был вовсю!.. Им нужны прямые объяснения — почему и как?.. Как я подыскивал помещение для скандально не разрешенной властями Выставки. Как я организовал. Как писал письма художникам в провинцию… И тому подобное… Они, мол, меня вызывают для технических объяснений… как только Выставка закончится. Закончилась Выставка — и я пошел туда сам… Да, я не стал ждать повторного вызова. Да, я сам туда пошел. Да, это правда, что я написал все заранее, а как иначе?.. С ними надо быть начеку. Чтобы были готовые, продуманные фразы. Чтобы они не подловили меня на слове… Очень сухо. Аккуратно. Просто сухая информация. Ин-фор-ма-ция.

Свой-1: — Вы, что ли, как их информатор?

Артем: — Ты спятил?! С ума сошел!.. Возможно, я поспешил. Но не более того.

— Никто из нас не поспешил.

— Как попался я, мог попасться любой.

— Правда. Но почему-то мы туда не поспешили. Почему-то мы не попались. А ты почему-то попался.

— И что?! — в голос кричит Артем.

— Ничего.

Ольга сидит, закрыв лицо руками.

Инна обнимает сестру за плечи: — Погоди, Ольга. Погоди… Это все их пьяная чушь! Это какие-то их перевертыши! глюки!

Малопьющий Смишный, долго и профессионально весь вечер копивший в себе газетный яд, делает первый смелый выпад:

— Если Артемчик знал… Если ему загодя сказали, что его вызовут, это значит… что?.. это значит, что и прежде его вызывали. И что он там уже бывал, и не один раз.

Артем: — Ровно один раз. Они вызвали повесткой… И если вызовут вас, любой из вас тоже пойдет. Побежит!

Коля Угрюмцев, вот кто наконец спохватился. До юнца дошло.

— П-п-подождите… Я не хотел… Ничего с-стыдного. Майор Семибратов сам сказал. Такими з-з-записями и п-папками в ГБ набиты ящики… Т-тыщи!

— И что?

— Там т-тыщи.

Смишный кивнул: — Так мы и жили, парень. Информаторов были тыщи.

Смишный уже увидел воображаемый газетный лист. Покропленную отравой целую полосу… И вразлет тихий заголовок: СНЕЖНЫЙ ОБВАЛ В ГОРАХ МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ НЕГРОМКИЙ КРИК МАЛЬЧИШКИ.

Художник: — Не надо раздувать. Господа и друзья! Письменное объяснение Константы ровно ничего не значит. Бумажка пустяковая. Гэбисты делают из этих бумажек задел. Просто задел на будущее — вдруг когда-нибудь сгодится. Чтобы выдвинувшегося человека, желательно лидера, подловить и припугнуть… Когда его минута созреет.

Стратег разом прояснил, куда течет река. И нарочито переспрашивает:

— Когда минута… что?

— Когда созреет.

Вежливо и мягко. Чутко. Боясь своего промаха… Но тем чутче!.. В осторожном напряге раздувая тонкие ноздри, Стратег обращается наконец к Боссу:

— Минута вроде созрела.

Однако Пал Палыч молчит.

Зато юнец Коля несет свой запоздалый лепет. Задергался пацан, пытаясь исправить: — П-простите меня. Я не думал… Гэбисты держат такие б-бумажки просто так… Майор Семибратов… Эти объяснительные… Эти б-бумажки сор… мусор канцелярский — бумажки лежат и тыщами ж-ждут неизвестно чего.

Но Стратег уже вполне слышал дыхание молчаливой реки — ее большой воды:

— Известно. Известно чего, малыш! Очень даже известно… Гэбисты ждут, пока имя наберет высоту.

Смишный: — Да, да!.. Ждут… Да, да!.. Ждут, когда Константа попадет в Московское правительство. Этого ты, малыш, не чувствуешь. Зато мы чувствуем. Нюхом. В обе ноздри.

Свой-2: — Однако Константу не очень-то пошантажируешь.

Свой-3: — Еще как! Человек, если припертый, быстро становится ручным. Я бухгалтер, я знаю.

Стратег: — Ты, парень, еще припомни. У тебя отличная память. Припомни. Когда канцелярист сортировал… Куда он положил или отложил бумагу, которую принес Константа…

— М-м… М-м… Н-н…

— Ну, не мычи. Не мычи.

— В п-папку …

— На папке не было надписи?

— Н-нет.

Артем уже не сдерживает гнев. Он оглушенный. Ну да, в темноте бывает! Ну да, ступил человек в обычную лепешку дерьма.

Обидно, непонятно, заспанно чего-то вдруг испугавшийся, он почти кричит: — Не ради себя! Я хотел защитить людей, организаторов Выставки. Хотел защитить художников!.. Да, поспешил. Да, принес объяснение… Да, если хотите, прибежал к ним. Но я — это я. Я — Артем Константа!

Стратег: — Твое «я» уже сейчас в их руках.

— Я, Артем Константа, сегодня тот же, что был вчера!

— Верно. Ты и вчера уже был в их руках.

Смишный подхватывает: — В их руках, в их ногах, в их чреве, в их заднице, сам того не зная… Друзья!.. И этот человек хочет быть политиком высшего эшелона. Политиком милостью божией!

Спонсор издает малопонятный возглас: — Гоп-пля-а!

Все смолкли. После странно пролаявшего откуда-то свыше — полная тишина.

Только Ольга шепчет сестре: — Сердцу тесно. Давит. Принеси мне что-нибудь. Валерьянки.

Инна тоже негромко: — Где она у тебя?

— Не помню.

Инна мягкими шагами, не спугнув тишины, уходит. Ушла.

Тишина все еще висит.

Но вот Стратег, угадавший первый поворот реки (непостижимо как), вновь сумел понять (прочесть) предстоящее ветвистое будущее. Сумел прочитать на неподвижно-красном лице Босса:

— Мы все разочарованы… Чтобы не сказать больше. Вы, Артем Константинович, всех нас подставили…. Обгадили, если уж впрямую. Извините… Вы должны были дать знать. Нам. Каждый такой шаг… Шаг — это ведь не прыжок. Вы не акробат на батуте. Вы должны были хорошо подумать, когда сочиняли им свое объяснительное письмецо.

Артем: — Я хорошо подумал. Я в ответе за свои слова. За каждое слово. За каждую фразу… Я в ответе. Я готов подписаться публично.

— Так, Артем, говорят все и каждый.

— Я — не все!

— И ваша довольно малая слава, Артем, уже не в помощь. Слава — вода.

При слове «вода» Второму художнику вновь померещился вырвавшийся из земляной тюрьмы, родниковый, зажурчавший, свободный ручей. Играющий в догонялки с бликами солнца.

— Буль.

От неожиданности замерли. Серьезные же люди… А эта пьянь снова:

— Буль… Буль… Буль!

Стратег очнулся. Пусть! Хохот как разрядка. Пусть посмеются.

Вполне определившись, Стратег уже негромко, вполголоса. Уже по-семейному, дергает молчаливого Босса:

— Скажите же что-нибудь, Пал Палыч.

И вновь мгновенно возникшая тишина.

Босс, через стол, этак простовато-грубовато обращается к Артему Константе:

— Я что-то сейчас не врублюсь. Я ж, милок, спросил… Я ж тя тогда в упор спросил — с гэбистами у тебя чисто?

И чуть-чуть с напором:

— Помнишь?.. При встрече. При первой. Ты мне ответил — чисто.

Артем: — Так и есть. Я считаю, что чисто.

— Нет, погоди, погоди. Сядь-ка сюда, чистюля… Поближе.

Артем, полагая, что его плохо слышат, дернулся, пересел на один стул чуть ближе.

— Поближе. Поближе, я сказал.

Но при подчеркнутом нажиме Артем остается на месте.

— Вот я тебе щас, Константа, подскажу урок. Покажу, что такое чисто.

Босс вынимает из портфеля бумажную «трубочку». Несколько легких, воздушных бумаг, свернутых, скатанных в трубочку… Приготовленных к сегодняшнему победоносному дню.

— Вот контракт о нашем с тобой сотрудничестве. Мы этот пирог только-только сегодня спекли… А? Вкусен был?.. Видишь?

Рвет.

— Вот спонсорство. Девственное.

Рвет.

— А вот фонд.

Рвет.

— Вот теперь чисто.

Телохран в наклон возле главного человека. Шепчет:

— Вы весь красный… Босс.

— Фигня.

— А левые пол-лица лиловые.

Босс, с неожиданной искренностью, с теплом в голосе (и по-мужски немного смущаясь), просит Ольгу:

— Поди снеси в сортир, девочка. У тебя в студии небось проблема с туалетной бумагой.

Ощупывая вздувшуюся жилу на лбу, Босс добавляет:

— Сейчас у всех с мягкой бумагой плохо.

Телохран тоже решил высказаться: — Кроме тех, кто часто пишет в ГБ… Гы-гы-гы!

Ольга стоит в растерянности. Прижимая к груди бумажную рвань.

Босс, не подымая глаз, продолжает выговаривать Артему:

— И упаси тебя боже вякнуть где-нибудь в газете… на экране… в эфире… даже шепотом… что я собирался тебе помогать. Я тебя, Артем Константинович, в ноль. В пыль. Сотру… Тебя просто не будет.

Наклонившись к Артему, большой человек продолжает совсем тихо:

— У меня за воротами бегает десяток сук… Лают?.. Нет, не лают. А общаются очень даже человечьими словами — мол, за штуку… пришьем кого угодно. За тысчонку, а?.. Я их не допускаю близко, конечно. Но за воротами пока что пусть бегают… Пусть.

А заканчивает главный здесь человек знаковой отмашкой.

Сдержанный сильный баритон Босса, он же спонсор, обращен ко всем пьющим и жующим, к нашим и не нашим. Ко всему встрепенувшемуся застолью в целом:

— Конец фильма.

Все: — Правильно!

— Верно!

— Решительно и правильно!

— Константе уже не отмыться!

Смишный: — А заметили, как сразу Константа сдвинулся в тень?. Даже от тех далеких ламп? Насторожился… Как только пацан заговорил про полинявшую от воды черную шляпу.

Свой-1: — Раньше, раньше! Ушел было в тень. При первом же намеке.

Свой-2: — При слове «брандспойт»…

Инна, вернувшаяся из К-студии, кричит, срываясь на совсем высокий фальцет и визг: — Перестаньте лгать! Ложь!.. Ложь!

Затем, подойдя к сестре, разводит руками:

— Не нашла валерьянки.

Стратег успокаивает Ольгу:

— Чего там валерьянка! Выпейте немного вина, леди. Взлеты и падения — норма жизни политика. Игра в игре. Ваш великий отец прекрасно говорил об этом когда-то.

Наливает ей:

— И не жалейте его. Посмотрите, какое у него сейчас лицо.

Артем, похоже, чувствовал потребность ответить и достоять до конца у своего стула, у своего стыда. Стоял с застывшей на лице чрезмерной натужной улыбкой.

Ольга мрачно огрызнулась: — Лицо как лицо.

Стратег: — Именно. Именно так, леди. Но мы-то от его лица ожидали куда большего.

— У меня есть подружка. — Стратег поднимает свой бокал, приглашая Ольгу к миролюбию. — Тоже как вы. Молодая… Она каждый раз повторяет мне беспомощно: «Ну что? Ну что?.. Ну что может женщина, кроме валерьянки?..» — и, выждав секунды две… всего две, никак не дольше… наливает себе французского винца.

* * *

Спохватившись, Артем все же пытается выровнять проигранную в дым позицию:

— Ладно. Разошлись. Я сам по себе… Но я, Пал Палыч, хочу просить вас.

— Садись сюда.

— Просить…

— Просят не так. Я же сказал — садись ближе.

Артем (еще выдерживающий характер) и Босс (уже принявший звездное решение) сидят друг против друга..

Но вот Артем придвигается вместе со стулом — как бы даже не к Боссу, а к незаставленному краешку стола. Чтоб вроде бы развязно выставить локоть. Видок у него все равно нехитрый, жалковатый. Но Артем идет на это. Из просительной — из бомжеватой тактики.

В полупоклоне. К чистому краешку стола:

— Зарплату.

— Что?

— Зарплату этого месяца не отбирайте. Оставьте ее мне.

Стратег, он рядом, и он опять знает наперед, что сказать: — Однако нет!.. Извините! Деньги — знак равенства. Деньги — это примирение. Нет и нет!.. Пал Палыч, оставляем политика на его вчерашних сухариках!

Смишный участвует тоже, кричит:

— Оставь его голым, Пал Палыч… Ни копейки. Пусть уже завтра начнет ходить с протянутой.

Босс: — Значит, Артемка, молчим про фонд? про контракт?.. Молчанка?

— Да.

— Значит, и в глаза друг друга не видели?

— Да.

— А почему… или, лучше сказать, зачем… зачем я оставлю тебе зарплату за месяц?

— Затем. Я этот месяц отработал на вас. Уже двадцать восьмое.

Инна недовольно, почти оскорбленно вскрикивает: — Артем!

И Художник кричит ему из далекого далека — через чужой, ставший чужим стол: — Константа, заговори наконец! Скажи. Вруби им что-нибудь!

В подхват снова Инна: — Артем!.. Где твоя отвага?

Босс: — Помню, ходил с этой отвагой по моему складу — пиджак выбирал. Артемчик ты наш!.. Долго выбирал. Я уже там почувствовал… Кто идет в политику, кто лезет в гору круто, пиджак так долго не выбирает.

— Этот самый пиджак?

— Этот.

Второй художник слегка протрезвел: — Буль… Буль… Буль… Артем… Неужели так долго выбирал?

Свой-3: — Хороший обалденный пиджак видно сразу. Я бухгалтер, я знаю.

Художник взывает через весь стол: — Артем!

Босс: — Снимай, Артем. Мне пиджак не нужен. Фигня! Мне и сто пиджаков не нужно. Мне только истина… Нехалявная… А нехалявная в том, что такой правильный пиджак ты, Артемка, не вполне отработал.

Артем молчит.

В своем конце стола уже воет оскорбившийся за человека Художник. В праведной ярости: — Константа! Где твой знаменитый голос! Где ты? Куда ты делся…

Размахивает руками:

— Артем! Мы обойдемся. Как-нибудь пробьемся без толстых задниц!.. Почему ты молчишь?

Артем растерянно, с заострившимся лицом: — Выбили из колеи. Это шок.

Смишный, с остатками исходящего яда: — А уж какой у нас шок!

Гнев в открытую — роскошь. Как праздник… Но честный толстосум может себе праздник позволить.

— Я деньги в тебя вложил. Знаешь, какие деньги!.. Не знаешь! — Босс выхватил из портфеля новую порцию «артемкиных» бумаг, чтобы вновь рвать напоказ.

Рвал публично — умело, резко, звучно.

Но если ту, первую часть бумаг он с практичной прохладцей определил в руки Ольге, то теперь, в позволенной себе минутной ярости, новую порцию рвани он надумал швырнуть прямо в лицо Артему.

Инна, вот кто бросается между ними. Не допустить столкновения!

— Ну ты, козел!

После чего Телохран, он начеку, тоже бросается в баталию: — Ты что?!. Девка? Ты кому?.. Ты что такое сказала?!

— Сказала что хотела!.. Я не ты — я свободный человек!

Замахнувшийся было на Артема, Босс все-таки одумался, сдержал порыв: — Ну-ну, девочка. Спокойней. Да, да, я козел… Здесь все козлы. Разве я с тобой спорю?

И как бы в рифму Босс устраивает бумажную рвань Инне в руки.

— Держи, держи и ты, девочка. Сейчас у всех проблемы с мягкой бумагой.

Сестры рядом. У обеих женщин в руках, не знают, куда деть, только что обесцененные умершие листки.

Артем сидит молча, умерший политик.

Ольга тихо зовет его: — Артем. Уходим отсюда.

Артем встал. Снял пиджак, вешает на спинку стула. Машинально обил ладонью, разгладил пиджачные плечи.

Босс продолжает свое — с неожиданным просветлением в голосе: — Ходил он кругами по моему складу. И долго-долго выбирал. Всего-то пиджак. И так виновато мне блеял: «Хочется поярче…» Ах, как долго выбирал… Я всё присматривался, что, мол, это за будущий политик!

Босс поднялся со стула. Конец фильма.

Артем: — Зарплату мою за месяц.

Они стоят друг против друга.

— О!.. Вот-вот. Уже появляется интонация. Та самая, что на складе.

Унижение — колодец, не выпивается до дна.

— Зарплату за месяц.

— Да, да, еще разок проси. С интонацией… Уже получается… Мне, мол, очень надо.

— Зарплату за месяц. Мне очень надо.

Ольга, чуть ли не со стоном: — Артем!

Босс итожит: — Ладно. Жируй.

Обернулся к напрягшемуся Телохрану: — Принесешь ему деньги сюда… Все в точности. Рубли и копейки. Завтра же. До обеда. Но с какой бы второй просьбой он ни сунулся — в шею.

Голос Босса густеет:

— Фигня… Чтоб ноги его больше не было! Возле нас!.. Чтоб носки его интеллектуальные нам… мне… мне больше не воняли!

Главный человек ушел. Телохран вместе с ним.

* * *

Остальные, откушавшие гости, на минуту-две задержались, не решаясь сопровождать главного и гневного. Не решаясь даже близко к нему быть! кашлянуть, скажем! в такую минуту!

Но вот теперь он ушел. Теперь жизнь проще. И легкий ветерок стадной свободы!.. Допить-доесть!.. Доверху, в перелив, они грузят винцо в непросыхающие бокалы. Что там ни говори, какой обед оборвался! Скомкался!

— Сваливаем! Уходим!.. За стол заплачено!

— Ловить нечего.

— А ведь событие!.. Константа едва не попал в Думу.

— Однако зарплату себе отсосал! И пиджак… вот он… Пал Палыч ему оставил!

— С пиджаком обгадили классно!

— На ТВ картинка не пройдет. Зато считай, что она уже во всех газетах!

Но ведь, уходя, чего-то хочется сверх. Вроде как недогуляли! Не до самого пупка.

— Что?

— Константа труп.

— А давай его баб возьмем?

— Пожалуй!.. какая мысль!.. Девчонки! Собирайтесь! Едем гулять дальше!

Инна: — Хамье!

— Собирайся, собирайся, девочка. Ух, погуляем!.. Ты не знаешь команды Пал Палыча! Ты не знаешь нашей лихой команды!.. А Артемку гони!

— Забудь Артемку, он же гэбист! Зачем он тебе?

— Забудь его хотя бы в память о своем диссиденте отце!

— А я тоже хочу глянуть, как Артем уйдет. Глянуть, как они уходят из Истории.

— Как они уходят со своей маленькой сцены!

И как раз Артем уходит. Со своей маленькой сцены. Вяло, замедленно, почти механически вчерашний герой переставляет ноги. Он и впрямь в шоке.

А впереди надвигающийся на него неизбежно долгий, растянутый по минутам душевный надлом — не праздник.

Вот ведь как уходят.

С ним вместе уходит невольно подставивший Артема пацан — подавленный Коля Угрюмцев.

Всю развязку юнец ошеломленно молчал.

Он идет рядом с Артемом, как бы держась за него. Хоть что-то бы сейчас раскаянно сказать. Хоть что-то бы косноязычно промямлить… Но заикание душит его.

— Я… Я…

И умолкнул. Боясь, что вдруг стыдно заплачет. Мальчишка!

Художник раздосадован уходом Артема. А еще больше пораженческим финальным его молчанием (неответом!). Пустынная скверна! Художник пьян и озлен. Он счел, что заодно и его, пейзажиста, мастера, сволочно оскорбили этой последней зарплатой и этим пиджаком.

Вот так мы и сходим на нет. Вот так мы, божья искра, и проигрываем будущее.

— Ну вы, хозяйчики жизни! — кричит вдруг Художник, задиристо готовый к стычке, а может быть, и к драке. — Вы никто! Хамье! Прихлебатели!.. Валите, валите отсюда всей толпой!.. И поскорее! Наслушался я вас! Сыт!

Свой-1: — Храбрый, а?

— Да, храбрый.

— Очень храбрый?

— А ты, пригазетная сука, смолкни — думаешь, только ты за тыщу зеленых можешь нанять киллера!

— Неужели и ты можешь?

«Свои» смеются до коликов. Они в восторге. Хватаются за животы:

— Ну дает!.. Ну гангстер! гладиатор на арене… Ну крут!

— Давай и его возьмем с собой — за шута!

— А запросто! А предложи ему сотенную! цветом зеленую! Он же пейзажист!

Свой-2: — Поедем с нами, храбрец. Мы любим отвагу! Мы за храбрость тебе такого винца нацедим — уписаешься!

Проснулся от гвалта Второй художник. Вступает сразу в дело… На этот раз он лишь разок грозно выкрикнул свое водопадное: «Буль!.. Буль!.. Буль!» — а затем вдруг обрел слова:

— Жлобы. Стоять!.. Зажравшиеся лакеи! Да, да, да, у нас нет сейчас денег. Да, мы не можем нанять киллера за штуку. Но зато мы… Мы — свет жизни!

«Свои» хохочут:

— Вы? Свет жизни?.. Посмотрите на этого пьянчугу — хорош свет!

— Это мы, дорогой Буль-буль, — свет жизни. Сейчас, как только мы уйдем, у вас сразу станет темно. Заметь! Заруби себе на носу! Как только такие, как мы, уходят, у вас тьма!

— И какая тьма! Самих себя не сыщете!

— Вы, художники, говно! Вы только и способны бодаться меж собой! сшибаться лбами! и с воплями натыкаться в накликанной тьме на эти геморройные стулья!

— Ну что? Забираем их баб?

Ольга: — Пожалуйста. Держите себя в руках.

— Девочки!.. Собирайтесь!.. Поедем!

— Ух, погуляем!

— Ах, как погуляем!..

Инна: — Убери лапы!.. Никто с вами никуда не поедет. Мы уходим. Мы хотим отдохнуть. Хотим спать!

Смишный указывает на вяло уходящего Артема — на его сутулую спину. На обмякшие плечи, на поникшую голову оступившегося депутата Московской думы.

— Спать?.. Неужели с ним?.. О!.. Это будет интересно!

Команда Босса (всего лишь одна из подсобных, ручных его команд) хохочет и озорничает. Их распирает сытая радость обновленной жизни. Весело, счастливо безобразничают. Недогуляли, это ясно!

И ничуть не из голода, а из баловства и бахвальства, команда на прощанье расхватывает с большого, серьезного стола бутылки и прячет по карманам, по сумкам!

Ольга, уходя, кричит им: — Соберите, соберите всё. Босота!

Инна уходит вслед за сестрой и в крик тоже яростно подсказывает:

— Братки!.. Пробкой, пробкой заткните, а то расплещете вдоль по улице.

«Свои» только похохатывают: — И заберем. И заткнем.

С Артемом, как и был, рядом Коля. Юнец то ли сопровождает, то ли виновато тащится за Артемом вслед. Оба еле бредут.

— Это я в-виноват… Я н-нечаянно… Расхвастался п-памятью. Хотелось чем-то п-похвастать. По памяти у меня трояк с плюсом… Я это… Я это зря. Артем К-к-константинович… Д-дошло до меня. П-простите.

Артем на минуту ухода сколько-то вернул, обрел лицо. И посочувствовал расстроенному мальчишке.

С юморком его успокаивает: — А ты горевал, Коля, что не умеешь стрелять с завязанными глазами. И что на шорох в кустах стрелять не умеешь…

— В-вы ш-шутите.

— А оказалось, друг мой, — прямо в десятку. Попал с первой пули… Напрасно они тебя выгнали.

— Я о-очень в-в-виноват.

Артем усмехнулся:

— Что и говорить, Коля!.. Виноват… Но пиджак-то поинтересней я выбирал себе сам. Покрасивше выбирал. Яркий… А в яркий легче целить… Даже с завязанными…

И уже — никого. Ни души в притихшей кафешке. Яркий пиджак Артема только и остался. Так и повис на спинке его стула.