Свечное бдение закончилось. Коля Угрюмцев выскочил из какой-то дальней комнаты. Сматывает запасной провод. Наработался!.. Щелкает выключателем — ура, свет!.. И радостные голоса понесли в подхват полуподвальное эхо: — Ура!.. Ура-а!.. Ура-а-а!
Инна: — Свет — дело творческое. Так говаривал один лукавый старик, мой бывший коллега.
— Бывший?
— Он умер. Компьютерщик. Известный математик.
Батя: — Что, если я налью всем нам шампанского?.. Все-таки нам дали свет!
Меж тем Коля, давший людям свет и беспрерывно что-то ворчащий, сел поскорее за свой мольберт и кисточку в руки.
А Инна заметно возбуждена: — Старый математик был мудр, как змей. Меня и других учил новейшим системным программам…
Она перевела дыхание:
— Но вот, к примеру, каким задвинутым, каким недолеченным нашим вопросом он сам задавался… И задавал его другим. Внимание!
— Мы слушаем, слушаем, Инна.
— Он говорил: чтобы добиться или достичь в России того, чего ты хочешь, не надо жить удачей… Чтобы добиться, скажем, правды… справедливости… честного суда… в нашей России не надо жить умно и не надо жить хитро. В России не надо жить ярко. В России не надо жить круто. В России не надо жить тихо-тихо, вглухую. Но и не надо жить шумно…
— Интересный компьютерщик.
— Чтобы посрамить лгущих. Чтобы чем-то высоким себя вознаградить… Чтобы потрогать рукой плоды труда… Чтобы в нынешней России найти и увидеть свою правду… ну, и все-все-все такое… ну?
Инна делает крепкую паузу:
— Ну?.. Вопрос перебрасывается всем: как надо жить?.. Оля!
Ольга: — Допустим, я бы ответила — жить честно.
— Правильно ответила. Хорошее слово. Но для России не заглавное. Ну?.. Еще?
Инна повторяет в паузу:
— Ну?.. Вопрос!.. Как надо жить в России? Чтобы добиться? Ощутить, потрогать плоды?
Батя: — Если мне держать ответ, я бы предложил слово «достойно»… В России надо жить достойно.
Инна: — Это, Сергей Сергеич, тоже очень правильное слово. Жить достойно… Жить правдиво… Порядочно… Много правильных слов. Но именно для России?!. Для России есть особо правильное. Самое правильное слово!
Артем: — Что касается России, я пас. Ответа не знаю. И никогда не знал… И вот — сдаюсь сразу.
Батя: — Для России есть важное слово — трезво.
— Важное. Но не то.
Батя поднял свои большие руки: — Тогда и я сдаюсь.
— Ну? Еще три попытки… Можно наугад… Ну?.. Как надо жить в России?
— Энергично.
— Нет.
— Благородно.
— Нет.
— Предприимчиво.
— Нет.
Молчание.
Инна смеется: — А ведь ответ есть! Оглушительный ответ старого математика.
— Ну?
— Ну скажи, Инна.
— Нет. Пока что не скажу. Думайте!.. А я пока попридержу… Я его выдам вам в нужную минуту. Зачем бросаться хорошей мыслишкой впустую-вслепую.
Ольга: — Наша хитрая Инна!
— А я вам лучше опять про старушку, что хочет умереть в Питере. Которая подкрасила губы. И распрямилась… У заброшенного памятника. У того старого обелиска, который уже облупился, приржавел, но как-никак, а все еще стоит — вонзился… Как-никак, а воткнулся в небо!.. На обелиске?.. На обелиске написано очень просто. НАМ, БРАТЬЯМ ОРЛОВЫМ. Только и всего.
— Ого!
— Не слабо.
— Однако же были человеки! — то ли восхитился, то ли сыронизировал Артем.
— А мы, Артем, именно так и подумали: «Однако же были мужчины!..» Мы замерли. Мы онемели. Горстка женщин… И мы все распрямились. Смешно!.. Мы сами как обелиски!.. Вздернули плечи. Обморочно, до боли прямили спину. Аж голова шла и шла кругом… Орловых пятеро… Обратите внимание. Все пятеро уже давно в земле. В той самой земле, на которой мы, женщины, стояли.
Коля Угрюмцев издали на минуту поднял от рисования голову: — С-словили к-кайф.
— Да, да, Коля!.. Словили. Поимели свое!.. Всю нашу экскурсионную группу приподняло волной. Вспомнили, что мы женщины!
Ольга: — Так что старушка?.. Инна!.. Меня интересует твоя старушка.
— Старушенция, глядя вверх на заостряющийся железно-каменный столб, красила свои старческие губы… Она попросила у меня зеркальце. Да так требовательно!.. Смотрится в кругленькое маленькое зазеркальное окошечко, красит спекшиеся губочки и цедит… Санкт-Пютюрбююу-у-ург!.. Клянусь, меня дернуло током. Мне прихватило сердце…
Резкий одноразовый звонок телефона.
Ольга стремительно встала, дернулась, делает шаг к аппарату, — но не успела. Телефон смолк. Сестры смотрят друг на друга.
Тишина.
— И подумать только! — продолжает, спохватившись, Инна. — Не одна она. Все мы… Все женщины подкрасили губы. После нее. Как по сигналу. Как в комедии… Все женщины вдруг похорошели. Обычные наши женщины. Они ведь ничего не хотели от этих Орловых. Ничего реального от этих легендарных братанов… великолепных и, вполне возможно, коррумпированных… Ни-че-го!.. Только знать. Знать, что были такие мужчины.
Вольный или невольный упрек, нацеленный в современных мужчин, задевает Артема. Он уже было открыл рот, чтобы ответить…
Но снова телефон. На этот раз три или четыре звонка. Инна опять бросает неспокойный взгляд на сестру… И опять Ольга к телефону не успевает.
Звонки иссякли.
И теперь покаянно взорвался Артем:
— Инна!.. Другие времена!.. Как я могу сравнивать?!. Хоть отдаленно! хоть с самым распоследним Орловым сравнивать себя — перестроечного интеллигента, который помчался с самодоносом в ГБ…
— Самодонос, я думаю, жил всегда, — настаивает Инна. — Почему ж не сравнить?
— А потому, что они Орловы!.. Ах-ах!.. А мы даже не Воробьевы… В воробьях есть хотя бы бешенство обделенных!.. Коллективное бешенство мелких. А мы, даже когда выпьем, — скромный птичий отстойник. Мы, Инночка, если уж сравнивать, Снегиревы, а?.. годится?
Артем насмешливо прихлопнул в ладоши:
— Какая мысль!.. Сне-ги-ре-вы!
— Ага. Школьный учитель не до конца сожрал Артема Константу.
— Увы, Инночка. Сожрал. Да, да, да, я никого не подставил своим самодоносом. Я только себя… Писал для гэбистов о Водометной выставке. Униженно объяснял, что в картинах наших художников крамолы нет… Хотя возможно, кого-то и подставил нечаянно, а? я ведь приводил конкретные примеры… а как же примеры без имен?..
Ольга: — Артем. Ты уже каялся в этом.
— А я не только о себе. У профессиональных, грунтовых стукачей — работа. Зарплата. Они, Оля, хотя бы хлеб в семью… а я?.. Прислали повестку… дохлую бумажку! Сраную бумажку!.. и я побежал… со своей объяснительной. Сам на себя…
Ольга: — Артем. Нам неинтересно.
Инна: — Говори, говори, Артем.
— Спасибо, Инна…
Ольга: — Сергей Сергеич. Не открыть ли нам еще бутылку?
Но Артема не остановить:
— По сути я был стукач. Сам того не знал — и стучал. Не надо бояться красивого слова… Стукач самодоносный. Крепко? красиво?.. У гэбистов — такой стукач имеет даже спецназвание. Дрозд.
Батя серьезно занят, возится с пробкой. Шампанское в сильных руках изойдет, зашипит, но не выстрелит.
Заодно Батя спокойно, с хорошим знанием этих суконных дел поправляет Артема:
— Дятел.
— Не дрозд?.. Вы уверены?.. Мне знающие говорили — дрозд.
Голос Бати спокоен:
— Дятел.
Артем пускает в ход интеллект:
— Но где логика?.. Ведь дятел стучит беспрерывно, а не только в рабочие часы — от и до.
Оказывается, у Бати с интеллектом тоже в порядке.
— У настоящего самодоносного дятла, Артем Константинович, все часы рабочие.
Артем взывает к Ольге.
— Оля! Оля!.. Не молчи. Скажи хоть что-то. Мне утром уже уезжать. Я тебя… тебя хочу услышать.
Инна: — А что это мы всё о птицах?
Но Артем, кажется, боится, что вечер кончится, вот-вот ляжет ночь, а он так и не выговорился — не высказал свое… все свое!.. этой… этой вышвырнувшей его Москве…
А мысль жжет. Артему хочется итожить, говорить о том, что на наших российских стукаческих просторах только и есть две стороны одной медали — дрозд и дятел!.. Стукач-интеллектуал и стукач-работяга!.. Но кому это интересно? Он мог бы. В куда более живых и ядовитых словах.
— Оля!
— Ты, Артем, сам все сказал — каждую минуту мысленно беседуешь…
— Стучу!
— Стучишь… мысленно беседуешь с неким добреньким следователем.
— Права. В точку… Ах, как ты права, Оля!.. Самодонос — болезнь нашей интеллигенции. Самодонос не прекращается. Ни днем ни ночью… Когда устраиваются на работу. Когда пишут письма. Когда рассказывают анекдоты… Это сильнее тебя и меня. Кругом дырявые, нестойкие людишки. А самое интересное, что и днем и ночью наш интеллигент оправдывает и себя — и своего мысленного следователя, который с нами хорош… Который добр… Который нас поймет… Оля!
— Ты все замечательно сказал, Артем. Я не скажу лучше.
Инна: — Хватит… Хватит… Вы сейчас оба говорите с тем самым следователем.
Батя: — Дятел. Все часы рабочие.
Звонок телефона.
Инна первая бежит туда, опережая Ольгу, — и на этот раз они успевают. Инна схватила трубку:
— Максим… Это ты?.. Ольга?!.. Не выдумывай. Вы с ней расстались.
Ольга подошла. Нетерпеливо тянется к трубке.
Инна ей негромко: — Ну, хоть выдержи паузу, Оля.
— Нет.
Инна: — А может быть, Батю позвать?.. Позвать?.. Пусть скажет сынку пару горячих слов.
Ольга качает головой:
— Не надо.
Максим кричит в трубку: — Как расстались?.. А ну дай ей телефон!
Ольга берет трубку.
Максим радостно ей кричит. Радостно и яростно! Как всегда, звучен и напорист его энергичный мажорный голос: — Ольк!.. Кукленок! Мы расстались?.. Разве?.. Что ты несешь?!
Ольга молчит.
— Но ведь ты пожалеешь. Еще как пожалеешь!.. Через десять лет, Ольк, я вернусь со своим знаменитым рок-оркестром! Ты будешь клянчить билет на мои концерты…
Ольга не выдерживает:
— Кончено, Максим. Все кончено.
Неизвестно, каких слов ждала Ольга. Но не тех, что услышала.
— …Я не приглашу тебя даже на репетицию… Минуя твою, трах-тара-рах, Москву, мы из Сибири сразу полетим в Лондон записываться. В Европу! В Штаты!.. Ладно… Я, так и быть, специально тебя приглашу — в отместку!.. Через десять лет, поняла?
— Через десять. Поняла… И пожалуйста, не раньше.
Гневный Максим, услышав отмеренный ему срок, пять и пять, первым бросает трубку.
А Ольга еще некоторое время сжимает трубку цепко застывшей рукой. И как последний колокол — телефонные, прохладно мертвые гудки отбоя.
— Я освободилась, — говорит она вялым шепотом Инне. — Вот и конец.
Сил ей хватило, чтобы правильные слова выговорить. Но не более того.
А Инна, как это, увы, бывает у родных, лишь усугубила, ускорила рвущуюся наружу слепую боль.
— Не плачь… Я с тобой, Оля… Мы поедем в Питер…
И тотчас получила ответный истерический вскрик:
— Смеешься! Издеваешься!.. Какой, к черту, Питер!
— Я…
— Если я еще… Если еще раз я услышу… про Питер… — плачуще, через взрыды кричит, протестует, грозит Ольга.
— Прости меня. Молчу. Молчу…
Ольга плачет.
Ну казалось бы — что ей? Что ей этот дурной, уже отставленный Максим?! Этот заполошный рок-музыкант!.. чужая мелодийка! мелкое музыкальное заимствование!.. А вот ведь больно! А какое жжение у сердца!.. И так жаль себя — самую глупую женщину из всех глупых. Эти повторяющиеся неудачи… эти темные провалы… эти мужчины… они ее достали! Достали!
Больно клокотнув горлом, невнятное выкрикнув, Ольга убегает — туда.
Скорее туда, где никого… Где пустые полутемные комнаты, где ее Кандинский.
Инна останавливает Артема. Устремившегося было за Ольгой… Схватила за руку:
— Не надо. Не ходи за ней… Ни к чему.
Из полуподвальных безлюдных комнат доносился теперь затяжной женский плач.
Затем, на смену, временно повисла тишина — еще более гнетущая. И тут же опять плач. И первым не захотел (или не смог) эти Ольгины слезы терпеть молча Батя. Бывалый старик, он попросту вернулся к своему некончающемуся рассказу, к ямам памяти.
— …Одно время работал внутрикамерным… К Рогожину меня подсадили в почти полной тьме. Он мне обрадовался! Однорукий Илья Рогожин терпеть не мог одиночную камеру. Перед сном выл… Он почасово знал, что и как с ним будет дальше. Он хотел поскорее в лагерь.
Когда вперебив его слов угрожающе, очередной волной накатывались, неслись рыдания Ольги, Батя примолкал, притормаживал.
А вот Артем, которого к рыдающей не пустили, выражал свое гостевое недовольство: — Инна!.. Что? Она так и будет плакать?
Инна отвечала коротко: — Так и будет.
— Но почему?
— Не знаю. У женщин бывает.
Артем нервно хрустел пальцами рук.
А Батя продолжал свое. Его чуть лающий густой басок спокойно пробивался сквозь женский плач. И как-никак подталкивал вперед их застоявшееся время. Которое все они так винили.
— …Перед сном обязательно выл… Он хотел поскорее в лагерь. Мне не пришлось особо стараться или провоцировать. Рогожин наговорил незнамо чего сам и сразу!.. У меня был голос, которому хочется верить. А Рогожин хотел поскорее в лагерь. Он без конца твердил… Как молитву-самоделку… что главное в жизни — раствориться в людях. Главное — потерять свое «я». Так умно он говорил. У него было как бы наваждение… Забыть себя… Растворить в лагере свое «я». В кислоте. В лагерной вонючей жиже…
Инна сердита, хочешь не хочешь став за хозяйку, озабочена вдвойне — и Ольгой, и этой гостевой уже подступающей ночью. Пора, пора всем им спать!.. Надо уже призаткнуть фонтаны! Разговорились… Дрозды и дятлы. Разогнать всех по своим постелям.
— Вам, Сергей Сергеич, подремать бы? Или нет?
— А?..
Артем наконец вник в ситуацию и готов помочь Инне свернуть вечер. Скатать этот затянувшийся вечер в рулон.
«Это на час-полтора, — думал он о вновь заголосившей Ольге, о недооцененной женской возможности плакать. — Надолго. Надо с этим смириться. И надо… надо заканчивать».
А плач продолжался. Ольга нет-нет и повышала, брала высокую ноту. Эти ее всхлипы, слепые вопли и слезы… где-то там… в темном, неосвещенном углу. С мокрым лицом. С сырым уже полотенцем в руках…
Но затем она снова шла голосом по накатанному, улетая в далекое — уууу-ууу… Промокая жижу у глаз. Ударяясь, а быть может, колотясь там плечом о стену.
Не слышно даже Женю и Женю — примолкли, прикусили языки в своем святом углу.
Зато как только плачущий голос Ольги пунктирно прерывался, как только ее всхлипы и взрыды, казалось, смолкали, все сразу оживали. В очередную паузу Артем отозвал юных.
— Женя и Женя, мы заканчиваем.
— Еще полминуты на фото! Артем Константинович!
Скорая перепалка шепотом:
— Нам важно, важно!
— Финиш, ребятки!
— Да! Да! Финиш! Финиш! — тихонько вопят молодые люди, при этом продолжая спешно фотографировать — стены, углы, картины… все важно!
Но теперь уже Инна решительно поторопила их, пригнала к столу:
— Поешьте чего-нибудь… Женя и Женя. Да, можно руками. Все, что на столе…
Немного лишь не успели. Жалующийся, стенающий вскрик Ольги вновь прорвался, протаранил тишину: — Уууу-ууу…
У стола стихли.
И так наглядно замерла молодая поросль журналистики. С уже надкусанными бутербродами в руках.
Артем принудительно кормит молодежь: — Они хорошо сегодня потрудились. Молодцы… Не плеснуть ли им по капле?
Женя и Женя шепотом подхватывают: — Захотелось шампанского. Захотелось шампанского.
Батя наливает всем щедро: — Конечно… Шампанское от Марлена. После шампанского хорошо спится.
А Женя и Женя тут же с разговором — цепляются к старику.
— Вы, Сергей Сергеич, рассказывали… Но как-то очень запросто, легко вы произносите — стукач то, стукач это… Стукач спровоцировал. Стукач донес.
Батя: — Ну да.
— Стукач — это же предатель?
— О господи… Нет, девочка, нет. Работа такая.
Артем поторапливает: — Все. Все, ребятки… Стоп!.. Инна! Гони их!.. Покажи им их постели.
Артем, приостанавливая, спрашивает Инну:
— Ольга плачет и плачет… Мои ребятки смогут заснуть? Как думаешь?
— Заснут. Ольга там через три стенки… Ваши постели в дальней комнате.
— Я попросил для них шампанского, чтобы им легче заснуть.
— Я догадалась.
Артема пробила какая-то неуверенность. Конец дня… Слезы Ольги.
— А заснем ли мы?
Инна уводит молодняк. Проходя мимо Коли Угрюмцева, тупо копирующего очередную репродукцию, она не упускает случая пацану внушить:
— Ты, Коля, учись хватке… У Жени и Жени учись. Ты какой-то бескостный… Тебе надо в Питер. Обязательно! Только там станешь мужчиной… Я тебе рассказывала про братьев Орловых?
— Раза ч-ч-четыре.
Артем, отправивший юных спать, один. Шаг за шагом он переместился на пятачок, где родилась (когда-то! в минуту яростного, бешеного вдохновения!) его памятная речь о цензуре… Он замер. Слыша смутный, тусклый отклик сломанной своей судьбы.
Сейчас на этом куске земли он один. Никого…
Чистоту и праздную ясность его ностальгии подпортил этот оживший пронзительный женский вскрик. Опять Ольга… Артем машинально зажал уши руками:
— Да что ж она, бедная, плачет!
Сидя за столом, гость гостем, Батя сосредоточился на себе — тоже ностальгия. Он тоже упрямо и по-своему вытаптывает прошлое:
— …Ум потерял, а приобрел веселость! Ликует сейчас Рогожин по жизни! И пьет как!.. Мы с ним настоящие дружбаны. Приезжаю — он уже ждет. Выпьем — и на мороз!.. Я аж крякаю, как холодно. А он, как настоящий сибирский водошник, тулуп нараспашку… А как он хотел выползти из сумеречной камеры-одиночки в лагерь… Надо, мол, избавиться от «я». Надо опроститься. Во как!.. Надо, мол, принять и разделить народную боль… Перед сном в камере он обязательно выл.
Ностальгия — наркотик из дозволенных, слабый, легко сдуваемый, с коротким действием. Артем занервничал. Он подошел, сунулся носом к выставленному мольберту, где присох молчаливый копировальщик:
— Коля… Почему Инна так… спокойна, что ли? И ты тоже. Ольга опять рыдает. Я же слышу.
— Д-да.
— Как будто эти ее слезы — самое обычное дело. Как будто она плачет каждый день.
И тогда Артем к Инне, как раз вернувшейся из спальных комнат.
— Давай вызовем белый халат. Надо же что-то делать.
— Не надо.
— Да что ж такое, Инна! Почему такие больные ее слезы?.. Весь вечер! Вызови врача наконец!
— Оля поплачет и успокоится. Успокойся и ты.
— Как? Как я успокоюсь?.. Она не плачет — она же воет. Это даже не истерика. Это вой. Ты что — не слышишь?! Да какой надсадный, больной вой!.. Я сам вызову врача!
Но Инна, будничным движением, берет руки Артема в свои. Держит, стискивает их.
— Я, Инна, вызову! Классного врача! По моим старым московским связям. Я захватил телефоны на житейский случай!
— Артем. Не надо. Поверь… Мы с Олей знаем, как быть и что делать.
Инна в суете, в деле, хозяйка — однако спохватилась: — Нет-нет. Не спешите с сиюминутным уходом… Я ведь не тороплю… Давайте-ка еще выпьем-поговорим. Перед сном… Хотя бы за прощение друг друга выпьем, за примирение. За встречу… Увидимся ли мы когда еще.
— Увидимся ли! — воскликнул на встречном чувстве Артем.
И Батя понимающе кивнул — увидимся ли?.. Молча, по-медвежьи, он сурово потянулся к очередной бутылке. С знакомо шуршащей серебристой шапкой.
— Завтра перееду к себе на Арбат. С утра… Я, Инна, не задержусь… Я передал сибирские подарки — и, можно считать, свободен.
Артем: — А я в Воронеж. Да, да, господа… Уходим спать. Но прежде чем разойдемся, твой прекрасный тост, Инна… За примирение, господа! За всех нас!
Инна: — Получилось, что я спугнула гостей от стола… Повторяю: здесь никто не торопит. Прошу… А Оля… Оля успокоится.
— Да, да. Кажется, она плачет потише.
Артем: — Давайте теперь тихо… тихо и бережно выпьем за тех, кто умеет нас прощать… Грешен! Люблю чокаться!.. Сергей Сергеич! Инна!.. Да я о себе. Но я рад, что и от меня, упрятанного в черноземы, кое-что осталось… Осталось для нынешних дней. От той моей мысли. Толпа не может, не умеет прощать… Население не умеет прощать… Только народ умеет…
Инна продолжает оставаться всепонимающей хозяйкой: — Лучше тебя никто не скажет, Артем. За народ, который умеет прощать.
— Кажется, Оля плачет тише.
Инна уходит: — Проведаю ее.
Артем: — А вы плохо пьете, Сергей Сергеич.
Батя: — Устал… Да и шампанское — не водка. И все время чувство оторванности. Друзья мои сейчас без меня… Там, в Сибири, они мысленно зовут меня. Я слышу их… Судьбы уже повязаны. Моя жизнь без них — пуста. Их жизнь без меня — недостаточна… И потому они зовут.
— Они, Сергей Сергеич, зовут свое прошлое.
Но старик глухо настаивает:
— Они зовут меня.
В Бате, несомненно, есть что-то симпатичное. Бровищи… Лоб… Что-то Артема в этом старике приманивает — быть может, более взрослый, недоступный пока что для Артема опыт?
И какой у него матерый, никого не тревожащий (а вот сейчас чуть заостренный на дальнюю стену) взгляд:
— Нравится ранний Кандинский?.. На той стене?
В ответ, не умничая, Батя встает из-за стола: — Пройтись бы пять шагов. Размять старые кости.
Артем привстал с двумя полными бокалами. Один из них Бате:
— Вы хорошо сказали про пять шагов.
Оба медленно движутся вдоль скучающего ряда репродукций.
— Вы интересный человек… Объездить всю Сибирь!.. Давайте выпьем. И давайте, Сергей Сергеич, чокнемся. Я почему-то люблю чокаться. В соприкосновении бокалов, в их легком звоне проявляется ценнейшая человеческая готовность — к общению.
— Не задумывался. Но чокаться тоже люблю.
— Кажется, Оля плачет тише.
Звонок телефона.
Инна выскочила, берет трубку: — Да… Да… Как всегда. Занятия в студии начнутся с первого сентября… Лекции… Да, да, уроки рисования, но только с октября. Да, будет приглашенный художник. Аниканов Петр Васильевич…
Артем: — Слышали? Приглашенный художник! Лекция… Заманивают народ! Завлекают!
Батя: — А что? Это плохо?
— Сергей Сергеич!.. Неужели вы, арбатский человек, не помните, как раньше ломился на такие лакомства народ… Только рот открой — мол, будут два правильных слова о Кандинском. Уже бы к вечеру пол-Москвы набежало… Подполье. Настоящий андеграунд!.. Известнейший был московский подвал. И шизы, конечно… Уже со справками… Залеченные психотропными препаратами! Поди тронь! С нелиповой бумажкой из Института Сербского… Тусовка инакомыслящих. Пророки! Гении! Безбашенные поэты и поэтессы! Где они все сейчас? Куда они делись?.. Где их гневные слезы? Где их интеллектуальное мщение? Где их вопли, их злые страдальческие проклятья?.. Я их потерял из виду!.. Вы заметили, с какой скоростью они кончились?.. Рынок сдул их с московской земли в считаные дни. Они исчезли. Рынок их перемолол. Их прикончили ножками Буша! Соевыми дешевыми концентратами!..
Батя тем временем налил еще вина.
— А вот вам забавная мысль, Сергей Сергеич!.. Свобода — несомненно, великая вещь, верно?
— Великая.
— Но согласитесь — иногда хочется вернуться в жесткие старые времена. Хочется, чтобы власть нас малость поприжала… Чтобы опять было подспудное единение… Чтобы вместе!
— Чтобы вместе… Это вы хорошо сказали.
— Хочется, чтоб была не толпа. Чтоб не население. Чтоб был народ.
С наполненными бокалами Артем и Батя достаточно отошли от стола в сторону.
— Чокнемся… Кажется, Оля уже не плачет.
— Стихла.
Понемногу они стол прибирают — Инна и помогающий ей Коля Угрюмцев. Дело несложное — это к столу, а это со стола. А хорошо сегодня бутерброды пошли! Дружно! А потому что сыр… Сыр был лучше обычного.
— А как красиво взрослые мужики выпивают.
— В-вижу.
— Артем в отличной форме.
Но в ответ Коля опять выступил — вылез, как всегда, со своей немотивированной подростковой грубостью: — К-к-когда они наконец свалят отсюда?
— Завтра утром.
— Н-надоели…
Инна: — Что ты ворчишь?.. Умей удивляться, Коля… Смотри, как дружески, как замечательно они пьют!
— П-пойду спать.
— Иди, иди. Спокойной ночи… Ты, Коля, молодец. Ты сегодня хорошо повоевал с электричеством.
Юнец делает шаг-другой, но возвращается к Инне и указывает на вновь чокающихся Артема с Батей:
— Б-бокалом о бокал. Видишь?.. Знаешь п-почему?.. Им нравится сам звук.
Тихий отдаленный звук соприкоснувшихся бокалов. Батя и Артем как раз выпили.
— Все бывшие с-стукачи любят ч-чокаться. Я давно это з-заметил.
Инна одернула: — Злобный, ворчливый пацан!
— Я не злобный. Я н-н-наблюдательный.
Коля уходит. Он устал. Он валится с ног… Спать! Спать!.. Коля уже ушел, нет его. Но Инне напоследок он успел свое договорить:
— А знаешь, п-почему они любят чокаться?
— Почему?
— Звук.
— И что?
— Стучат п-п-потихоньку.
Батя подходит к столу, где осталась теперь только хлопочущая Инна: — Вам помочь?
Но Инна сама уберет невеликий стол: — Спасибо. Спасибо… Отдыхайте. Для женских рук дел совсем немного.
Батя: — Знаете, в Сибири, что касается домашних дел, мужчины совершенно равноправны с женщинами. И посуду, к примеру, моют без напоминания… А как шьют!.. Крепко шьют, солидно. Обычной иглой!.. Я пойду спать. Пора. Мне там замечательно, широко постелили.
Инна: — Пусть вам снятся хорошие сны.
— Хорошие не помешают. Спокойной ночи… Обычной иглой там шьют. Мужчины все умеют. Лагерный след.
Инна: — Я вас провожу, Сергей Сергеич?
— Не надо. Я сам, дочка.
Батя начинает свой медленный уход. Такой таежный, сильный его шаг. Как бы сибирская, как бы свободная, как бы наконец удавшаяся ему по судьбе, вымоленная поступь.
— Сначала мы шли за волками. А потом я сломал ногу, — рассуждает Батя сам с собой. И со своей прощенной жизнью. — Сломал ногу, и теперь волки шли за нами. А Звоницын меня тащил…
Память подзуживает старика на нескончаемые цепкие припоминания:
— Такая вышла в тот день охота — кто кого?.. В тайге человек быстро соображает. Но зверь быстрее… Волки шли следом. Волки охотились. Они понимали. Ого, как они всё понимали! и как грамотно, стаей они нас обложили!.. А мой Звоницын уже выдохся… Я говорю ему в сотый раз, ты меня тащишь, а я тебя сдал гэбистам… А он устал, хрипит, отдыхивается… У-ух. У-ух. И говорит: «Но не волкам же!»
Артем как раз нагнал Батю: — Вы что-то рассказываете? Мне?
— Нет. Просто вспомнил.
— О ком?
Батя пожал плечами:
— Да так… Ни о ком… О той старушке, которая подкрашивала в Питере губы.
Уходя и уже на Артема не оборачиваясь, Батя продолжает:
— Мы все как та старушка. Но что может подкрасить постаревший мужчина? Что могу подкрасить я?.. Ничего… Разве что свою вытоптанную память.
Батя уже ушел.
Из глубины комнат доносятся сходящие на нет его слова: — Есть такой далекий город Красноярск…
Артем: — Ольга смолкла. Ольга не плачет… Ты слышишь?
Инна заканчивает убирать стол: — Конечно.
— Как тихо.
И словно наперекор его словам зазвучала музыка… Играют в другой, в чужой части полуподвала — близко, по соседству.
Артем: — Что это?
Инна: — Гуляют.
— Там опять открылась пивная?
— Да. С сегодняшнего вечера.
— Это ведь хорошо, Инна. Это прекрасно!
— Могут загулять на всю ночь.
Артем: — Пусть! пусть поют-гуляют… Ах, как хорошо. Как хорошо, что и пиво и песни — здесь, в Москве, уже сами собой, а не по приказу!
Инна молчит, и Артем развивает неприжатую мысль:
— Хотя следует отметить, что по приказу у нас, в России, запоминается лучше. Зачастую и исполняется лучше.
— И это говорит воронежский школьный учитель!
— Разве твой любимый Питер построен не по приказу?
— Артем!.. Не трогать святое.
Артем уходит последним. Пора и ему спать:
— Ты права… Я ворчу… Я старею, Инна. Я так быстро, я так стремительно старею… Как жаль жизнь!.. Но все равно, Инна, ты прелесть! И Оля прелесть. Вы обе прелесть!.. Я счастлив, что еще раз в этой глухой жизни пересекся с вами, повидал вас. Спокойной ночи, Инна.
Инна одна. Все улеглись спать. Можно поскучать.
— Тихо… Я помню, пришли дядь Петр и дядь Кеша. Когда наш отец только-только вернулся из лагеря. Дядьки пришли к нам день в день. Говорят, они и сдали отца. А теперь пришли… А где-то совсем близко, у соседей, пели… Я как раз из школы. Маленькая… Дядь Кеша и дядь Петр — оба стоят в дверях и держат руки в карманах. А в карманах водка для мира. Они как бы честно, не прячась, встретили отца. А отец, только-только из лагеря, бодро так говорит: «Да проходите, черти!.. Я же вижу, у вас в карманах бутылки!»
Из глубины комнат вышла Ольга. Замедленными шагами к сестре — и спрашивает:
— Кому ты рассказываешь?
— Всему свету.
Ольга села на маленький диван:
— А я устала. От слез… Еле поднялась с постели.
Инна садится с сестрой рядом. Обнимает Ольгу:
— Поплакала?
— Да.
Сестры помолчали. Музыка. Инна осторожно спрашивает:
— «Останься» играют?
— Слышу.
— Не думай о Максиме.
— Забыла.
И еще они помолчали.
— Я ведь, Оля, сама знаю: сейчас там обнищало, бедно. Не то.
— Там — это где?
— Не то и не те. Однако мой коллега-компьютерщик, тот старый математик, он ведь говорил не шутя… Говорил, что Петербург — это наше спасение, наша козырная карта. Петербург — это не город, это не столько город, сколько наш застывший в камне духовный взрыв! И как только смута уляжется… Как только в России всё наше перестанет дергаться и кривляться, Петербург снова «выстрелит» и явит свою высоту!.. Его культура, его улицы и волшебные мосты… и невероятные, грандиозные туманы…
— Туманы?
— И какие туманы, Оля!.. Неужели ни разу не совпала с туманами? Ты что!.. Нева!.. Площади!.. Великий город, его линии, его торжественно-холодноватая белая эстетика… Фантастическое пространство само собой, без всяких усилий родит для издерганной России новое поколение мужчин. Качественно новое… Человек за человеком. Поштучно… И они не побегут, не потянутся косяком в Первопрестольную… Их создадут, вылепят улицы Петербурга… Мосты… Площади… Почему?.. Почему мне этого так хочется, Оля? Почему мне так ждется?
— Не знаю. Я сейчас опять плакать начну.
— Ты слушаешь, Оля?.. Меня не заботит наша претензия на великость. И мне совсем не в боль наши имперские одышки… хронические! на каждом пригорке!.. Я, Оля, ненавижу кровь. Я холодею от национальной поножовщины… Я скромный камерный человечек. Я маленький. Но при всем этом… При всем этом, Оля, почему я так хочу мужского бесстрашия?
— Ты у нас храбрец.
— Вовсе нет. Женщина может и должна хотеть мужского бесстрашия. И я хочу. Страстно хочу! Не политизированного. Не с оглядкой! Не карикатурного… Хочу высокой мысли, настоящей чести и… и… и настоящего мужского бесстрашия.
Ольга смягчает, сбивает слишком высоко взятую сестрой ноту:
— Я ведь тоже отчасти верю в такой нарисованный твой Питер. В высокую мысль. В благородство и прочее… И я готова, пожалуй, поехать… как-нибудь… на пару дней — и как следует, неспешно пройтись с тобой по туманному Невскому.
— Не обязательно. Не главное. Невский глаза намозолил!
— Мне — нет.
— Пусть Невский!.. Но потом, Оля, обязательно в пригороды… посмотрим тот памятник братьям Орловым. А?
— Может быть, все-таки прихватим с собой на прогулку… кого-то еще?.. из питерцев. Из живых. Для нашего сопровождения. Каких-нибудь симпатяг мужчин?
— Ни в коем случае. Только мы. Сестры будут стоять и смотреть на памятник братьям. А?.. Сколько там Орловых?
— Там — это где?
— В Истории?
— Пятеро.
— На нас хватит..
Сестры засмеялись… Вместе… Такой выжданный, такой жадный, такой нужный им сейчас смех!
И смолкли.
— Тс-с.
Вдруг перемигнул свет. И сразу ожил сросшийся, привязанный к мигающему свету Кандинский. Голос, читающий из Кандинского:
«СЛУЧАЙНОСТИ КРАСОК… СЛУЧАЙНОСТИ КРАСОК…»
Ольга: — Это Батя. Старик где-то провод задел. Не спится!.. Бродит туда-сюда… Я едва не наткнулась на него в темноте.
Голос читает спокойнее, тише:
«СЛУЧАЙНОСТИ КРАСОК… ОНИ НАУЧИЛИ МЕНЯ ВЕЩАМ, КОТОРЫЕ НЕ УСЛЫШАТЬ НИ ОТ КАКОГО УЧИТЕЛЯ».
Сестры сидят обнявшись. Притихли.
— На втором углу рычажок задел.
— Пойти выключить?
— Само смолкнет.
Тишина.
Краем комнаты прошел Батя. Действительно он. Старик вроде бы лег спать… Но опять встал. И куда-то слепо идет и идет. Кружит… Разматывая заодно слипшийся клубок своей винящейся памяти:
— …Звоницын в охоте понимает! У них, в Сибири, на охоту надо выйти рано. Если за волками. Совсем рано. До света…
Инна: — Старик на автопилоте. Сам с собой.
Ольга вступает вдруг агрессивно, со смешком: — Новое поколение? Бесстрашные и благородные?.. Но мы-то с тобой как?.. Мы, Инна, постареем. Еще как! Ты моложе меня, но и ты, Инночка, к той поре постареешь.
— Пусть.
— И что?.. Пожилые симпатичные леди?.. Ждущие новое поколение питерцев?
— Пусть.
— Они придут, а мы старенькие.
— Пусть придут, Оля… И пусть мы их увидим.
— Ты хочешь, чтобы я опять завыла.
— Ты, Оля, красивая. Ты умная. И по сути — неозабоченная… Ты находишь себе мужчину не ища. У тебя даже выбор… Ты когда-то ответила мне — проблема выбора. А голос твой меж тем такой звучный, удачливый, фартовый, женски-сытый… А я?.. Только подбираю за тобой твои промахи. Да и то мимо!.. Однако заметь, Оля, я в кулачок не плачу. И нет у меня слез веером… Я не сдаюсь. Я буду ждать подрастающее поколение.
Ольга закрыла лицо руками.
— Не плачь, Оля… Они обязательно вырастут. Встанут в рост… Бесстрашные наши мужчины.
— Тс-с… Шаги. Слышишь, опять он шаркает.
Батя медленнно проходит мимо них, не поднимая глаз — не замечая вжавшихся в диван, притихших сестер.
— …У охотников в ходу их сибирское словечко дорассвет. Выйти на охоту надо рано, на дорассвете…
Батя рассказывает самому себе. Его хваткая, фиксирующая память ничего не упустит. Какая фантастическая память!
— …Когда на немереной черноте горизонта зарождается маленькое бесцветное пятнышко — это значит дорассвет. Пятнышко набирает красноты… Не алый, а этакий слабый брусничный цвет. Так что мы вышли с Звоницыным на волков вовремя. Мы хотели успеть… На самом дорассвете.
— Инна, а как же Москва?.. Воспитала тебя, выучила, дала жилье… Неужели совсем не любишь?
— Я, Оля, женщина. Я люблю Москву, а мечтаю о Питере.
— А как же этот знаменитый трехсестринский зов?
— Зов, если честно, меня не слишком трогал… Согласись, Оля. Слышится надрыв. Еще какой!.. Да, да, да, — я люблю ее и завываю — в Москву-уу-у!.. Люблю и опять с радостью завываю — уу-у-у!
Обе смеются.
— Ты вся в слезах.
— Плевать.
— Вытри личико, красотка!
— Не хочу.
— А в ласковом «Пи-и-и-итер» никакого завыванья, заметь, нет. Музыка есть!
— Что-то птичье.
— Не птичье, а журавлиное.
— И словно бы издалека…
— Совсем-совсем другое. В Пи-и-итер!.. В Пи-и-итер!.. Что-то журавлиное слышится, да?.. Ну-ка ты попробуй!
— Да ну тебя, Инка. Как ребенок!
— Попробуй. Умоляю.
Ольга пробует, Инна подхватывает.
Обе сестры в унисон. Как в стае. Соревнуясь с журавлями. Перекликаясь:
— В Пи-и-итер!.. В Пи-и-итер!.. В Пи-и-итер!..
И хохочут.
Инна смеется. Иногда она как раз такая — нарочитая простушка. И у нее по жизни никаких сомнений!
Ее белая ладонь играет — вытянутая к потолку (к небесам). Одной рукой обнимая сестру, другой Инна машет кому-то поверх. Словно заманивая, зазывая под крышу этого полуподвального дома незлые небесные силы.
— Ну?.. Чтобы самому увидеть высокое и справедливое. Чтобы потрогать. Чтобы самой прочувствовать… Как?.. Как надо жить в нашей сегодняшней России? — спрашивал себя и спрашивал всех нас старый математик.
— И что? Знал ответ?
— Знал.
— Ну и как?.. Как надо жить?
— Жить честно!.. достойно!.. всё это правильные слова. Но главное слово — как?.. Как надо жить в России, чтобы сбылось?
— Ну не томи… Как?
— Особенное слово. Прямо для тебя, Оля… Прожив одну жизнь, надо начинать жизнь вторую. А прожив ее — сразу и вдогон, не притормаживая, жить жизнь третью…
— Но где же ее взять, эту третью, Инна?!
— Здесь и взять.
— Что-то я никак не пойму.
И тогда Инна объясняет сестре — выдает наконец верное ключевое слово:
— Да, да, дорогая… В России надо жить долго.
И отдаленно, из глубины комнат, словно в дополнительный наказ, доносится голос матерого Бати:
— И еще надо выйти, выйти рано… На дорассвете. Обязательно на дорассвете.