Улетал я из Мары солнечным, почти летним днем. Погода стала по-настоящему туркменской, и в двадцатых числах ноября, как здесь и положено, было около двадцати градусов тепла. На аэродром меня провожали Каспаров и Железнов.

Так получилось, что встречался я в Мары только с «положительными» героями истории — Каспаровым, Касиевым. И с «нейтральными» — Никитиной, а также с заведующим юридической консультацией, где работал адвокатом Ахатов до своего ареста. Ни со следователем Абаевым, ни с прокурором Джумаевым, ни с врачом Кадыровым я встречаться не стал — после прочтения дела было совершенно ясно, что они будут говорить и как. Да и времени немного осталось, а ведь большинство наиболее интересовавших меня героев жили в столице Туркмении, Ашхабаде. Хотя документы дела убедили меня больше даже, чем свидетельства очевидцев, однако я не отвергал и возможности, что «отрицательные» герои окажутся не такими уж и отрицательными. Их ведь тоже, наверное, можно понять. Во всяком случае, постараться.

«Ашхабад» в переводе с туркменского — место свидания влюбленных. Сейчас можно было только грустно улыбаться по этому поводу. Хотя город красивый — много зелени (в ноябре она, конечно, пожелтела и высохла), много хороших новых зданий, построенных после страшного землетрясения 1948 года.

Из аэропорта я тотчас направился в Верховный суд республики, где был принят заместителем председателя, так как сам председатель был на пленуме в Москве.

Владимир Васильевич Петухов говорил со мной вежливо и доброжелательно. Да, он помнил о «Деле Клименкина», еще бы! Чувствовалось, что он рад тому, что дело это наконец кончилось, они уж и не знали, как быть. Прокуратура очень упиралась, а то бы давно его прекратили, вся беда в прокуратуре. Очень много было упущено вначале, следствие проведено очень плохо, поэтому наверстать было практически невозможно. Дело-то оценочное, из-за этого вся сложность.

Владимир Васильевич производил впечатление доброго человека — я вглядывался в его лицо и не мог заметить следов сухости, жестокости, хотя помнил, что он тоже подписывал отказы в пересмотре дела, считая, что вина Клименкина «доказана полностью». Обыденность этих отказов, вполне спокойный тон нашего разговора — вот что удручало.

Спокойно попросил я содействия во встречах с Алланазаровым, Милосердовой, Аллаковым, Бойченко, прокурором Виктором Петровичем — выложил сразу весь реестр. К моему великому сожалению, выяснилось, что Милосердова на курорте и вернется только в начале декабря… Что касается Виктора Петровича, то нужно обратиться в прокуратуру, а Бойченко, ранее тоже принадлежащий прокуратуре как следователь по особо важным делам, теперь переведен в адвокаты, здесь Владимир Васильевич постарается мне помочь. Он тут же снял трубку, позвонил куда-то, выяснил, что Бойченко должен как раз сейчас быть на процессе, позвонил прямо в суд и попросил к телефону адвоката Бойченко.

Я смотрел на доброе, какое-то даже домашнее лицо Владимира Васильевича и ждал. В голову лезла почему-то идиллия: телевизор, мягкий диван или кресло, внук Владимира Васильевича у него на коленях… Наконец кто-то там подошел к телефону, и Владимир Васильевич сказал в трубку:

— Петр Данилович? Это Петухов, здравствуйте. Тут вот товарищ из «Литературной газеты», он хотел бы с вами встретиться…

Даже мне было слышно, как громко и надрывно зазвучал в трубке мужской голос:

— Мне не о чем с ним говорить! Некогда! Я не могу!

— Но, Петр Данилович, он специально приехал из Москвы, сидит сейчас у меня.

— Нет! Нет! Так и передайте. Нам не о чем говорить!

Что-то еще он сказал, Владимир Васильевич слушал, с виноватой улыбкой глядя на меня, и наконец положил трубку.

— Ничего не получается, — сказал он. — Он очень рассержен на ваших корреспондентов. Знаете, я сейчас познакомлю вас с Худайберды Алланазаровым, вы попросите его, он вам поможет. Так, что еще? — спросил он, помолчав. — С Аллаковым вы тоже сможете встретиться у нас, я ему позвоню. А вот с Милосердовой, к сожалению, ничего не получится.

— Владимир Васильевич, нельзя хоть в двух словах рассказать о ней. И еще мне очень важно на нее посмотреть. Может быть, у вас фотография есть?

— Ну что ж. Давайте посмотрим ее личное дело.