Теперь я был спокоен. Раньше все же как-то нельзя было до конца быть уверенным. Вдруг Беднорц рассуждает предвзято или Каспаров? Вдруг именно они судят односторонне? Знакомство с делом убедило меня в том, что они еще сдержанны. Будь я народным заседателем, я, пожалуй, не только написал бы особое мнение, на третьем процессе, но не подписал бы вообще приговора, это уж точно. И сделал бы все, чтобы возбудить уголовные дела против Ахатова, Абаева, Бойченко. Ведь если еще как-то можно простить обыкновенного, рядового, что ли, преступника, то уж никак нельзя спускать тем, кто, поставленный на страже закона, нарушает тот же самый закон. Ибо они, облеченные властью и использующие эту власть против закона, приносят зло неизмеримо большее: они подрывают веру в справедливость вообще и делают жизнь человека безвыходной и невыносимой. Судьба Анатолия Семенова была символичной…

Что касается версии «кровной мести», то из дела видно было, что она напрашивается сама собой, она была, можно сказать, даже очень прозрачна. К показаниям потерпевшей о том, что «напали люди», прикладывалось и то, что ее сын-насильник, сидевший в тюрьме, тоже сказал кому-то, что напали именно «люди», но не пожелал следователь Бойченко всерьез исследовать эту версию, ограничившись формальной справкой о том, что не удалось найти тех, кому говорил сын о «людях». Хотя Клименкин ясно назвал фамилии тех, кто может подтвердить сказанное сыном Амандурдыевой: Мадраимов и Разметов. Но проигнорировал и эту возможность многоопытный следователь… Не показался ему странным и скоропостижный конец при загадочных обстоятельствах мужа убитой — в том же, 70-м году, осенью. Он ограничился лишь чисто формальным поверхностным опросом соседей… Да вот она и справка: «С соседями был в нормальных отношениях…»

Но завел Бойченко уголовное дело на мать Клименкина и Светлану за то, что они якобы склоняли к даче заведомо ложных показаний некоего Верина (бывшего эксперта-криминалиста) и его приятеля Тупицына, а также некую Бушминову. Позже я узнал, зачем ходили Татьяна Васильевна и Светлана к Бушминовой — дело в том, что та знала якобы железнодорожника, что сидел на мешках с картошкой на станции Мары 26 апреля 1970 года, — это был, конечно же, не Ичилов… Но ни Бушминова, ни тот железнодорожник не хотели дать показаний на суде, противоречащих тем, которые были нужны следствию. «Вы уедете к себе в Сибирь, а нам здесь жить», — так сказала Бушминова женщинам. А еще кто-то видел, как в ту ночь — ночь убийства — некий мужчина в женском платье перелезал через ограду на станции около туалета. Но и эти показания люди боялись дать — все уже видели, как проводится следствие и как ведет суд Наталья Гурьевна Милосердова («А вы в частных, так сказать, беседах тоже небось сетуете, Наталья Гурьевна, на то, что люди нынче что-то перестали правду говорить?» — так и подмывало меня ей сказать. И сказал бы, если бы представилась такая возможность. «Небось тоже страдаете от человеческой лживости, от падения нравов? На партсобраниях, наверное, призываете быть принципиальными и бескомпромиссными. И слова вот эти — «Судьи независимы и подчиняются только закону», — может быть, даже в вашем кабинете на видном месте висят?»)

Да, чем дальше, тем больше представлялась мне самой страшной фигурой в «Деле Клименкина» именно Милосердова. Ахатова, Абаева и даже Бойченко я, кажется, понял. Не осуждать их, конечно, нельзя. Но и понять все же можно. Главное — придать гласности их дела! Чтобы всем, а может быть, в какой-то степени и им самим, стала ясной их роль — роль бессовестных, бесчестных людей, использующих свое положение в корыстных целях. И все же каждый из них орудовал на своем небольшом участке, и никто из них не решал судьбы подсудимого окончательно. И Бойченко, я уверен, с таким же рвением доказывал бы невиновность Клименкина, если бы именно эта версия показалась ему выгодной…

Не то Милосердова.

Материалы трех предварительных следствий были у нее перед глазами. Властью, данной ей государством, она имела право вызвать и допросить любого свидетеля. Если даже прокурор Виктор Петрович поддерживал все-таки обвинение, что давало ему какое-то право только обвинять, то позиция Натальи Гурьевны была совершенно свободной. И обвинение, и защита, и расследование Бойченко, и протест Баринова, и жалобы Каспарова, и многочисленные жалобы самого Клименкина, его матери, невесты, отца, обоих Семеновых — все, все было перед ней. И сам Клименкин, и люди, собравшиеся в зале, именно от нее ждали восстановления справедливости. Чтобы не пошатнулась вера в закон.

«Судьи и народные заседатели независимы и подчиняются только закону» (Конституция СССР).

Закон олицетворяла Наталья Гурьевна. И торжества его ждали все. Пусть даже карающего, но справедливого.