Для Клименкина, для «святой троицы» — матери, невесты и Каспарова, — для «условной массы» и многочисленных жителей города Мары, для всех веривших в торжество справедливости третий процесс был сокрушительным, удручающим поражением.
Еще когда судьи только вошли для произнесения приговора и все присутствовавшие в зале встали, Рихард Францевич Беднорц все еще на что-то надеялся. Так бывает: догадываешься, предвидишь, но все-таки не веришь себе: а вдруг?
Но чуда не произошло. Судья Милосердова милости не оказала. Произошло печальное.
Однако же вот что удивительно. Если перед процессом, в начале и в ходе его Рихард Францевич, чувствуя атмосферу, ощущал себя довольно-таки смутно — что, правда, не помешало ему бороться до конца, — то после оглашения приговора, когда худшие опасения подтвердились, он ощутил странный прилив энергии. Стало ясно: борьба продолжается. Ни процедура суда, ни приговор не только не поколебали его уверенности в том, что подзащитный не виновен, но, наоборот, укрепили. Милосердия не было, а продолжалось беззаконие.
Одно обстоятельство вселяло особенную надежду в предстоящей борьбе: на суде присутствовали корреспонденты «Литературной газеты», разделившие полностью его отношение к процедуре суда и к виновности Клименкина.
Когда вышли во двор, на солнце, девушки с фабрики «Победа», которые работали вместе со Светланой Гриценко, ребята, знакомые Виктора Клименкина, незнакомые люди, бывшие в зале суда, окружили Беднорца.
— Что же делать, Рихард Францевич?
— Куда же теперь-то?
— Что же это творится, господи…
— Опять в Верховный суд Союза, — сказал адвокат. — Больше некуда. Будем воевать, ничего не поделаешь. Будем воевать!
Уже после того, как прокурор Виктор Петрович быстрым шагом сквозь строп охраны проследовал к автозаку, а люди во дворе суда все не расходились, появился один из народных заседателей, молодой темноволосый парень с голубыми глазами, — Валерий Касиев.
Девушки кинулись к нему:
— Как же ты мог, Валерий?
— И ты подписал такой приговор? Не стыдно тебе?
Касиев покраснел.
— Я же… — замялся он. — Я подписал, да. Но… Я написал особое мнение.