Было около четырех утра. «Спозасранку» – так называют этот час английские солдаты в мое время. Снова вернулось ощущение перемещения во времени, воспоминания о другой войне вставали между мной и моей работой, словно туман. И вдруг исчезли, и настоящее стало четким и ярким, будто на фотопленке «Кодахром»: армия собиралась на битву.
Никакой туман не скрывал Джейми. Высокий и массивный, он отчетливо просматривался на бледнеющем полотне ночи. Я не спала, уже одетая и наготове, однако пальцы спросонья плохо слушались. От Джейми исходило тепло, и я пододвинулась к нему, словно к костру. Он вел Кларенса, который был еще теплее, но шел без охоты, сонно свесив уши.
– У тебя будет Кларенс. – Джейми вложил поводья мула мне в руку. – И это, если ты вдруг окажешься одна и тебе придется отбивать мула от желающих забрать его.
«Этим» оказался толстый кожаный пояс с двумя тяжелыми кавалерийскими пистолетами, патронташем и пороховницей.
– Спасибо. – Я тяжело сглотнула и привязала мула к дереву, чтобы надеть пояс с пистолетами. Они были довольно увесистыми, однако я внезапно успокоилась, когда их тяжесть легла мне на бедра. Я посмотрела на палатку, в которой лежал Джон.
– Ладно, а что насчет…
– Я присмотрю за ним. Собери остальные свои вещи, саксоночка. У меня не больше четверти часа, и я хочу, чтобы мы вышли вместе.
Я смотрела, как он идет к толпе, высокий и решительный, и думала уже не в первый раз: может, сегодня? Может, я вижу его в последний раз? И я молча стояла и смотрела, не отводя глаз.
Когда я потеряла его впервые, у Каллодена, я вспоминала каждый миг нашей последней ночи. Мелкие подробности помнились даже спустя годы: солоноватый вкус кожи на виске Джейми, изгибы его головы в моих ладонях, мягкие, влажные волоски у основания шеи… и неожиданно – магический ручеек крови, когда я на рассвете порезала руку Джейми, тем самым пометив, что он навеки мой. Благодаря этому я ощущала его рядом.
Когда я потеряла Джейми последний раз, в море, я вспоминала ощущение его присутствия рядом со мной, его тепло и тяжесть в моей кровати, ритм его дыхания. Лунный свет на его скулах, розовый отблеск рассвета на его коже… Даже зная, что дыхание Джейми стихло навсегда, я слышала его – медленное, ровное, непрерывное, – когда лежала одна в кровати моей комнаты на Каштановой улице. Этот звук успокаивал меня, а потом сводил с ума осознанием утраты, и я вжимала голову в подушку в тщетных попытках больше не слышать его… и позже бродила ночью по комнате, где пахло дымом, свечным воском и угасшим днем, и успокаивалась, лишь снова услышав дыхание Джейми…
Если на этот раз… Джейми вдруг обернулся, будто я позвала его. Он быстро подошел ко мне, взял за руки и сказал тихо и решительно:
– Сегодня это тоже не случится.
Потом он обнял меня, потянул вверх и глубоко, нежно поцеловал. Стоящие невдалеке мужчины разразились восторженными возгласами, но мне было все равно. Даже если это случится сегодня, я буду помнить.
Джейми шел к своим отрядам, вольно устроившимся у воды. Дыхание реки и поднимающийся от нее туман умиротворяли его, позволяя продлить ощущение ночного покоя и родственника за плечом. Джейми просил Йена-старшего остаться с Йеном-младшим, так было бы правильно, однако ему по-прежнему казалось, что рядом трое.
Сила мертвых родичей нужна ему. Ведь под его началом триста человек, знакомых лишь несколько дней. Раньше те, кого он вел в бой, всегда были ему родней по крови, по клану. Они знали его, доверяли ему – и Джейми доверял им. А эти люди чужие, но их жизни в его руках.
У них нет боевого опыта, они грубы и недисциплинированны – сущее отребье по сравнению с солдатами регулярной армии: тех всю зиму натаскивал фон Штойбен, низенький пруссак с фигурой как у бочонка, при взгляде на которого так и тянет улыбнуться… Однако это не важно – отряды Джейми всегда состояли из подобных людей: фермеров и охотников, которых вырывали из привычной среды и вооружали косами и мотыгами наряду с мушкетами и мечами. Если эти люди доверяли ему, то сражались бок о бок с ним – и за него – будто дьяволы.
– Ну, как обстановка, преподобный? – тихо спросил он священника, который только что благословил свой отряд добровольцев и стоял среди них в черном мундире, все еще протягивая руки, будто чучело на затянутом рассветной дымкой поле.
Лицо священника, обычно строгое, просветлело, и Джейми осознал, что уже занялся рассвет.
– Все хорошо, сэр, мы готовы, – хрипло ответил Вудсворт.
Слава богу, он не спросил про Бертрама Армстронга.
– Хорошо, – ответил Джейми, улыбаясь мужчинам, чьи лица высвечивал рассвет. – Мистер Уэлан, мистер Мэддокс, мистер Хебден – надеюсь, этим утром у вас все хорошо?
– Да, – пробормотали они с застенчивой благодарностью за то, что он помнит их имена.
Джейми хотел бы знать имена всех, кто находится под его командованием, а пока постарался запомнить имена и лица хотя бы нескольких человек из каждого отряда. Возможно, благодаря этому они решат, будто он помнит всех. Им нужно знать, что Джейми заботится о них.
– Все готово, сэр, – сказал капитан Крэддок, один из трех подчиненных ему капитанов, чопорный и неловкий от важности момента.
За ним стояли Джуда Биксби и Льюис Орден, лейтенанты Джейми. Биксби двадцать, Ордену, наверное, на год больше. Они неприкрыто волновались, и Джейми улыбнулся им, заражаясь их юной радостью.
Среди ополченцев было несколько довольно молодых парней. Двое подростков, высоких и тощих, словно кукурузные стебли, – кто они? Ах да, сыновья Крэддока. Их мать умерла всего месяц назад, и они вступили в ополчение вместе с отцом.
«Господи, помоги мне уберечь их от смерти!» – взмолился Джейми.
Он ощутил – по-настоящему ощутил, – как на его плечо опустилась ладонь, а потом исчезла, и понял, кто тот третий, идущий с ним родич.
«Taing, Da»[90], – подумал Джейми и заморгал, подняв лицо, чтобы все думали, будто слезы на его глазах выступили из-за яркого солнечного света.
Я привязала Кларенса к забору и пошла к палатке. Беспокойство мое почти улеглось, хотя я все еще нервничала. То, что должно случиться, обязательно случится – быстро и, скорее всего, без предупреждения. Фергус и Жермен ушли на поиски завтрака. Надеюсь, они вернутся до моего ухода – ведь когда придет пора, я уйду, невзирая на убеждения о том, что пациента нельзя оставлять, кем бы он ни был.
Этот самый пациент сейчас лежал на спине под фонарем, прикрыв здоровый глаз и тихо что-то напевая на немецком. Когда я вошла, он умолк, посмотрел на меня и удивленно заморгал при виде оружия.
– Нас прямо сейчас собираются атаковать и взять в плен? – садясь, спросил Джон.
– Ложись. Нет, это Джейми подстраховывается. – Я осторожно коснулась одного из пистолетов. – Не знаю, заряжены они или нет.
– Скорее всего, да. Этот мужчина ничего не делает наполовину. – Джон с тихим стоном лег.
– Думаешь, ты хорошо его знаешь? – спросила я с раздражением, удивившим саму меня.
– Да, – тут же ответил он и улыбнулся при виде выражения моего лица. – В некоторых отношениях я знаю его не так хорошо, как ты, зато в других знаю лучше. Мы оба солдаты. – Он скосил глаза, следя за жизнью лагеря, виднеющейся в проеме палатки.
– Если ты так хорошо знаешь Джейми, то не должен был говорить ему то, что сказал, – уязвленно возразила я.
– А! – перестав улыбаться, Джон задумчиво посмотрел вверх. – Да, следовало быть осмотрительней. Однако что сделано, то сделано.
– А! – повторила я за ним и села рядом с кучей сумок и припасов. Бóльшую их часть придется оставить. На Кларенса, конечно, можно много навьючить, но далеко не все. Чтобы идти быстрее, солдатам приказали бросить все, кроме оружия и фляжек.
– Он рассказывал тебе? – спустя какое-то время спросил Джон нарочито беззаботным тоном.
– О том, что именно ты сказал? Нет, но я вполне могу представить, что это были за слова.
Поджав губы, я смотрела на бутылки, которые выставляла в ряд на ящике. Мне удалось раздобыть соль у трактирщика, пусть и не обошлось без неприятностей, зато я сделала две бутылки неочищенного физиологического раствора. А еще у меня есть спирт… Я взяла свечу и принялась тщательно опечатывать воском пробки, чтобы во время поездки они не выскользнули и содержимое бутылок не вылилось.
Мне не хотелось знать историю больного глаза Джона. Помимо всего прочего, эти обсуждения могли слишком уж близко подвести к рассказу об Уэнтвортской тюрьме. Каким бы близким другом Джейми ни считал Джона в последние годы, я более чем уверена – он никогда не рассказывал ему о Черном Джеке Рэндолле и о том, что случилось в Уэнтворте. Много лет назад Джейми рассказал об этом своему зятю Йену, так что Дженни тоже может знать. Но вряд ли она когда-либо признается в этом Джейми. А больше не знает никто.
Джон, скорее всего, решил, что Джейми ударил его из отвращения или ревности. Может, не совсем честно позволять ему так думать, но дело тут не в честности.
И все-таки жаль, что они поссорились. Помимо того, что сама ситуация неловкая, я знаю, как много значит для Джейми дружба Джона, и наоборот. Я рада, что больше не замужем за Джоном, но все равно волнуюсь за него. Царящая вокруг суматоха побуждала забыть обо всем, кроме скорого отъезда, однако я не могла забыть, что, возможно, вижу Джона в последний раз.
Вздохнув, я принялась заворачивать бутылки в полотенца. Я должна взять все, что смогу, из моей кингсессингской добычи, но…
– Не волнуйся, дорогая, – нежно сказал Джон. – Ты ведь знаешь, все уладится – если мы, конечно, проживем достаточно долго, чтобы это увидеть.
Я многозначительно посмотрела на него и кивнула на проем палатки, за которым нарастали шум и гам готовящегося к отбытию военного лагеря.
– Ну, ты-то, скорее всего, выживешь, – заметила я. – Если только не скажешь что-нибудь нехорошее Джейми и он не решит сломать тебе шею.
Джон мельком глянул на бледный, тусклый свет и поморщился.
– Тебе ведь никогда не доводилось этого делать, правда? – спросила я. – Сидеть и ждать, пока кончится бой, гадая, вернется ли тот, кто тебе дорог?
– Нет, о других я не волновался, только о себе, – ответил Джон, но я заметила, что мои слова задели его. Раньше он об этом не задумывался. Ему это ничуть не нравилось. Что ж, добро пожаловать в клуб ожидающих.
– Думаешь, они нагонят Клинтона? – поинтересовалась я спустя какое-то время.
Он едва ли не раздраженно пожал плечами.
– Откуда мне знать? Я понятия не имею, где сейчас могут быть войска Клинтона, – если уж на то пошло, я даже не знаю, где Вашингтон или мы.
– Генерал Вашингтон сейчас ярдах в тридцати в том направлении, – я кивнула в сторону, где в последний раз видела генерала, и принялась складывать в корзину повязки и корпии. – И я удивлюсь, если выяснится, что генерал Клинтон находится намного дальше.
– Да? И почему же, мадам, позвольте вас спросить? – насмешливо осведомился Джон.
– Потому что час назад пришел приказ сбросить балласт из ненужных вещей – хотя я не думаю, что генерал сказал именно «сбросить балласт», – эта фраза сейчас не так уж часто употребляется. Когда ты нам встретился, мы как раз проводили смотр, чтобы отсеять тех, кто не способен при необходимости долго идти на скудном пайке. Вот так. Но ты ведь и сам знаешь, что происходит. Я это слышу, да и ты наверняка тоже.
Все, у кого есть уши или глаза, уже знают об охватившем лагерь нервозном возбуждении, видят поспешные приготовления, стычки и ругательства случайно сталкивающихся мужчин, слышат громкие команды офицеров, которые уже в шаге от рукоприкладства, и крики мулов. Надеюсь, Кларенса не украдут.
Джон молча кивнул. Похоже, он прокручивал в уме сложившуюся ситуацию и делал выводы.
– Да нет, «сбросить балласт» вполне употребимая фраза, – отрешенно выдал он. – Хотя ее можно чаще услышать в отношении морского груза. Но… – он дернулся, осознав, что подразумевалось под моими словами, и пристально посмотрел на меня здоровым глазом.
– Не смотри так, это вредно для больного глаза, – тихо посоветовала я. – И разве так уж важно то, чем я сейчас являюсь или не являюсь?
– Нет, – пробормотал он и на миг закрыл глаз, а потом снова уставился на потолок.
Светало, желтоватая ткань палатки начала проступать из темноты, а воздух погустел от пыли и запаха пота.
– Я мало знаю такого, что может заинтересовать генерала Вашингтона, – сказал Джон. – И удивлюсь, если ему это малое еще не известно. Я ведь не действующий офицер… по крайней мере, не был им, пока мой треклятый братец не решил, что я должен принять командование над его полком. Ты знаешь, что он чуть не повесил меня?
– Нет, но это на него похоже. – Невзирая на беспокойство, я рассмеялась.
– Что ты хочешь ска… о боже, ты встречалась с Хэлом? – Он приподнялся на локте и, прищурившись, посмотрел на меня.
– Да. Ложись, и я тебе расскажу.
Никто из нас в ближайшие несколько минут никуда не собирался, так что я в подробностях поведала ему о моих мытарствах с Хэлом в Филадельфии. А сама в это время сматывала повязки, приводила в порядок содержимое медицинского саквояжа и выбирала самое необходимое из того, что принесла. В чрезвычайной ситуации мне придется ограничиться тем, что я смогу нести на спине во время бега, и, высказывая Джону мнение о его брате, я собирала самое необходимое в маленький рюкзачок.
– Боже мой, если Хэл думает, что сможет не допустить брак Доротеи и доктора Хантера… Я б немало заплатил за то, чтобы услышать его разговор с Дензилом, – сказал Джон. – А на кого бы поставила ты – учитывая, что у Хэла больше нет полка и он не сможет подкрепить силой свое мнение?
– Скорее всего, они уже встретились. Что до ставки – три к двум. На Дензила. У него есть не только вера в Бога, но и любовь – и Доротея. Думаю, это перевесит даже… э-э… диктаторские замашки Хэла.
– Я называю это «неприкрытое хамство», но я, в конце концов, его брат. Мне дозволены некоторые вольности.
Прозвучала французская речь – вернулись Фергус и Жермен, и я поспешно встала.
– Я могу не… – начала было я, но Джон поднял руку, и я осеклась.
– Если ты не вернешься, то тогда прощай, дорогая моя, – тихо сказал он. – Удачи тебе.