Росс приехал к Дуайту в среду, когда долгая череда погожих дней впервые прервалась дождем и ветром. Дуайт писал письмо доктору Сатлеффу, которого недавно пригласили осмотреть старого короля. Дуайт и Сатлефф познакомились в Лондоне и время от времени переписывались. Сатлефф прописал королю травяное успокоительное, которое, по его наблюдениям, хорошо помогало множеству пациентов, страдавших манией. Но Дуайт, хоть и не упомянул об этом в письме, сомневался, что такое лекарство окажется полезным для слепого человека, страдающего прогрессирующей деменцией, а теперь еще и теряющего слух. Единственное лечение, которое прописал бы сам Дуайт ‒‒ бóльшая свобода, чтобы старый и безобидный король мог гулять, или хотя бы его возили вокруг замка. Это не причинило бы никакого вреда государству.
Когда Росс вошел, Дуайт поднялся, не выпуская пера из рук, но улыбкой приветствуя друга.
‒‒ Ты один? ‒‒ спросил Росс.
‒‒ Да, все ушли, кажется, на ваш пляж. Думаю, Кэролайн пошла не по своей воле: она не любит пачкать ноги в песке. Тебе лучше?
‒‒ О да. Благодарю. Нам обоим лучше. Мы должны научиться с этим жить. Или без этого.
‒‒ Вероятно, Демельза сейчас с Кэролайн. Ты из дома? Они наверняка к вам зашли.
‒‒ Нет, Демельза не дома. Она уехала повидаться с Клоуэнс. Беда не приходит одна. Со Стивеном Каррингтоном случилось несчастье, когда он ехал верхом.
‒‒ Мне очень жаль. Когда это произошло?
‒‒ Вчера утром. Недавно он купил новую лошадь и, кажется, прыгал через препятствия. Она упала на изгородь, и он вместе с ней. Вылетел из седла и ударился спиной, возможно, даже сломал ее. Сейчас обездвижен ниже пояса.
Дуайт поморщился.
‒‒ Где он сейчас?
‒‒ У себя дома. Туда-то Демельза и поехала вместе с Мэтью-Марком Мартином. Они...
‒‒ Клоуэнс была с ним, когда это случилось?
‒‒ Нет. Но там была Харриет. То есть, Харриет Уорлегган. Она позвала подмогу из Кардью, и его принесли домой на носилках.
Дуайт погладил щеку кончиком пера.
‒‒ Кто им занимается?
‒‒ Некий Мейзер. Недавно приехал из Бата. Он сотворил настоящее чудо для Эндрю Блейми-старшего, когда тот болел.
‒‒ Возможно, Стивену полегчает через несколько дней. Иногда шок парализует так же сильно, как серьезные травмы…
‒‒ А если травма все-таки серьезная?
‒‒ Тогда она заживет за несколько недель или месяцев. Разумеется, риск есть всегда.
‒‒ Не сомневаюсь.
‒‒ Очень многое зависит от места ранения... Надо же, как ему не повезло после такого триумфального плавания.
Струи дождя ударяли в окно. Скоро ливень закончится, но сегодня явно не лучший день для игр на пляже.
‒‒ Кажется, еще совсем недавно Стивен тоже болел, ты осмотрел его и прописал лечение, а потом Клоуэнс сумела его выходить.
‒‒ И впрямь недавно.
‒‒ Разумеется, Клоуэнс считает, что в Корнуолле есть лишь один доктор.
‒‒ Я боялся, что ты это скажешь.
‒‒ Да, я здесь с незавидным поручением ‒‒ передать тебе ее просьбу. Она сказала: «Пожалуйста, убеди дядю Дуайта приехать».
Дуайт вновь погладил щеку.
‒‒ Разумеется, я приеду. Сегодня уже слишком поздно, может, завтра.
‒‒ Спасибо. Она будет тебе очень признательна.
‒‒ Не знаю только, насколько признателен окажется этот доктор Мейзер! Согласно общепринятому медицинскому этикету, именно он должен пригласить меня осмотреть пациента. В прошлый раз речь шла всего лишь об аптекаре.
‒‒ Если поедешь завтра, я пошлю кого-нибудь к ним с весточкой. Уверен, с помощью Демельзы Клоуэнс сумеет растолковать любому лекарю деликатность ситуации.
Дуайт рассмеялся.
‒‒ Постараюсь приехать к одиннадцати. Но, Росс, хочу предупредить: если травмы именно таковы, как ты их описываешь, ни хирург, ни любой другой врач не смогут дать никаких рекомендаций, кроме как сохранять неподвижность и ждать. У него сильные боли?
‒‒ Не знаю.
‒‒ А ты тоже поедешь в Пенрин?
‒‒ Вряд ли, по крайней мере, пока не услышу что-то от тебя. Там не так много места, не хочется толпиться. К тому же Демельза надолго не задержится.
‒‒ Вот как?
‒‒ Кьюби приезжает.
Глядя Россу вслед, Дуайт увидел Кэти, которая быстро нырнула в кусты у дороги, словно не желая, чтобы ее заметили. Дождь закончился, и Дуайту не хотелось сразу же возвращаться к письму, поэтому он прошелся до ворот, наслаждаясь солнцем и треплющим волосы ветерком.
Возможно, Кэти пришла потому, что его вызывают в Плейс-хаус, подумал Дуайт. Но в таком случае прислали бы Боуна. В последний раз Селина выглядела физически здоровой, в отношении здоровья душевного тоже наметились улучшения. Дуайт догадывался, что супруги частично примирились. Каким бы сложным характером ни обладал Валентин и какая бы путаница ни царила в его жизни, он всегда ладил с женщинами, и странно предполагать, что на Селину это не распространяется.
Вдруг прямо перед ним возникла Кэти. Наверное, пряталась за поворотом дороги и сама не ожидала столкнуться с ним лицом к лицу.
— Доктор Энис... Я проходила мимо и вдруг увидела капитана Полдарка.
— Он только что ушел, — сказал Дуайт. — Ты хотела его повидать?
— Нет, вообще-то, вас, сэр. Но потом подумала, что у меня нет ни повода, ни права вас беспокоить.
— Что такое? Тебе нехорошо?
— Нет, сэр, не то чтобы. Это вряд ли.
— Рад это слышать. Но что же тогда случилось?
Кэти потупила взгляд, но даже тогда от Дуайта не укрылось, что она залилась румянцем.
— Даже не знаю, как вам сказать.
Он подождал.
— Хочешь войти?
— О нет, сэр, не стоит. Хотя, может, и стоит. Может, мне стоит войти, а не трещать прямо посреди сада, где каждый может подслушать.
— Вот и хорошо. Тогда входи.
Дуайт двинулся к дому, и она тоже сделала несколько шагов, но затем снова остановилась. Он подождал.
Кэти подняла голову и смахнула с глаз прядь волос.
— Я точно не уверена, но, может, так оно и есть. Я подумала, такое только хирург может знать точно, вот он мне и подтвердит.
— Подтвердит что, Кэти?
Она приложила руку к губам, словно уговаривая себя этого не произносить.
— Ну, навроде того, что у меня опять пошла кровь, как полагается.
— Что же, Кэти, — сообщил Дуайт десять минут спустя, — без тщательного осмотра, которому ты наверняка не захочешь себя подвергать, я не смогу сказать, что не так. С уверенностью могу сказать лишь одно — ты не вынашиваешь ребенка.
— О Господи, — всхлипнула она, — понятия не имею, как такое случилось!
— Как и я. Но если между тобой и Солом Гривсом все произошло именно так, как ты сейчас описываешь, то не думаю, что ты вообще могла забеременеть. Видишь ли, мужское семя...Так сказать, требуется гораздо более точное проникновение... В общем, не важно. Видишь ли, Кэти, существует такая вещь, как ложная беременность. Она может возникнуть из-за гипноза, истерии, самовнушения или сильного чувства вины. Думаю, в твоем случае все можно списать именно на последнее.
Желтоватая кожа Кэти вновь вспыхнула румянцем.
Но тут она указала на раздувшийся живот и спросила:
— А это что тогда значит?
— Полагаю, теперь, когда ты убедилась, что не вынашиваешь ребенка, он спадет сам собой. Ну, а если это водянка, ее можно вылечить. И все же я уверен, что у такой юной и здоровой женщины, как ты, это просто симптом истерии, который очень скоро исчезнет.
Кэти потерла глаза рукой.
— Святой Иерусалим, даже думать об этом странно! Все эти месяцы... Все эти месяцы печали и позора! И всё без причины.
— Теперь ты должна чувствовать облегчение.
— Уж конечно, еще бы. Но это такой удар. Помоги мне Боже, просто кошмар! Почему же... зачем я всем растрезвонила! Не стоило болтать всем подряд, что я позволила Солу Гривсу такие вольности! Люди поднимут меня смех. Помоги мне Боже. Только от этого уже тошнит!
— Такое случалось и раньше, Кэти. Много лет назад королева Англии по имени Мария вышла замуж и очень хотела родить наследника престола. Она убедила и себя, и всех придворных врачей, что вынашивает ребенка. К несчастью для нее, это было не так.
— Но она-то хотела ребенка, — заметила Кэти, — а я нет!
— Наверное, твой разум повел себя похожим образом. Наверняка из-за страха и сильного чувства вины у тебя появились те же симптомы.
С улицы донесся топот копыт. Кэролайн с детьми возвращалась с пляжа. Услышав стук, Кэти встала.
— И она так и не родила?
— Кто? Королева? Нет. Трон унаследовала ее сестра.
— Ну ладно... ваше семейство возвращается с прогулки, хирург. Не стану вас задерживать. Теперь я могу начать жизнь с чистого листа.
Дуайт тоже поднялся.
— Не волнуйся и постарайся не расстраиваться. Это станет главным деревенским чудом на Рождество, но ты и оглянуться не успеешь, как все позабудется.
— Мама дорогая! — воскликнула Кэти и остановилась, как ужаленная.
— Что такое?
— Певун! — проговорила Кэти и шлепнула себя по ляжке. — Мне не придется выходить за Певуна!
После секундной паузы Дуайт ответил:
— Да. Не придется.
— Душенька моя! Вот теперь-то я чувствую облегчение! Аллилуйя! Я вообще не должна ни за кого выходить!
Они подошли к двери.
— Певун сильно расстроится.
— Ага, наверное. Думаете, ему доступны обычные чувства, как любому другому?
— Несомненно. Разве ты этого еще не поняла?
— Да поняла. Знаю, что очень ему нравлюсь. И он мне нравится. Он такой безобидный, не единой дурной мысли. Он вежливый и добрый. Но я не хочу за него замуж.
— Что ж, — сухо сказал Дуайт, — это твой выбор. Как и всегда.
Грозовые облака все сильнее раздувались, как злобно сомкнутые на небе кулаки, но когда Кэти вышла за дверь, заходящее солнце послало косой луч из-за туч.
— Теперь я не могу за него выйти. Я ведь делала это по расчету. Может, мне его и жаль, правда жаль. Но он ведь знал, почему я так поступаю. Придется ему смириться.
Вернувшись от Дуайта, Росс достал письмо от Кьюби.
Дорогая леди Полдарк!
Я пишу из Каэрхейса, где уже три недели живу с родными. Возможно, мне стоило написать вам в первую очередь, но, если честно, я не знаю, что сказать матери человека, которого я так сильно любила, любящей сына не меньше меня. Когда мы встречались в последний раз, вы сильно волновались за отца Джереми, и, слава Богу, он вернулся домой целым и невредимым. Для меня лично это приятные воспоминания: когда мы впервые познакомились, и Джереми сделал все, чтобы скрепить эту дружбу. Теперь, когда все потеряно, я надеялась приехать к вам с его ребенком и разделить с вами горе. Сэр Росс сказал, что я стану желанным гостем в Нампаре и могу остаться до рождения ребенка. Уверена, что вы присоединитесь к этому приглашению. И все же мое присутствие в доме может стать постоянным и болезненным напоминанием о гибели Джереми, магнитом, притягивающим к себе печаль и чувство утраты.
Так что с вашего позволения, дорогая леди Полдарк, я для начала приеду на две недели, а затем, возможно, еще на какое-то время вернусь в Каэрхейс. Посмотрим, как будет лучше, в особенности — как лучше для вас.
Если это удобно, то я приеду в следующий понедельник, семнадцатого. Я хотела бы взять с собой мою сестру Клеменс, чтобы она переночевала у вас и уехала с грумом на следующий день. Но прошу, назначьте другую дату, если это вам неудобно. Я, как вы понимаете, совершенно свободна.
Поверьте, дорогая леди Полдарк, я с нетерпением жду встречи с вами.
Ваша любящая невестка,
Кьюби
Демельза послала записку с сообщением, что они с нетерпением ждут ее приезда.
Это случилось как раз перед тем, как приехал молодой моряк, сообщивший о несчастье со Стивеном.
Днем Росс дошел до Уил-Грейс, переоделся и спустился в шахту вместе с Беном Картером. Новых жил было мало, и увиденное его опечалило. Многие годы шахта давала богатую оловянную руду с нескольких уровней, а теперь иссякла. Южную жилу закрыли два года назад. Северная жила уже несколько раз казалась полностью истощившейся, но еще подавала надежды — время от времени там еще находили небольшие залежи. Но это лишь ненадолго отсрочивало злополучный день закрытия шахты.
В плену у Росса оказалось достаточно времени, чтобы все просчитать, и он принял решение, что если вернется домой, то немедленно закроет шахту. Сейчас на ней работало всего сорок человек, остальных перевели на Уил-Лежер, которая продолжала расширяться. Теперь она, пожалуй, сможет принять еще десятерых.
Но смерть Джереми свела на нет его расчеты, как свела на нет и многое другое. Росс сказал Бену, что старая шахта должна продолжить работу еще какое-то время, но самый нижний уровень, шестьдесят саженей, следует бросить и работать на сороковом и выше. Нижние насосы, установленные Джереми, и другое ценное оборудование предстояло демонтировать и поднять наверх, прежде чем старые уровни затопит. Но насос, собранный Буллом и Тревитиком двадцать пять лет назад и модернизированный Джереми в 1811 году, мог продолжить работу с меньшей нагрузкой. Тогда число рабочих можно урезать до тридцати. Больше, чем необходимо, но все равно немного. Прибыль от Уил-Лежер упадет примерно на двадцать процентов.
Бен спросил, не хочет ли он на следующий день спуститься в Уил-Лежер, но Росс сказал, что займется этим на следующей неделе. На самом у него не было других дел, но только за последние пять лет шахта практически перешла к Джереми — он принимал все решения, касающиеся ее открытия, проектирования и подвода воды, а также разработки вновь обнаруженной шахты Треворджи, и Росс не желал очередного напоминания о сыне. Когда он приехал домой, то по привычке осмотрел шахты, но рана до сих пор кровоточила.
Это случилось всего четыре с половиной года назад, сразу после его возвращения из Испании. Они спускались в Уил-Грейс, а затем все вместе возвращались домой. Тогда-то Джереми и предложил снова открыть Уил-Лежер. Высказывая соображения, он задавал, казалось бы, невинные вопросы о Тревэнионах — видимо, незадолго до этого он познакомился с девушкой, что так его опьянила. Впрочем, Росс не знал, что первая встреча Джереми и Кьюби произошла во время некой авантюры, предпринятой вместе со Стивеном Каррингтоном, когда они высадились на берег недалеко от Каэрхайса. Роман был обречен в самого начала, но все же подарил несколько ярких месяцев безоблачного счастья. Возможно, это лучше, чем ничего. И Кьюби, при всем ее своеволии и упрямстве, оказалась достойна его любви.
О чем еще не знал Росс тем морозным февральским 1811 года, так это об интересе сына к паровым двигателям, о таланте, который позволил ему разработать новые идеи. Росс никогда не переставал винить себя за недостаток осведомленности, недостаток проницательности во всем, что касалось сына. Хотя, как сказала Демельза, Джереми хранил все в такой тайне, что Росс все равно не смог бы ничего узнать. У них, как часто бывает у отцов с сыновьями, возникли скорее сложности в общении, чем недостаток привязанности.
А еще перед смертью в столь юном возрасте Джереми сделал неплохую карьеру в армии, получив повышение лично от Веллингтона. Еще один капитан Полдарк. Казалось бы, военное дело — последнее, в чем мог бы преуспеть этот высокий, долговязый, творческий молодой человек, слегка сутулящийся, легкомысленный, любящий пошутить и ненавидящий кровопролитие.
Господи, думал Росс, какая потеря! Какая утрата — для Демельзы, для Кьюби, для Изабеллы-Роуз, но прежде всего — для самого Джереми...
Он уже собирался выйти из шахты, когда его затуманенный взор упал на приближающегося молодого человека. Такой же высокий, как и Джереми, но на три года моложе, длинноносый, с вечным прищуром и худыми ногами, смуглый и с темными волосами. Выбившая из-под шляпы прядь волос падала на лоб. Плащ и лицо, промокшие под недавним дождем, блестели.
— Черт побери, да это же кузен Росс! Какая мерзкая погода! Отсиживался в шахте? Повезло же тебе! А мне, как видишь, не очень. Эти тучи просто вычерпали всю воду из моря и вылили ее как дети из ведерка!
Он улыбнулся непринужденной, сверкающей, очаровательной улыбкой. Так некстати в ту минуту, когда Росс вспоминал о Джереми.
— Я думал, ты вернулся в Оксфорд.
— В Кембридж. Нет, мы уезжаем на выходных. Ужасное будет путешествие, но Селина отказывается добираться морем. Значительный недостаток жизни в Корнуолле — его чудовищная отдаленность от всего остального мира. — Валентин спешился, глядя в худое и мрачное лицо Росса. — Мы написали вам, конечно, как только узнали.
— Разумеется, — повторил Росс. — Благодарю. Уверен, Демельза ответила.
— Скорее Клоуэнс. Это ужасная потеря для всех нас.
— Благодарю.
Теперь, когда Валентин спешился, Росс заметил его слегка искривленную ногу.
— Возвращаешься обратно?
— Да. Должен предупредить, Демельза не дома. Она осталась у Клоуэнс на несколько дней.
— Я пришел как раз спросить о Клоуэнс. Ну, может, не о Клоуэнс, а о Стивене. Слышал, произошел несчастный случай.
— Худые вести не лежат на месте.
Пока они шли по склону холма, Росс рассказал молодому человеку все, что знал.
— Удача переменчива! — заметил Валентин. — Я знаю Стивена уже несколько лет, и он кажется мне крайне энергичным и живым. Вряд ли он обрадуется долгой вынужденной неподвижности.
— Доктор Энис поедет туда завтра, и возможно, мы узнаем больше.
Мрачные тучи, плывущие с северо-востока, разделились, как армия перед препятствием. Небо над Нампарой, пронизанное лучами солнца, засияло цветом морской волны. Валентин снял шляпу и хлопнул ей по плащу, стряхивая капли. Он спросил, как идут дела на Уил-Лежер и Уил-Грейс и рассказал о новом предприятии, Уил-Элизабет, которому к следующему году понадобится насос.
— Я собирался посоветоваться с Джереми, но увы...
— Когда ты должен получить степень?
— Следующей весной. После этого мы надеемся надолго обосноваться в Плейс-хаусе. Могу я задать тебе пару вопросов?
Его тон изменился.
— Вопросы? Конечно. Если я сумею на них ответить. Ты зайдешь?
— Давай прогуляемся до пляжа. Возможно, свежий воздух лучше подойдет для конфиденциального разговора.
Они обошли сад Демельзы и направились к пляжу Нампары по каменистой тропе, поросшей мальвами, чертополохом и высокой травой. Было время отлива, и гладкая светло-коричневая полоса песка простиралась до Темных утесов, не нарушаемая ни камнями, ни волнами, ни ручьями. Поблизости на песке виднелось множество следов, но уже через пару сотен метров они заканчивались. Вдалеке у кромки прилива бродил какой-то человек.
— Это Пол Дэниел, — сказал Росс.
— Что?
— Пол Дэниел. Он делит эту часть пляжа с тремя другими, которые подбирают то, что принесло приливом. Когда Пол что-нибудь находит, он не подбирает добычу, а рисует двойной крест на песке. И тогда упаси Бог кого-нибудь это унести.
Валентин рассмеялся.
— Кузен Росс, мы оба с тобой корнуольцы до мозга костей, но мне кажется, ты понимаешь местных куда лучше, чем когда-либо научусь понимать я.
— Раньше я был к ним ближе. Конечно, до моего отъезда в двадцать лет я не удалялся отсюда дальше Плимута.
— А я часто отсутствовал.
Они прислонились к воротам.
— Что ты хотел узнать?
Несколько минут было слышно только легкое дыхание ветра.
— Ты только что упомянул Дуайта Эниса. Он принимал роды у моей матери, когда появилась на свет моя сестра.
— Да, вроде бы так.
— Он принимал и мои роды?
— Нет, он был в море, во флоте.
— Ты ведь знаешь, что я родился восьмимесячным?
— Слышал об этом.
— Преждевременно, во всех смыслах. Но ты говоришь, что слышал об этом. Неужели ты не знаешь об этом наверняка, ведь вы жили совсем рядом?
— Я никогда не состоял в тесной дружбе с семейством Уорлегганов. В то время наши отношения были из рук вон плохими.
— Почему?
— Что «почему»?
— Почему именно тогда они испортились?
— Это что, допрос?
— Если тебе так угодно.
Валентин барабанил по воротам длинными пальцами. Вот уже двадцать лет Росс то совершенно забывал про этого молодого человека, то он снова, болезненно и остро, проникал в его мысли. Хотя за все это время они ни разу не беседовали наедине, по душам. Они общались поверхностно, и особенно неловко, что сын Элизабет так вцепился в него сразу после смерти Джереми. Россу никогда не нравился этот молодой человек со злобным юмором, озорными шутками, огромным обаянием и безусловной уверенностью, что на него поведется любая женщина. Крайне мерзко он повел себя на приеме у Джеффри Чарльза, привезя с собой непрошеного гостя, Конана Уитворта, и тем самым огорчив Морвенну, а затем полупьяно улыбался и усмехался, когда между Россом и Джорджем чуть не завязалась драка. Что до слухов, поговаривали, будто он женился на Селине Поуп ради денег и уже отрыто ей изменяет.
— На что ты смотришь? — спросил Валентин.
— На тебя, раз уж спросил, Валентин. Когда ты родился, естественная вражда между мной и твоим отцом достигла пика, потому как я не хотел, чтобы твоя мать за него выходила. Он не мог этого не знать.
— Ты любил мою мать, верно?
— Какое-то время.
— А в то время?
— Я глубоко ее уважал.
Росс смотрел на стадо коров, ковыляющих по скалам Уил-Лежер вереницей, словно судьи, входящие в зал для слушаний.
— А ты знал — подозреваю, знал, что я стал постоянной причиной ссор между родителями?
— Я узнал об этом позже.
— Тогда ты знаешь, по какой причине. — Росс не ответил, и Валентин продолжил: — Он подозревал, что я не его сын.
— Правда?
— Да, правда. Эта туча бродила надо мной все детство, хотя я, разумеется, не догадывался, в чем дело. После смерти матери она рассеялась. Родившаяся семимесячной Урсула развеяла его подозрения. И тогда он, в своем сухом и мелочном стиле, попытался стать образцовым отцом. Но ущерб, как по мне, уже был нанесен. Я боялся его и ненавидел. С тех пор он мало что мог сделать, чтобы поменяться в моих глазах. Мне... Мне всегда казалось, что он в какой-то мере ответственен за смерть матери.
— Я так не думаю. Твой... Джордж был очень привязан к твоей матери, пусть и, говоря твоими словами, в своем мелочном стиле, но, как мне кажется, искренне. Не забывай, что он снова женился только через двенадцать лет.
Пол Дэниел исчез из поля зрения. Росс вдруг ощутил бессильную злобу к тому клубку любви, ненависти и ревности, который омрачил рождение Валентина и разрушил его детство. И кто виноват? Он, наравне со всеми. С Элизабет. С Джорджем. Единственным невиновным, конечно, был Валентин. Годами Росс с некоторого расстояния наблюдал за взрослением мальчика. И все, что он видел и слышал, казалось неутешительным.
Но Росс слишком редко смотрел в глаза правде: он тоже несет ответственность за сложившуюся ситуацию — прямую или психологическую.
Нежданная встреча его взбудоражила. Теперь ему казалось, что главный поворот всей его судьбы, ступица, от которой протянулись спицы дальнейшей жизни, заключался в тех нескольких минутах гнева, похоти и захлестывающего разочарования, из-за которых родился Валентин.
Он легко коснулся руки Валентина. Непривычный для него жест.
— Почему ты решил сегодня повидаться со мной?
— Чувствовал, что должен увидеть тебя перед отъездом и попытаться прояснить кое-что в собственных мыслях.
— Вряд ли я сумею помочь.
— Точно так же ответил мне Дуайт Энис несколько дней назад.
— По этому поводу?
— Имеющему к нему отношение. Как ты считаешь, моя мать изменяла Джорджу Уорлеггану после свадьбы?
— Господи Боже, нет! Ты оскорбляешь ее память.
— Я просто предполагаю. Это бы объяснило внезапные перемены его настроения.
— Уверен, дело не в этом.
— И ты настолько же уверен, что у моей матери никого не было в промежутке между смертью ее первого мужа и вторым браком?
Росс предвидел этот вопрос.
— Твоя мать — честная и благородная женщина. В то время я редко с ней виделся, но думаю, это крайне маловероятно.
Валентин сухо кашлянул.
— Что ж, тогда позволь задать последний вопрос. Именно ради него я и пришел, хотя задать его непросто. Возможно ли, что ты — мой отец?
Росс обнаружил, что слишком крепко вцепился в ворота. Он ослабил хватку, взглянул на свои пальцы и разогнул их. Он понимал, как многое зависит от его ответа. И как важно сейчас солгать без малейшего колебания. И все же насколько невозможной оказалась эта ложь, несмотря на все последствия.
— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, Валентин.
— Не можешь или не хочешь?
— И то и другое.
С Уил-Лежер поднимался черный дым и сливался с тучей, пробивался сквозь нее и плыл дальше.
— Значит, такая вероятность существует?
— Черт побери! — Росс остановился, сглотнул стоящий в горле комок, стараясь сдержать порыв злости. Он понимал, что злится не только на собеседника, но и на себя. На несколько мгновений повисло молчание. — Черт тебя побери!.. Да, такая вероятность есть.
Валентин собрался ответить, но Росс яростно его перебил:
— Но лишь вероятность. Никто не знает наверняка. Думаю, даже твоя мать не знала наверняка. На этот вопрос я не могу ответить, потому что не знаю ответа. Тебя устроит такое объяснение?
— Да, благодарю. Думаю, устроит, — задумчиво ответил Валентин.
И тогда Россу показалось, будто все изменилось, будто несколько слов, унесенных ветром и услышанных лишь одним человеком, перевернули мир, и он уже никогда не будет прежним.
— Но позволь мне тебя предостеречь. Позволь предостеречь тебя, Валентин. Если ты когда-либо заговоришь об этом наедине или при свидетелях, претендуя на что-то или отрицая что-то, опираясь на мои слова, твоей смерти будут желать сразу двое. Джордж Уорлегган и я. И клянусь, один из нас до тебя доберется.
Валентин прислонился спиной к воротам в своей привычной циничной манере, словно ничто не может его взволновать. Но лицо его пылало. Он прикоснулся к руке Росса, повторив его движение.
— Я понял, кузен Росс, — сказал он.