Льдом студеным покрыта,

Не волнуется в речке вода;

Если лампа разбита,

Свет ее не дрожит никогда.

Не услышишь мелодий,

Если сломай на части смычок.

Как же песни выходят

Из-под бремени злобных тревог?

Иль как пресс это горе,

Чтоб из сердца стихи выжимать?

Иль как колокол — песня,

Чтобы горестный плач заглушать?

Аллеей летнею, ночною,

Как тень, я шел, не зная сна,

Горели звезды надо мною,

Темнела неба глубина,

Миротворящей тишиною

Вливалась в душу. Как же я

Еще вчера любил вас, зори,

Тебя, голубизна моя!

Душа в распахнутом просторе

Купалась, уносилась вскоре

К лугам прозрачным, где цветут

Бессмертные цветы, живут

Чудесной сладости мотивы!

А ныне так темны, тяжки вы,

И для меня ваш свет погас.

Теперь я ненавижу вас!

Жизнь ненавижу я и силу,

Мечты о счастье, о весне,

Стремленье к свету, к вышине, —

Одно забвенье любо мне,

Покой, безмолвие могилы.

Аллеей летнею, ночною

Я шел, как тень… О сердце, стынь!

Передо мною и за мною

Сновали люди. «Дзинь-дзинь-дзинь»,

Звенел велосипед. И шепот

Влюбленный слышен был порой…

Но против боли роковой,

Терзающей рассудок мой, —

Не отыскал лекарства опыт.

Я шел и знал, что я — могила,

Что жизни нерв давно угас,

Что тут, на самом дне, сейчас

Душа моя похоронила

Все радости и все страданья,

Все песни, что не встанут вновь,

Свое сильнейшее желанье,

Свою последнюю любовь.

Каморка и кухня, два низких оконца,

Две вазы с цветами на окнах,

Две белых постели, раскрытые двери

И тюль занавесок поблеклых.

Часы на стене, пять иль шесть фотографии

На темном, комоде понуром,

Стол круглый со скатертью — посередине,

И лампа на нем с абажуром.

А в кресле сидит у стола мое счастье —

Одна, в молчаливом раздумье:

Кого-то все ждет и шаги чьи-то ловит

Там, в уличном крике и шуме.

Кого-то все ждет… И не мне уж, конечно,

Улыбка в глазах се светит!

Но с улицы в рай тот прокрался я взором —

Никто меня в тьме не заметит.

Вот здесь мое счастье! Так близко!

Так близко! И все ж недоступно навеки!

Болит мое сердце, но высохли слезы,

Горят отягченные веки.

От комнаты тихой, лицо закрывал,

Бегу я в тоске и тревоге:

Так раненый зверь в свою чащу уходит,

Чтоб тихо издохнуть в берлоге.

Песня, подбитая милая пташка,

Смолкнуть приходит пора.

Полно рыдать нам и горько и тяжко,

Кончилась эта игра.

Полно тревожить нам рану открытую,

Полно вопить про любовь,

С каждой строфою и с каждою нотою

Каплет горячая кровь.

С каждой терциною, с каждой октавою

Ритм ослабляется твой…

Песня напитана горем-отравою, —

Время идти на покой.