Сонеты — как рабы. В них мысль зажата

Тисками строк и трепетом объята:

Так новобранца меряют — солдата,

Так новобранцу форма тесновата.

Сонеты — господа. В угоду моде,

Мысль предадут, чтоб следовать погоде.

Они цветов великолепных вроде,

Которые бесплодны по природе.

Рабы и господа! Всегда встречают

Друг друга крайности. Несмелы речи —

Ведь сил своих рабы еще не знают.

«В строй, становись!» Сомкнув с плечами плечи,

Предстанут, волею одной согреты, —

Живые и могучие сонеты…

Оглядывая снежные вершины,

Сидел могучий молодой орел,

Потом взлетел, сметая снег со льдины,

И в синеву прозрачную ушел.

А груда снега, что крылом он смёл.

По склону каменистому в долины

Стремительно катилась — миг прошел.

И дрогнул мир от грохота лавины!

Так Котляревский начал петь, всех нас

К украинскому слову призывая,

Казалась шуткой песня та не раз,

Но сила жизни в ней была большая,

И огонек зажженный не угас,

А разгорелся, всех нас согревая.

Взгляни на ключ, что из камней гробниц!

Бежит по степи чистою слезой,

В нем солнце блещет днем и бирюзой

Сияет ночью месяц яснолицый.

Из недр земли бежит-поет водица,

Струится бесконечною стезей,

Детей весны живит своей красой

И щедростью, не знающей границы.

Родник с его волшебною струей —

Народная душа, что и в печали

Пробьется к людям песнею живой.

Как этот ключ, таящийся вначале,

Из недр глубоких возникает песня,

Чтоб чистым пламенем сердца пылали.

Страшитесь вы той огненной стихии,

Когда из всех сердец, как божий гром,

Вдруг грянет правда и слова живые

Оковы мира сокрушат огнем?

Боитесь вы, что, кровью налитые,

Затопят волны ваш священный дом,

Что уничтожат вихри огневые

Движенья мысли в бешенстве слепом?

Не бойтесь! Не грозит пучина крови

Ни истине, ни правде, ни добру, —

Они· вздохнут вольней, родившись внове.

Не бойтесь! Только ветхую кору

Разрушит буря, чтобы: жизнь живая

Мужала и росла, преград не зная.

Кусок железа с неизменной силой,

Другом кусок железа привлекает,

Но эту силу не покой бескрылый,

Лишь неустанный опыт укрепляет,

А если ржавчиной его покрыло,

В бездействии всю мощь оно теряет, —

Так сердце, ржавчиной тоски унылой

Покрытое, само себя съедает.

Лишь труд стирает ржавчину густую,

Живую жизнь вдыхает в грудь пустую,

Родник иссохший может возродить.

Лишь труд упорный силы укрепляет,

Лишь труд вселенную перерождает,

В труде лишь, для труда лишь стоит жить!

Кто смел сказать, что не богиня ты?

Где тот безбожник, что без сладкой дрожи

Глядит в твое лицо, не потревожа,

Не тронув сердца блеском красоты?

Да, ты богиня! С райской розой схожа,

О, погляди с чудесной высоты!

Вот я, что к небу не взносил мечты

О боге — пред тобой склоняюсь тоже.

В богах и духах можно сомневаться,

И сказкой могут рай и ад казаться,

Твоя ж краса — не в сказке, не во сне!

Настанет час, когда весь свет покинет

Богов и духов, лишь тебя, богиня,

Чтить будет вечно — здесь, на полотне.

Довольно! Долго мы слова слагали

В блестящий строй, струящийся рекою,

И, как червя красивой чешуею,

Боль жгучую и слезы укрывали!

Суровый врач идет! И не пора ли

Гнилые струпья твердою рукою

Вскрыть, не стыдясь и не кривя душою,

Чтоб чистыми, здоровыми мы стали.

Пора сказать: людская возмужала

Порода, от игрушек отреклась,

Свое призванье славное познала;

Метель неистовая унялась,

Пора метаний юности пропала,

Пора трудов разумных началась.

Со дом печали, плача, воздыханья,

Гнездо болезни, горести и муки!

Сюда вошедший, стисну зубы, руки,

Останови и мысли и желанья!

Бурьян здесь вырывают, как ведется,

Но в то же время новый засевают;

Параграфами правду отмеряют,

Но выше меры здесь неправда льется.

Основы стерегут здесь, но готовы

Презреть и мысль и чувство — все основы.

Здесь вспоминаешь строки итальянца;

Вам, что, попавши в западню, хотели

Найти в ней некий смысл и даже цели,

Дант говорит: «Lasciate ogni speranza»[6]

Впрямь, как скотину, всех тут описали:

Обличье, возраст, имя — и так дале,

Глаза и волосы, — ну право слово, —

Теперь хоть в Вену на базар готовы!

Нас, как бандиты, обыскали снова,

Во все карманы нагло залезали,

Ножи, табак и деньги — всё забрали,

Хоть к Магомету в рай веди любого!

Обчистили до нитки при аресте!

Эх, глупые! Ведь все-то наше с нами, —

Его не взять вам грязными руками!

И развели нас по апартаментам Казенным.

Тут не место комплиментам:

Салон, альков, отхожее — всё вместе.

Давным-давно, в одном почтенном доме,

В дни юности, в дни светлого расцвета,

Читали мы «Что делать?»^{12} — и беседы

Шли о грядущих днях, о переломе.

Хозяйки дома всякий раз упрямо

Мои уничтожали дифирамбы:

«Фи, общий труд! Тогда пришлось и вам бы

Клоаки чистить, выгребные ямы!»

Не знали дамы, что вопрос подобный,

Сложнейший, — Австрия уже решила.

Тюремная параша! Что за сила!

Горшок и мебель вместе! Как удобно:

Берешь ее, выносишь, — ну и просто

Выхлестывай на пашню, для компоста^{13}!

Встаем с рассветом, лица умываем,

Спешим одеться, койки застелить

И камеру с песочком подметаем, —

Да и давай ходить, ходить, ходить…

Шести шагов достаточно, чтоб жить…

Чтоб не кружился свет, мы средство знаем:

Два ходят — третьему умерить прыть;

Встал третий — тотчас место уступаем.

Однажды в Бориславе так: землею

Рабочих двух засыпало; над ними

Крепленья встали кровлею косою.

Вода слезилась, трубка чуть дымила…

И жили: капелькой одной да дымом…

Тюрьма и нас тому же научила.

Замолкла песня. Не взмахнет крылами

Рожденная на вольной воле птица

В ловушке хмурой, за семью замками,

Где человек растоптанный томятся.

И петь об этом даже не годится, —

Как шарит стражник медными руками

В моих карманах, сапогах, в тряпицах,

Как занят он и складками и швами.

Бумагу, спички, карандаш, табак

Внимательная власть найти желает

И в душу лезет — вот и не поется.

Так соловей свое гнездо бросает,

Своих птенцов он оставляет так,

Чуть только человек к ним прикоснется.

Россия, край печали и терпенья,

В какие времена живешь ты ныне?

В испуге, в себялюбия пустыне

Все старшие укрылись поколенья,

Все сильное дрожит, — страшна расплата…

А в это время на борьбу за волю

Неоперившиеся голубята

Летят, костьми ложатся в снежном поле.

Россия, вся ты в крайностях жестоких!

Спит Святогор^{14} в пещере среди твари,

Казачья воля спит в степях широких,

А девушка-голубка на бульваре

Платочком, а не рыцарской трубою

Дает сигнал^{15} к пролитью крови, к бою.

Прошло то время? Ложь! Забыт ли час,

Как гибли Пестель^{16}, Каракозов^{17}, Соня^{18}?

Как Достоевский^{19} мучился, Тарас^{20}?

Или кандального не слышно звона?

Иль розги не свистят уже у вас?

Иль селами крестьян в тюрьму не гонят?

Иль пушки медных жерл своих не клонят

Над городом и голод их угас?

Мягки вы сердцем, ибо вы трусливы!

А зверь презренья к людям, и наживы,

И тьмы растет и властвует над вами!

Мы, жертвы, мы зовем вас из могилы:

Держитесь стойко! Закаляйте силы!

Гоните зверя, рвите хоть зубами!

Меж стран Европы мертвое болото,

Подернутое плесенью густою!

Рассадник тупоумья и застоя,

О Австрия! Ты — страшный символ гнета,

Где станешь ты погон — там стоп народа,

Там с подданных сдирают третью шкуру.

Ты давишь всех, крича: «Несу свободу!»

И грабишь с воплем: «Двигаю культуру!»

Ты не сечешь, не бьешь, не шлешь в Сибирь,

Но соки сердца пьешь ты, как упырь,

Болотным смрадом души отравляя.

Лишь мразь и гниль несут твои порядки,

Живьем здесь погибает мысль живая

Или бежит отсюда — без оглядки!

Тюрьма народов, обручем из стали

Сковала ты живые их суставы

И держишь — не для выгоды и славы,

А чтоб клевреты жиром заплывали.

Вот так коней привязывают в поле:

Нога к ноге, а две ноги свободны,

Но убежать старанья их бесплодны, —

И ржут, грызутся братья по неволе.

Вот так и ты опутала народы,

Им внешний признак подарив свободы,

Чтоб перессорились они вернее.

Хотя из твоего и рвутся круга,

Но лишь напрасно дергают друг друга:

Ты от возни такой — еще сильнее…

Украинские милые поэты,

Нет образцов пред вами неужели,

Что возводить, друзья, вы захотели

Четырнадцать случайных строк в сонеты?

Ямб — словно медь, катренов параллели

И рядом с ними парные терцеты^{22}, —

Их спаянные рифмами куплеты

Приводят нас к сонету, то есть к цели.

Пусть содержанье с формой будет схоже:

Конфликты чувств, природы блеск погожий

В восьмерке первых строк пускай сверкают.

Страсть, буря, бой, как тучи, налетают,

Блеск затемняя и грозя оковам,

Чтобы в конце пленять согласьем новым.