Пойми, поэт, на жизненном пути ты

Заветный жемчуг — счастье — не найдешь,

От гроз и ливней не найдешь защиты.

Пойми, поэт, — изведаешь ты ложь,

Все муки бытия, все униженья,

Пока до светлой цели добредешь.

Пойми, поэт: лишь в сфере сновиденья,

В стране иллюзий и мечты. — твой рай,

Твой гений — только действие внушенья.

Пророческий твой дар — не забывай —

Затем, чтоб край заветный указал ты,

Но сам туда не внидешь, это знай!

И с чутким сердцем для того взрастал ты,

Чтоб всем в день скорби облегченье нес,

Чтоб в горе слово теплое сказал ты.

Но если горе над тобой стряслось,

Скрывайся! Ближний не протянет руки

И не отрет твоих кровавых слез.

Но ты не думай, что рожден для муки.

Твое блаженство — творческая страсть,

Твой меч, и щит, и счастье — лиры звуки.

Пусть мир тебе твою не отдал часть,

Найдешь в душе своей удел высокий:

И правду величайшую, и власть.

Потемки обходи тропой далекой,

Весь мнимый блеск, триумф недорогой,

Все, что погрязло в низости глубокой.

И сохраняй всегда над головой

Венок бессмертный чистоты и ласки

И будь простым, как ландыш полевой.

На маскарад мирской иди без маски,

На торжище глумления, мой друг,

Берн с собой фонарь из старой сказки:

Он скроет тело, но проявит дух,

Явлений темных прояснится масса.

И будь ты людям не судья, а друг,

Зерцало обновленья. Guarda e passa[11].

Гуманным будь — любви источник чистый

Клади своей гуманности в основы,

И гордостью холодной не сквернись ты.

Гуманным будь не так, как богословы,

Что мерою чрезмерной долг свой мерят,

Грозят ослу и охраняют львово

И братьями зовут лишь тех, кто верит

В законы их, в предание и чудо,

На «блага рая» жадно зубы щерят

И муху снимут, чтоб пожрать верблюда.

Люби не всех — то было б свыше меры,

Но не желай другим ни зла, ни худа.

Не всякий слух заслуживает веры;

Для лжи и фальши — палку припасай

И живодерам ставь всегда барьеры.

Не нервничай и пальцы не ломай —

Порой кошачья флегма лучше жеста;

Злых берегись, льстецам не доверии,

А дармоедам повторяй: «Нет места!»

Уж полночь. Темень. Стужа. Ветер воет.

Я весь продрог. И выпало из пальцев

Перо. И мозг усталый отказался

Повиноваться. И в душе затишье,

Ни мысль, ни чувство, даже боль — ничто

Не шевелится в ней. Притихло все,

Как будто в зарослях гнилой прудок,

Чью воду темную не шевелит

Вздох ветра.

      Но постой! А это что?

Или утопленники там со дна

Встают, из воли зловонных простирая

Распухшие в зеленой тине руки?

И голос слышен, вопль, рыданья, стоны, —

Не настоящий голос, но какой-то

Далекий вздох, тень голоса живого,

Лишь сердцу еле слышный… Но как больно,

Как больно мне!..

      «Отец! Отец! Отец!

Мы! — света не увидевшие дети!

Мы — не пропетые тобою песни,

Безвременно погибшие в трясине!

О, глянь на нас! О, протяни нам руку!

Зови на свет нас! Дай скорее солнца!

Там весело — зачем же здесь мы чахнем?

Там хорошо — зачем мы гибнем?»

Нет, вы на свет не выйдете, бедняжки!

Нет, вас уже не вывести мне к солнцу!

Ведь я и сам лежу здесь в темной яме,

Ведь я и сам гнию, к земле прибитый,

А с диким хохотом по мне топочет,

Бьет в грудь мою жестокая судьбина!

И слышно вновь: «Отец! Отец! Отец!

Нам холодно! Согрей нас! Лишь дохни

Теплом из сердца и попей весною,

Мы оживем, вспорхнем и заиграем!

Весенним ветром, пеньем соловьиным

Войдем в твою печальную лачугу,

Мы аромат Аравии на крыльях

Внесем и, словно коврик пышноцветный,

Расстелемся и ляжем под ногами!

Лишь дай тепла нам! Сердца! Сердца! Сердца!»

Но где ж я вам тепла возьму, бедняжки?

Уста мои окованы морозом,

А сердце — лютая, змея сглодала.

Когда б ты знал, как много значит слово,

Исполненное нежной теплоты!

Как лечит рапы сердца, чуть живого,

Участие, — когда бы ведал ты!

Ты, может быть, на горькие мученья,

Сомкнув уста, безмолвно не взирал,

Ты сеял бы слова любви и утешенья,

Как теплый; дождь на нивы и селенья, —

Когда б ты знал!

Когда б ты знал, как беспощадно ранит

Одно лишь слово зла и клеветы,

Как душу осквернит оно, обманет

И умертвит навек, — когда бы ведал ты!

Ты б злость спою, как будто пса ценного,

В тайник души израненной загнал,

Доброжелательства не испытав людского,

Ты б все ж в укор не бросил злого слова, —

Когда б ты знал!

Когда б ты знал, как много бед скрывается

Под маской счастья, обращенной к нам,

Как много лиц веселых умывается

Горючими слезами по ночам!

Ты б взор и слух свой обострил любовью

И в море слез незримых проникал,

Их горечь собственной смывал бы кровью

И понял страх людей; и жизни их условья, —

Когда б ты знал!

Когда б ты, знал! Но ветхо знанье это;

Нет, надо сердцем чувствовать живым!

Что для ума томно, для сердца — полно света…

И мир тебе казался бы иным.

Ты б сердцем рос. И вопреки тревогам

Всегда пряма была б тропа твоя.

Как тот, кто в бурю шел по гребням воли^{55} отлогим,

Так ты бы говорил всем скорбным и убогим:

«Не бойтесь! Это я!»