Блажен тот муж, что да суде неправых^{45}

За правду голос смело поднимает

И без боязни в сонмищах лукавых

Уснувшее сознанье пробуждает.

Блажен тот муж, который в дни невзгоды,

Когда молчит у самых чутких совесть,

Хоть криком будит спящие народы

И открывает правду им, как новость.

Блажен тот муж, который в яром гаме

Стоит, как дуб среди грозы, упорно,

Не вступит в сделку подлую с врагами,

Сломается — не склонится покорно.

Блажен тот муж, хотя о нем злословят,

Преследуют, грозят побить камнями;

Враги его триумф ему готовят,

Своим судом себя осудят сами.

Блаженны все, кто говорит открыто

Всегда, когда о правде речь заходит:

Пусть будет имя их в веках забыто,

Все ж кровь их — кровь людей облагородит.

Я в чистом поле убирал пшеницу,

Перед женитьбой за три дня как раз,

И в полдень сел под дубом подкрепиться,

И словно вспыхнул вдруг в душе алмаз.

И я услышал голос несказанный,

Который чувствует душа одна,

Чуть внятный слуху, полный силы странной,

Всю душу мне он взволновал до дна.

«Еще когда ты в чреве жить не начал,

Когда не появился ты на свет,

Уже я знал, тебя и предназначил

Нести царям, народам мой завет».

И молвил я: «Кто я такой, о боже!

Мужик убогий, парень молодой!

Кого простою речью я встревожу?

И кто, признав, последует за мной?»

Ответил голос: «С этого мгновенья

Ты мой. Про все, чем раньше был, забудь!

Доверься силе моего внушенья,

И все покинь, и отправляйся в путь.

За то ж, что моего не принял слова,

Знай: никого им не затронешь ты;

Как не пробьет стрела щита стального,

Так словом будешь бить в сердца-щиты.

Глагол мой будешь ты метать на ветер,

Ты будешь проповедовать глухим;

Не приютит тебя никто на свете,

Что ты похвалишь, — будет слыть плохим».

И молвил я: «О господи, я грешный!

Иль все грехи я искупить могу?

На этот подвиг, трудный, безуспешный,

Ты призываешь своего слугу?»

Ответил голос: «Промысел господень

Неведом! Избран ты не за вину,

И не останется твой труд бесплоден,

Я сердце сильное в тебя вдохну.

Твоими буду говорить устами

Для всех народов, и для всех веков,

И за тобой тернистыми тропами

Я поведу всех избранных борцов.

Тобой я научу их отрекаться

От благ житейских для высоких дум,

Лишений и насмешек не бояться

И к светлой цели направлять свой ум!

Перстом своим я уст твоих касаюсь,

И мой глагол зажгу в тебе огнем,

И утончу твой слух, чтоб, откликаясь,

Ты слышал голос мой, как с неба гром».

Я ниц упал. «О, внемлю, боже, внемлю!»

Я бросил серп в колосьях золотых,

Невесту кинул, отческую землю,

И больше никогда не видел их.

Где ни лилися вы в нашей бывальщине,

В зной ли, в ненастье ли, в грозы —

То ли в половетчине, в княжеской то ли удальщине,

То ли в казатчине, ляшчине, ханщине, панщине, —

Русские женские слезы!

Сколько сердец разрывалось, рыдаючи,

Скольких сломили страданья!

Как же их мало таких, что окрепли, слагаючи

Слово за словом, в бессмертную песнь выливаючи

Тысячелетий рыданья!

Слушаю, сестры, напевы еще не забытых

Песен, в тоске размышляя:

Сколько сердец-то разбитых, могил-то разрытых,

Горестей стоит несытых, слез жгучих, пролитых

Каждая песня такая!

Вышла в поле русских сила,

Поле стягами укрыла;

Стяги, словно маки, рдеют,

А мечи, как искры, тлеют, —

Да не тлеют, искры крешут,

А лисицы в поле брешут.

Вышла в поле русских сила,

Вольных братьев не душила,

Бедняков не разоряла,

Злые орды отбивала,

Что при жизни гроб нам тешут, —

А лисицы в поле брешут.

Мы чужого по желаем

И свое не уступаем,

И не пень мы деревянный,

Чтоб терпеть и стыд и раны,

Пока граблями нас чешут, —

А лисицы в поле брешут

На тот славный щит червонный,

Как брехали во дни оны,

Как щитами русских сила

Поле перегородила,

Степь от края и до края,

Как пожаром, озаряя,

С одного пройдя размаха!

Задали ж лисицам страху

Те щиты! Поныне снится

Им, как шли с врагами биться

Непокорные казаки,

Удалые гайдамаки,

Что свободу добывали,

Что за правду умирали,

И прошли, как крови море,

Как пожар в степном, просторе,

Сквозь былое Украины…

Даже слабый знак единый,

Даже тень их дел доныне

Страшны вражеской гордыне,

Что зубовный сеет скрежет

И на щит червонный брешет.

На реке вавилонской — и я там сидел,

На разбитую лютню в печали глядел.

И ко мне неустанно взывал Вавилон:

«Спой хоть что-нибудь нам! Про Фавор^{50}! Про Сион^{51}!»

«Про Сион? Про Фавор? Петь не станут уста.

На Сионе — тюрьма! Ширь Фавора — пуста!

Лишь одну теперь песню могу я пропеть.

Я рабом родился, чтоб рабом умереть.

Я на свет появился под посвист бичей,

Родился от раба я, в стране палачей.

Я привык к унижениям, из году в год

Улыбаясь тому, кто терзает мой род.

И с младенческих лет мне наставником стал

Пес, что бьющую руку покорно лизал.

И хоть ростом я — кедр, увенчавший Ливан^{52},

Но увяла душа, как ползучий бурьян.

И хоть слово гремело мое иногда —

То был гром жестяной, что не бьет никогда.

И хоть пламень свободы в душе не ослаб.

Но в крови моей — раб! Но в мозгу моем — раб!

Хоть оков не ношу на руках, на ногах —

В каждом нерве таится невольничий страх.

И хоть вольным· зовусь — точно раб, спилу гну

И свободно в лицо никому не взгляну.

Я любому шуту подчиняюсь и лгу,

Правду в сердце, как свечку, гасить я могу.

Хоть работаю много — и ночью и днем,

Все как будто тружусь на господском, чужом.

И хоть эту работу люблю — тем больней,

Что, как раб к своей тачке, прикован я к ней.

И, добро накопив, не умею им жить:

Должен, будто чужое, его сторожить.

В жизни с кем ни сойдусь — подчиняюсь ему,

Сам себе тяжелейшую долю возьму.

И хоть изредка бунтом вскипает душа,

Чтобы путы порвать, вольной грудью дыша, —

Ах, не тот это гнев, что рождает борьба.

Это низкая злость да брюзжанье раба.

Вавилонские жены, встречаясь со мной,

Отвернитесь, пройдите скорей стороной!

Чтоб не пало проклятье мое на ваш плод,

Чтоб рабов не рождал вавилонский народ.

Вавилонские девы, страшитесь меня,

Сожаленье из юного сердца гоня!

Чтоб страшнейшая вас не постигла судьба,

Жесточайшая доля — влюбиться в раба!»