Когда услышишь, как в тиши ночной

По черным рельсам тарахтят вагоны,

А в них, как будто мух немолчный рой

Плач детворы, болезненные стоны,

Проклятия и брань со всех сторон,

Глухая песня, девичьи дисканты,

Не спрашивай; чей это эшелон?

Кого везут? Куда? Откуда он?

  То — эмигранты.

Когда увидишь где-нибудь в углу

Людей, набитых тесно, как селедки,

Усталых женщин, спящих на полу,

Мужчин, бродящих шаткою походкой,

Седых отцов, ребячью мелкоту,

Узлы, в которых явно не брильянты,

Всю неприкрашенную нищету,

На лицах — след тоски, надежд тщету,

  То — эмигранты.

Когда увидишь, как таких людей,

Вписав в реестр, толкают и ругают,

Как матери в отхожее детей

Укачивать и пеленать таскают,

Как их жандармы гонят прочь от касс

Как сбрасывают с поездных площадок,

Пока толпой не кинутся все враз:

«Бери нас или раздави всех нас!» —

  Вот наш порядок.

Два панка пошли гулять.

На детишек изможденных,

На измученную мать

Поглядели с видом сонным.

И качая головой,

Старший рек: «Эх, голь какая!»

И тот час за ним второй

Возглашает: «Вот лентяи!»

«Кто лентяи?» «Да народ!

Край родной на пшик меняет».

Первый: «Нет, виновен тот,

Кто их дальше не пускает».

«Не пускать их? Так пойдут

Все за сине море сдуру!»

«Что ж им делать, если тут

Сообща дерем с них шкуру?»

Разлучила нас толпа.

Долго те панки в запале

И впопад и невпопад

Про «лентяев» рассуждали.

Ой, расплескалось ты, русское горе,

Вдоль по Европе, далече за море!

Стены Любляны да Реки видали^{35},

Как из отчизны славяне бежали.

Русские стоны взлетали до неба

Там, где белеет горами Понтебба^{36}.

Ведь от Кормон^{37}, как живых в домовину,

Гнали жандармы людей, что скотину.

Небо Италии — нет его краше —

Видело бедность, униженность пашу.

Генуя долго, поди, не забудет,

Как гостевали в ней русские люди,

На ночь рассказывать станут ребятам:

«Странный народ к нам заехал когда-то.

Землю родную в слезах вспоминал он.

Сам же с проклятьем ее покидал он.

Продал хозяйство, не числя потери.

Басне про царство Рудольфа^{38} поверя.

Кинул он дом свой с землею родною.

Да и погнался за детской мечтою.

Смелый в мечтаньях, в любви беззаветен,

В жизни он, словно дитя, безответен.

Ни пошутить ему, ни посмеяться.

Только и знал, что просить да сгибаться».

Ой, расплескалось ты, русское горе,

Вдоль по Европе, далече за море!

Гамбурга доки, мосты, паровозы, —

Где не струились вы, русские слезы?

Все, мой народ, с тебя драли проценты:

Польские шляхтичи, швабы-агенты.

Что еще ждет тебя на океане?

Что-то в Бразилии, в славной Паране?

Что-то за рай тебя ждет, раскрываясь,

В Спириту-Санто и Минас-Жерасе^{39}?