На Подгорье^{28}, в долах, по низинам

Села неприветливы и строги,

Разлеглись, как нищие под тыном,

Дремлют у проселочной дороги.

Клонят вербы головы большие,

В речке ветви длинные купают;

И скрипит журавль, кругом босые

Ребятишки на дворе играют.

Между верб, и груш, и яворины

Крыши почернелые нагнулись,

Крыты мохом, ветками калины,

И на ветер, как сычи, надулись.

Наклонились пихтовые стены,

Там и сям подпертые жердями,

Как калеки ждут себе замены —

Отдохнуть разбитыми костями.

Узкие, ослепшие оконца

В дедовских еще засовах ходят.

Или ясного боятся солнца

Те, что в хатах весь свои век проводят?

Незаметно и трубы на крыше;

Утром дым всю хату заполняет,

Из-под стрех валит, клубится ниже,

Ест глаза и слезы выжимает,

В хате печь в полкомнаты, с запечьем,

С глиняным припечьем и заслонкой,

То — желудок хаты, теплый вечно

И огромный, как живот ребенка.

Хлеб да каша — здесь иного краше,

Цель всех дум, стремлений и заботы,

Человек тут знает лишь работу,

Трудится во имя горсти каши.

Спит хозяин на досках не сбитых,

На соломе, под мешком дерюжным;

Печь — для ребятишек не укрытых,

А большим постели и не нужно,

Батраки в конюшие кости греют,

Девкам и на лавках крепко спится;

Об удобстве думать не посмеют,

Отдохнула б за ночь поясница.

Об одеже помышляют мало:

Есть кожух да сапоги смазные,

Для хозяйки — в сундуке кораллы,

А для девушек — платки цветные.

Войлочные шляпы в праздник хлопцам, —

Так и наряжаются годами;

Вся одежда будней дома шьется

Из холста, что приготовят сами.

На стене в углу, в божнице старой,

Древние иконы со святыми:

Страшный суд, Никола да Варвара^{29},

Как от дегтя — в копоти и дыме.

Вот и все от божеских устоев, —

Не совсем и письменность забыта:

Там в тряпье, под матицей, снятое,

Безыменное письмо зашито

Да указ о панщине^{30} проклятой,

Роспись прадеда на тридцать палок^{31},

Деда жалоба за клип изъятый,

Акт отца лицитацийный^{32} мятый, —

Вот и все, что правнукам осталось.