Среди днепровских порогов пролегал фарватер, известный только здешним лоцманам. Они проводили ладьи преимущественно у правого берега, где было больше открытой воды. Даже весной его глубина между порогами была не более четырех метров и около метра на плесах и вблизи порогов.

Мимо пронесся порог Эссупи, затем порог Улворси, один из самых страшных порогов. Яркий, шумный, пропитанный резкими запахами порог Геландри. У порога Аифор был самый большой перепад воды — почти шесть метров, в его камнях гнездились пеликаны. После него порог Варуфорос образовывал большую заводь. У порога Леанди перепад воды тоже был немаленький — больше четырех метров, — и вода, казалось, кипела. Наконец, грустный, залитый дождями Струкун…

Скоро от всего этого остались лишь смутные воспоминания. Флотилия русских ладей отвалила от «пирога» острова Березань и вышла в Черное море. Пока Владимир спал на корме, где-то посреди водной глади его ладья пересекла невидимую линию раздела слабосоленых вод лимана и оказалась в настоящем соленом море. Постепенно ощущение этой перемены передалось гребцам, и они все запели от непонятного волнения, когда парус наполнился попутным ветром…

За кормой, словно хвост белого голубя, тянулись пенистые струи. Впереди неясным пятном проступала земля. Это была Таврида. Напрягая зрение, русы вглядывались в очертания плоского берега. Через день перед ними открылись скалы полуострова. Горы его как будто спали под скомканным бурым одеялом, в складках которого зеленели можжевеловые рощи. Среди нагромождения скал, похожих на окаменевших зверей, изогнулись золотистые пляжи.

Наконец перед флотилией из ста двадцати ладей предстал город: спутанные ряды каменных домиков с черепичными крышами, будто весенние жуки — божьи коровки. К небу тянулись темные кипарисы. Перед Херсонесом расстилалась зеркальная гладь залива с его невообразимой синевой.

Войско киевского князя по поручению византийских императоров осадило мятежный Херсонес. Но взять его с ходу русам оказалось не по зубам…

Резкий ветер задул лето, как свечу, и над Тавридой нависло свинцовое небо. Бесконечно хлестал мелкий колючий дождь. Море вздувалось темно-бурой волной, оно с яростью кидалось на вытащенные на берег снеккары. Чайки с жалобными стонами носились над осажденным Херсонесом. Погода изводила осажденных греков, но еще больше — осаждавших русов…

Князь забылся тяжелым сном в своем шатре. Его покой берегла новая жена — чехиня Адель.

— Что тебе? — она встала на пути Олафа, ворвавшегося в шатер.

— Разбуди его, это важно!

— Оставь его, он плохо спал.

— Говорю тебе, разбуди! — кипятился норвежец.

— Что там? — отозвался проснувшийся Владимир.

— Вести из Царьграда.

— Хорошие или плохие? — спросил князь, со стоном поднимаясь с ложа из волчьих шкур.

— Это послание от Анны, — ответил Олаф, хитро улыбаясь.

— Читай, — приказал Владимир норвежцу, который знал греческий с самого детства.

Королевич развернул свиток папируса и начал переводить с листа:

«Я Анна. Сестра императоров Василия Второго и Константина Восьмого, дочь Романа Второго и Феофано…»

Адель в это время массировала голову своему мужу.

— Дальше! О деле! — крикнул князь, мучаясь от боли в висках.

«Императоры задумали не выполнить весь договор. Умоляю тебя освободить меня из рабства развращенного двора и взять в жены».

Адель на секунду замерла, но потом как ни в чем ни бывало продолжила свое занятие. Владимир молчал.

— Ты что, не понимаешь? Ее приданым станет половина Восточной империи, они не хотят родства с тобой.

— Я не люблю интриги… — проворчал князь. — Почему я должен доверять этому письму?

— Смотри, в залог она прислала тебе кольцо, — показал золото Олаф. — Это залог завладения империей.

— Империи создаются железом, — князь потряс обнаженным мечом. — А не придворными кознями!

— Тогда спросим Бога, как нам поступить, — предложил норвежец.

— Бог уже высказался, — ответил киевский князь.

— Помнишь, я говорил, что грек Буртси, воспитавший меня, рассказывал об Инкерманском монастыре? — спросил Олаф в спину уходящему Владимиру.

— Это где почитают римского папу Климента? — обернулся его побратим.

— Да-да, сосланного в здешние каменоломни императором Траяном за проповедь христианства, — подтвердил Олаф. — В монастыре хранится камень Климента с голосом Иисуса. Давай заберем его и спросим, как тебе быть.

— Займись этим, — согласился князь и добавил: — Из моих дружинников тебя сопроводят Давило и Громол.

* * *

Дружина Олафа имела довольно неприглядный вид. У всех был сильный насморк, заливший им словно мокрой глиной весь череп так, что они с хрипом дышали через открытый рот и каждый разговаривал, будто он родился с волчьей пастью… У самого Трюггвасона были воспалены оба уха, из них беспрестанно сочилась кровь. У Хальфредра Скальда сильно текло из носа и вдобавок начался приступ ревматизма. Только старого воеводу Сигурда Эйриксона болезнь не коснулась, но было достаточно и того, как он злился, глядя на недуги старших дружинников.

Набег викингов принес печальное опустошение на земли Инкерманского Свято-Климентовского монастыря. Монахам казалось, что никогда прежде Тавриде не доводилось испытывать такого ужаса: викинги растоптали тела святых в храме Божием, словно навоз на дороге. Многих из братии они убили, многих гнали гуртом, раздев догола и обсыпая ругательствами, а некоторых утопили в реке.

Пологий склон спускался прямо к берегу Черной реки. Весь холм и долины вокруг утопали в мягкой зелени можжевеловых рощ, серебрившихся, как рыбья чешуя, чуть только ветерок касался игольчатой листвы. Посредине склона в окружении высоких стройных кипарисов приютился небольшой храм Святого великомученика и целителя Пантелеймона. Кипарисы слегка раскачивались на ветру, будто это они закрашивали темными красками небо к прибытию викингов, чтобы сделать его еще мрачнее.

На берегу реки группа еще оставшихся в живых, окровавленных, плачущих монахов молилась, взывая к заступничеству Господа Бога. К одному из них, все еще одетому в темно-коричневую монашескую сутану из грубой шерсти, но уже с разбитой головой, медленно подошел мощный седобородый викинг. Он был в темно-красных штанах, в обтрепанной кольчуге, накрытой сверху оборванной волчьей шкурой, в железном шлеме и с огромным тяжелым топором.

Монах, стоя на коленях и склоняясь почти до самой земли, читал молитву на греческом языке. Викинг сел перед ним на корточки. Монах на долю секунды скользнул взглядом по страшной личине железного шлема. Воин снял шлем. Это был Сигурд. Он внимательно посмотрел на плачущего облысевшего ровесника и произнес:

— Ты правильно делаешь, что боишься меня, монах. Я Сигурд, воевода королевича Олафа. Я предал смерти многих твоих братьев. Ты сможешь жить и оплакивать их, если отдашь мне камень.

— Нет никакого камня! — всхлипнул несчастный.

В этот момент раздался стон задыхающегося. Это Хальфредр притащил совершенно голого мужчину с толстой веревочной петлей на шее. Вместе с ним подошел Олаф. Скальд швырнул голого Сигурду под ноги.

— Говори! — приказал Хальфредр пленнику.

— Они забрали его из монастыря… — голый монах упал на разбитые в кровь колени, скривившись от боли.

— Нет! — прервал его одетый монах.

Хальфредр навис над ними с острым топором.

— Надежды нет, мы должны подчиниться им, — оправдывался перед одетым монахом голый монах с веревкой на шее.

— Предатель! — одетый в отчаянии склонил голову, чтобы ничего не видеть вокруг себя.

— Хранители камня понесли его в горы, — торопливо заговорил голый монах. — На плато Мангуп, в город Дóрос. Это столица Таврической Готии.

Олаф сокрушенно покачал головой.

— Мы последуем за хранителями и отберем камень, — заявил Сигурд.

— Нет, — возразил Олаф. — Мы сядем на лошадей и уедем. Готы подчинили себе всю Тавриду, кроме Херсонеса. Нашей дружине не справиться с их войском.

— Мы двадцать дней плыли за золотом и серебром Тавриды, но этого недостаточно, — прорычал Сигурд. — Мы потеряли людей в этом походе. Я должен отнять у них камень.

— Мы потеряем еще больше людей, — пригрозил Олаф. — И все из-за камня. Нас ждет смерть на этих берегах.

— Кто видел здесь храбрых готов? — с сарказмом усмехнулся старый воевода. — Людей, которые предпочитают осквернить свою церковь мочой, а не сражаться!

При этих словах Хальфредр поднял голого монаха за петли веревки на шее.

— Мы погибнем на этих скалах! — повторил Олаф. — Из-за камня. Да, это была моя детская мечта, поговорить с ним…

— Не смей мне перечить, мальчишка! — прервал его родной дядя. — Мы не вернемся без камня Климента.

Олаф не отвел взгляда, а продолжал смотреть Сигурду прямо в глаза. Старый воин отвернулся и приказал:

— Скажи остальным приготовить лошадей и заковать в оковы столько рабов, сколько сможем увезти. Вели им ждать у устья Черной реки. А мы убьем хранителей и заберем камень.

— Что делать с этим? — спросил Скальд, удерживая голого монаха за петлю на шее.

— Что делать с трусом? — переспросил Сигурд и приказал: — Утопить его в речке!

Хальфредр потащил голого к реке, бедняга горько запричитал.

— Священный камень никогда не попадет в руки язычников! — воскликнул одетый монах. — Иисус Христос покарает вас… Господь покарает вас!

Сигурд вытащил у Олафа из ножен изящный меч дамасской стали и резким боковым взмахом перерубил горло предвещающего зло монаха. Брызги крови полетели далеко по траектории меча. Мертвое тело повалилось на бок. Не вытирая клинка, Сигурд тычком прижал оружие к груди племянника. Тот стиснул зубы и забрал свой любимый меч, теперь запятнанный кровью настоятеля Инкерманского монастыря.

Самого младшего из братии викинги не поймали. Имя ему было Хильдибрандр Инкерманский. Мать отдала его в монастырь, когда тому было три месяца от роду. Монастырь Святого Климента — единственный дом, который он когда-либо знал. Его холодные камни — единственное пристанище юного монаха, а святой полуостров Таврида — вся его жизнь. Но алтарь святого Климента был сожжен. Над полуостровом пронесся ураган. Демоны, пришедшие с севера, обрушились на его берега и грохотали, подобно волнам. Их корабли-драконы принесли черные грозовые тучи с далеких земель, чтобы уничтожить все, что тут было.

Жизнь юного Хильдибрандра Инкерманского как праведника закончилась в ту ночь. Вместе со своим наставником — самым старым монахом монастыря — он уходил все дальше в Таврические горы. Порой Хильдибрандр останавливался, его ужасали крики пытаемых монахов на берегу Черной реки. Вдоль воды звук разносится далеко вверх по руслу.

— Идем, сынок, — окрикивал его Иона в бурой обтрепанной рясе и с большим деревянным посохом с навершием в виде креста.

Шестнадцатилетний монах догонял старика, укутавшись в два шерстяных одеяла. Ему все время было зябко, и юноша поражался аскетизму старого наставника, обутого в веревочные сандалии на деревянных подошвах да изношенную шерстяную рясу на голое тело.

— Князь Германарих придет за нами? — в который раз спросил Хильдибрандр.

— Да… — не очень уверенно ответил наставник.

— Так они придут? — переспросил юноша.

— Маяк был зажжен вчера ночью. Сигнал дымом тоже послан. Они придут за нами, — заверил старик Иона. — Они придут. И доставят нас в крепость Дорос.

— В Доросе мы будем в безопасности? — уточнил монашек.

— Да, — подтвердил старик. — Нам предстоит долгий путь, мальчик мой.

Хильдибрандр еще раз оглянулся, но крики избиваемых монахов на Черной реке стихли.

По берегу реки шли воевода Сигурд и Хальфредр Скальд. Сзади за ними увязались было Громол и Давило с боевыми топорами, но воевода жестом руки дал им понять, чтобы они отстали.

— …Мы заберем у них камень, — сказал киевский воевода. — Тот, кто владеет им, сильнее императора и византийской церкви.

— Ты говоришь о власти? — уточнил Скальд. — Ты хочешь стать королем?

— Нет, я не подхожу на эту роль, — покачал головой Сигурд. — А вот Олаф подходит.

— Мы отвезем трофей киевскому князю, вот он им и распорядится, — твердо сказал Хальфредр.

— У русов все и так в порядке, а мы — норвеги — разобщенный народ, — объяснил Эйриксон. — Идет война. Нам надо думать о чем-то большем, чем просто грабежи. Мир меняется, образуются империи. Готы тоже были обычными захватчиками. Почему мы не можем достичь такого же величия? Почему я не должен передать власть моему единственному любимому племяннику?.. Без этого камня наш народ погибнет. А он… Олаф… станет его первым христианским королем.

Сигурд посмотрел на Громола и Давилу, к которым подошли еще несколько норвегов из дружины Олафа.

— Братья! — обратился к ним Сигурд, несколько форсировав голос. — Сегодня мы овладеем силой белого Христа! За Одина!

Воевода взметнул в воздух боевой топор.

— За Одина! — гаркнули викинги.

Этот клич, впрочем, совершенно неразборчивый, донес обрывок эха по ущелью Черной реки до чутких ушей Хильдибрандра Инкерманского. Ландшафт вокруг него был сер, словно его все лето стирали в соли и сушили на солнце. Повсюду, куда ни кинь взгляд, облетал ковыль. Искрящиеся белым инеем последние желтые листья блестели монетами среди оголенных черных ветвей. С лесных луж при приближении монахов взлетали маленькие уточки-чирки, внезапно пугая слух звуком машущих крыльев, похожим на свист выпущенной из лука стрелы. В серых небесах среди туч вырисовывали свои величавые арабески коршуны, а в кустах порхали стаи вальдшнепов на осенней тяге. У юноши заломило уши от всех этих тревожных звуков на фоне унылого, стылого позднеосеннего пейзажа.

Иона вел юного Хильдибрандра нехожеными тропами, справедливо полагая, что на тропе у них больше шансов оказаться схваченными недобрыми людьми. Одного не учел старый монах: когда викинги не воевали — они охотились. А охотник на зверя легко определит, где недавно кто-то прошел. По сбитой росе, по смятой траве, по сломанной ветке, по шерстинке, оставленной на колючке… Поэтому монахи крались, а три норвега и два руса просто шли за ними, как идут волки по кровяному следу.

Старик наконец дошел туда, куда вел: к стенам полуразрушенного храма времен завоевания Готии хазарами.

— Священные руины, — провозгласил Иона. — Будем ждать проводников здесь.

Хильдибрандр забежал внутрь храма через провал в стене и разочарованно констатировал:

— Но здесь никого нет!

— Они придут, — обнадежил его наставник и медленно сел. — Это дряхлое тело устало, и ему нужен сон. Может, поищешь немного хвороста?

Юноша укутал старика в два одеяла, которые нес на своих плечах, кивнул в знак согласия и отправился за сухостоем.

— Не уходи слишком далеко! — предупредил его старый монах.

Он сидел, опершись на свой посох в виде креста. Его нижняя челюсть по-старчески отвисла. Через какое-то время седой гот принялся читать молитву вслух на греческом языке. Хильдибрандр, собирая сухие палки, старался не уходить за пределы слышимости этой отчаянной молитвы.

Все же Иона задремал под своим капюшоном, когда юноша принес вязанку дров и положил наставнику под ноги.

— Ну, как? — спросил вздрогнувший старик.

Хильдибрандр молча указал на хворост. Тут они оба поняли, что им нечем его разжечь.

— Святой Климент отвернулся от нас, — не смог скрыть своего огорчения юноша. — Господь отвернулся от нас.

— Нет, Господь любит нас, и помощь придет.

— Наставник монастыря Эбримут говорил, что мы были предупреждены, что были предзнаменования, мы погрязли в грехе и теперь…

— Брат Эбримут верил в это, — прервал его Иона. — А я не верю! И тебе не следует этому верить.

— Он сказал: «Господь накажет всех грешников»!

— Говорил, да, — согласился старый монах и откинулся на спину. — Но веришь ли ты, что все ангелы грешны?

— Я не верю! — замотал головой юный монах. — Многие люди отвернулись от слова Господня.

— Мы живем в темные времена, мальчик мой. Язычники уничтожили наш монастырь. Убили наших братьев — они тоже были грешниками? Они отвернулись от слова Божьего?

— Нет, — ответил Хильдибрандр.

— Нет, — подтвердил Иона. — Это дело рук человеческих, а не кара Господня.

Молодой монах загрустил.

— Эй, — подтолкнул его в плечо старик и улыбнулся, наверное, впервые за последние дни. — Они придут, обещаю тебе!

Юноша тоже улыбнулся, но скорее глазами, чем губами. Он испытывал благодарность. Ведь старик находил в себе силы подбадривать его.

— Что это за место? — спросил юный монах.

— Часовня Святого Иоанна Готского.

— Готского? — удивленно переспросил Хильдибрандр.

— Епископ Иоанн возглавил освобождение Готии от хазар, — пояснил наставник. — Это наш самый почитаемый святой.

Ученик внимательно слушал, кивая головой.

— Говорят, что хазарский каган вскоре опять овладел Доросом. Святителя Иоанна выдали хазарам. Каган сохранил ему жизнь и заключил в тюрьму — здесь, в этом месте. Отсюда Иоанн бежал. Также говорят, что Иоанн Готский боролся и одержал победу над мраком своего времени. Вот и мы должны устоять и победить мрак, пытающийся поглотить наши дни.

— А если нам не удастся? — спросил Хильдибрандр.

— Мы должны победить, сын мой! — уверенно произнес монах Иона и погладил старинную кожаную суму. — Этот камень есть спасение всех готов. Это их сердце и душа. Без святого Учения эта земля обречена на вечную тьму.

Хильдибрандр задумался: «Как так вышло, что судьба целого народа — таврических готов — зависит от двух монахов, одного старика, дышащего на ладан, и совсем молодого мужчины без навыков жизни вне стен монастырских?» Но Господь услышал молитву монаха Ионы, и к руинам часовни Иоанна Готского вышел человек в ветхом шерстяном плаще, но с мечом за спиной.

— Не бойтесь меня, — он протянул руки ладонями вперед. — Я буду защищать камень святого Климента.

Незнакомец скинул капюшон, прикрывавший его лицо от заморосившего дождя, и хранители камня увидели далеко не молодого воина.

— Я Витигес из Дороса… ваш маяк был зажжен… я пришел на помощь.

— Ты посланник князя Германариха? — поинтересовался Иона.

— Я воин Царствия Небесного, — был ему ответ. — Наш орден посвятил себя защите слова Христа.

— Они прислали вас одного?

— Я шел сюда вместе с десятью другими воинами. На нас напали викинги. Мои люди погибли.

— Какой толк от одного человека? — спросил у наставника Хильдибрандр.

— Ты не видел мир за пределами своего монастыря, сынок! — сказал Витигес. — Нам даже лучше идти втроем, не привлекая внимания.

Иона перекрестил объявившегося проводника.

— Без этого камня таврическим готам конец!

— Мы спасем его, но нам уже нужно спешить. Вы слишком долго здесь задержались в случае, если кто-то идет по вашему следу. Плохо, что на вас одежды монахов, — с этими словами Витигес направился обратной дорогой, а отдохнувшие и ободренные священнослужители с новыми силами устремились ему вслед.

Но, похоже, Иона переоценил свои силы. Через час он со стоном упал на землю.

— Постой! — крикнул Хильдибрандр удаляющемуся проводнику.

— Ой-ой-ой-ой-й-й-й-й-й-й-й! — эхо его вскрика унеслось далеко в лес и было услышано Громолом и Давилой.

Преследователи разделились на норвежцев и русов и так шли широким веером в надежде не пропустить слабые следы двух спешащих в горы монахов. Русы переглянулись и беззвучно, по-охотничьи побежали на источник этого «ой».

— Тише, мальчишка! — предупредил монаха проводник, но было поздно. Витигес обратился к старику: — Не смей нас задерживать, идем!

К ним кто-то стремительно приближался.

— Бегите! — приказал Витигес. — Бегите!!!

Монахи бросились прочь, а воин снял со спины походные ножны с мечом. На него набежал Давило с двумя мечами. Витигес отбил один удар, отбил второй, но понял, что ему не устоять перед двуруким бойцом в фехтовании, поднырнул под замах, порвал дистанцию, ударил Давилу головой в грудь и опрокинул его на спину.

Они вцепились друг другу в глаза, для чего Давиле пришлось бросить один меч. Зато рукоятью другого он двинул Витигесу прямо в ухо. Тот бросил противника, отскочил и зажал контуженную голову кулаками. Земля плыла. Рус замахнулся для конечного удара, но гот блокировал его своим мечом. Тогда Давило ударил Витигеса в нос своим лысым лбом…

Монахи бежали недолго. Отец Иона совсем запыхался, упал на колени, сорвал с себя кожаную суму и отдал ее Хильдибрандру:

— Я больше не могу, — простонал старик. — У меня сейчас сердце из горла выскочит. Бери камень и беги! Беги!

Юноша чуть поколебался, но, увидев приближающегося Громола, припустил в лес что есть духу. Рус добежал до старика и с силой ударил его ногой в спину.

— Где камень, монах?!

Иона стонал, но ничего не отвечал.

— Где камень?!! — заорал Громол страшным голосом, от которого с окружающих деревьев обсыпались последние подмерзшие листочки.

В это время Хильдибрандр на заду съехал в глубокую балку и спрятался под давно упавшим и сгнившим деревом. Юноша молился, прижимая к лицу деревянный крест. Молитва — больше ничего он толком и не умел в этом мире.

Громол взмахнул своим огромным топором и отсек отцу Ионе правую ступню. Тот закричал жутким голосом.

— Господь покарает вас, язычники!!!

— Где камень?! — спросил его в очередной раз рус, перетягивая обрубок голени кожаным шнурком, чтобы пленник раньше времени не умер от потери крови…

… От очередного «последнего» удара Витигесу удалось спрятаться за дерево. Они бегали вокруг этого дерева, пока Давило не достал гота тычком меча в правое плечо. Витигес остановился, тяжело дыша. Из носа у него густо лилась кровь. Глаза заливал пот. Правая рука онемела и почти не двигалась. Давило нанес рубящий удар… Но оказалось, что левой рукой гот действует отнюдь не хуже, чем правой, и рус нанизался на меч в левой руке гота, как кусок свинины на шампур. Витигес несколько раз дернул мечом вверх, раздавливая для верности потроха врага, потом вытащил сталь из его тела и нанес наотмашь боковой удар по лицу, отрубив нижнюю челюсть. Обезображенный Давило рухнул замертво.

Витигес воткнул залитый кровью меч в землю, вцепился в его перекрестие и опустился на колени. То ли молился, то ли был в глубоком обмороке. Он слышал, как кричал, надрываясь, старик, но понимал, что ничем не может ему помочь.

Громол же четвертовал старого монаха, добиваясь от того сведений о камне святого Климента. Иона верещал нечеловеческим голосом, грыз от боли землю, но не говорил. Метрах в трехстах, в балке, Хильдибрандр бросил крест и зажал уши руками, лишь бы не слышать этих воплей монаха, которому одну за другой отсекали конечности.

— Ты будешь гореть в аду!!! — это были последние слова старого Ионы, умершего от нечеловеческих страданий.

Громол плюнул на него, выпрямился и прошел к заросшей кустарником балке. Там было темно и сыро.

— Мне нужен только камень!!! — крикнул Громол, спускаясь на ее дно. — Только камень в обмен на жизнь!

Хильдибрандр еще сильнее натянул на голову капюшон и вжался в трухлявое нутро полого бревна…

Витигес очнулся и вытер лезвие своего меча краем плаща мертвого Давилы… Юношу он нашел молящимся над телом четвертованного старика.

— Надо идти дальше, сынок, — обратился к нему проводник. — Вот-вот могут прийти другие викинги. Можешь оплакать своего брата позже.

— Я мог бы остановить его… — прошептал юноша.

— Если бы ты попытался, лежал бы сейчас рядом с ним, — возразил ему воин.

На очередном привале, когда вечерело, Витигес спросил монаха:

— Ты умеешь стрелять из лука?

— Только по уткам, — признался юноша. — Мы с братией добывали к столу уток и рыбу.

— Сходи к болотцу, подстрели одну нам на ужин, — предложил воин Хильдибрандру. — У меня правая рука не может уже даже лук удержать.

Мужчина левой рукой натянул тетиву на готский лук, склеенный из нескольких кусков дерева и усиленный дополнительными костяными накладками. Такая конструкция позволяла поражать цель на очень больших расстояниях и использовать крупные тяжелые наконечники стрел, пробивающие любые доспехи. Юноша оставил раненому воину всю поклажу вместе с камнем святого Климента, взял лук со стрелами и налегке углубился в бурьян, к воде, куда на вечерней зорьке должны были слетаться жирные осенние утки.

Хильдибрандр старался подкрадываться к месту засады бесшумно, приготовив к выстрелу лук на случай, если все же спугнет невидимую крякву. И тут он его увидел… В призрачном вечернем свете, в гуще камышей сидело сказочное существо: большой, размером с гуся, селезень, окрашенный в самые различные оттенки зеленого — яшмовый, малахитовый и травянистый, с большим черным плоским клювом. Селезень плавал в небольшом оконце воды. На глазах у охотника он вытянул свою украшенную изумрудными перьями шею и начал спокойно копошиться в илистой воде.

Когда монах подкрался на расстояние верного выстрела, селезень окинул его надменным взглядом своих маленьких, в золотистых крапинках глаз. Юноша глядел на него как зачарованный, пока шаги за спиной не заставили его резко обернуться. Оказывается, викинги во главе с Сигурдом настигли его самого. Стрела, предназначавшаяся селезню, впилась в левый глаз старого воеводы, и тот рухнул замертво.

Монах бросился наутек под защиту своего проводника. Витигес был уже наготове.

— Беги, беги дальше, я их задержу! — только и успел он выкрикнуть.

За монахом побежал Громол, а норвеги закружились в смертельном танце с умелым, но раненым готом. Первым скрестил с ним меч Олаф и тут же нанес удар кулаком в грудь гота. Тот скрючился от боли, однако неожиданным приемом левой рукой сумел выбить меч у Трюггвасона. Подскочивший Хальфредр топором подрубил готу ногу, и тот пал на колени в объятья Олафа. Королевич пырнул его кинжалом, затем подобрал выбитый меч дамасской стали и для верности снес умирающему голову.

Скальд нашел в пожитках убитого кожаную суму с черным обсидианом размером с киевский кирпич-плинфу. Он подошел к Олафу и бросил трофей ему под ноги. Трюггвасон опустился на колени и достал из ветхой кожи камень святого Климента. Руки его слегка тряслись. Они держали то, о чем ему с самого раннего детства рассказывал его нянька и учитель грек Буртси.

— Вот она, сила готов, — сказал норвежец, протирая камень, чтобы тот еще сильнее заблестел в лучах заката. — Подголовный камень Христа.

Олаф приложил его к уху, но никакого голоса не услышал. Приложил к другому с таким же эффектом.

— Ты ничего там не слышишь, сынок? — спросил Хальфредр. — Не важно, ведь ты получил свой трофей.

— Я теперь вижу его красоту… его силу… — запинаясь, ответил Олаф.

— Прости, сынок, — с сожалением покачал головой бывалый Скальд. — Прости, что сомневался в тебе после поражения в войне со Свеном Вилобородым. Ты будешь королем!

Хальфредр Беспокойный распростер объятья сыну своего покойного конунга Трюггви и своей жены Астрид:

— Позволь обнять тебя, будущий король Норвегии Олаф Трюггвасон!

Они крепко обнялись.

— Столько крови пролилось из-за этого камня, — прошептал Олаф и заплакал. — Мы возвращаемся в Херсонес, слишком много людей погибло из-за этого безумия. А что делать с монахом?

— А что с ним? — недоуменно спросил Скальд. — Если Громол его опять не поймает, пацан не протянет и дня в этих горах. Оставим его волкам!

…Громол в это время бродил между деревьев с топором наготове. Хильдибрандр зашел ему за спину и, натянув тетиву, улучал момент для точного выстрела. Но рус был опытным бойцом и двигался так, что выстрелить наверняка у юноши не получалось. Наконец он устал держать тетиву в натянутом положении и решился. Стрела, свистнув, воткнулась в спину Громола с левой стороны, но кольчуга не дала ей проникнуть глубоко.

Рус вскрикнул, мгновенно развернулся и бросился бежать навстречу лучнику, пока тот не послал еще одну стрелу. Но для второго удачного выстрела юному готу недостало опыта. Громол опрокинул его на спину сильным пинком в грудь. Потом сел на него сверху и пообещал на ухо со зловещей улыбкой:

— Ты будешь страдать, прежде чем встретишься со своим Христом.

Рус тут же пожалел, что недооценил мальца, потому что тот вцепился зубами ему в глотку и вырвал здоровенный кусок кожи с мясом. Кровь из горла Громола так и хлынула на лицо придавленного монаха.

— И все это из-за какого-то камня?! — закричал рус, зажав рану на шее рукой. — Как вышло, что он имеет такую власть над людьми? Почему он превращает людей в безумцев? Слово вашего бога не имеет никакой власти!

Громол нащупал рукой топор. Он чувствовал, что теряет силы, поэтому решил просто пробить готу голову.

— Ну и где же сейчас твой бог? — издевательски спросил он у своей жертвы и замахнулся.

Нанести удар своим топором Громолу помешал другой — тапр-окс, прилетевший из руки Олафа.

— О-о-о-х-х-х-х, — прохрипел киевский дружинник с одним топором в руке, а другим в спине, и завалился набок.

— Давно у меня чесались руки отомстить тебе за смерть Торгисля, — процедил сквозь зубы норвежец.

Он пинком отшвырнул труп Громола с монаха, протянул тому руку и помог подняться на ноги.

— Ты хранитель камня святого Климента? — спросил норвежец.

— Да, — подтвердил юноша, протирая глазницы от натекшей крови.

— Как тебя зовут?

— Хильдибрандр Инкерманский, — представился гот своему спасителю.

— Будешь и дальше хранить этот камень, пока я не завоюю свое королевство, — сказал Олаф. — Но не в Доросе, а в Киеве. Это тоже христианское княжество, только гораздо надежнее готского.

* * *

Монах Инкерманского монастыря научил киевского князя разговаривать с голосом Иисуса из камня святого Климента. Владимир отказался от притязаний на византийский престол. Из Херсонеса он вернулся обустраивать «третий Рим» — землю Русскую. А камень стал хранить в Десятинной церкви, которую построил на месте дома Торгисля и Улиты. Для этого же храма он издал первый русский письменный закон — Устав церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы.