Были времена, когда в поселениях и городах вятичей[18] болтались на ветру повешенные в проемах дверей собственных домов, горели жилища ятвягов в Судовии[19], заходились плачем младенцы у изнасилованных и убитых матерей радимичей в междуречье верхнего Днепра и Десны[20].

Везде прошли викинги, а также неудержимые орды русов, движимых ненасытной жаждой добычи, с далеких днепровских берегов к богатым землям северо-западных и северо-восточных славян. Киевляне… Море крови, разрушения, смерть. Имя их беспощадного великого князя произносили шепотом, будто говоря о демоне, грозном, как острый меч: «Владимир»…

К стольному граду Киеву, матери городов русских, вверх по Днепру на легком дромоне с одним рядом весел направлялось византийское посольство. Его возглавлял человек, который знал Владимира как мало кто и был способен разгадать его замыслы. Он родился в Скандинавии, но уже давно служил Восточной Римской империи. Это был Ижберн, ромейский полководец.

— Смотри, Ижберн, — обратился к нему капитан дромона, поравнявшегося со Змиевыми валами у днепровского притока реки Рось. — С севера Киев прикрыт от норманнов волоками из Западной Двины в Днепр, а с юга от нашего флота защищен днепровскими порогами. Сейчас, после Роси, мы уже на территории чубатых полян. Поосторожнее нужно быть.

— Чего нам бояться, — возразил Ижберн, одетый в тунику с длинными рукавами и военный римский плащ-сагум. — Они наши союзники.

— От самых днепровских порогов у меня такое ощущение, будто кто-то незаметно следует за нами вдоль берега, — поделился опасениями капитан дромона.

Будто в подтверждение его слов из притока Рось показались два снеккара на десять пар весел каждый.

— Кто вы? И что вам здесь надо? — раздался вопрос, как только корабли сблизились на расстояние, когда можно докричаться.

— Я Ижберн, ромейский полководец, везу послание вашему князю от нашего императора.

— Плывите в Рόдню, он сейчас там, — и их пропустили дальше.

* * *

— Ну, давай, Ярослав! Давай! — подзадоривал восьмилетнего сына князь Владимир, пока тот фехтовал на деревянных мечах со старшим на один год братом Святополком.

— Быстрее! Еще! Еще! Пошел вперед!

Ярослав почти увернулся от удара заостренной дощечкой, но сблизился со Святополком.

— Брось его! — приказал Владимир.

Но у мальчика получилось только зацепить старшего брата за шею и повалить на себя.

— Переверни его, ну!!! — крикнул князь.

Ярослав смог выполнить команду и оказался над сваленным с ног Святополком.

— Ты уже почти победил! Не отпускай его! Скрути его, чего ты ждешь, ну?! — надрывался в азарте их отец.

Олаф Трюггвасон, наблюдавший за схваткой княжичей, не выдержал и подошел к мальчикам.

— Да у него кровь! — указал он на правую руку младшего.

— Ничего страшного! — возразил их отец и продолжил: — Давай, Ярослав, смелее!

— Да оставь ты их, они еще дети!

— Пусть сызмальства учатся! Ну, Святополк, давай, чего ты ждешь? Теперь ты переверни его!

— Владимир, — обратился к князю вошедший в терем тысяцкий Путята. — Тут ромейский посланник.

— Приведи его, — ответил за Владимира норвежский королевич Олаф.

А князь дождался, когда Святополк подмял Ярослава под себя, и приказал:

— Хватит!

Потом схватил за шкирку старшего сына и отшвырнул:

— Отойди!

Он поднял Ярослава двумя руками:

— Иди сюда. Сейчас глянем, что там у тебя с рукой.

Правое плечо и вправду густо сочилось кровью из глубокой царапины. Но мальчик не плакал, не жаловался. Он знал, что так угодит отцу. Владимир встряхнул его и засмеялся, чтобы отвлечь малыша от вида собственной крови. Он посадил его в угол:

— А ну-ка…

Подошла Рогнеда в длинной черной тунике без рукавов и с серебряным монистом на груди.

— Тебе больно, Ярицлейв?

— Пусть привыкает! — отозвался ее муж.

— Но они еще маленькие, наши дети… — робко возразила княгиня.

— Наши?! — рыкнул князь. — Мои дети! Воды!

Рогнеда безропотно поспешила подать ему воды в серебряном котелке.

— Ерунда! — оценил ранение княжича отец и, зачерпнув из посудины воды, полил на царапину.

Мальчик скривился, но не издал ни звука. Рогнеда дала мужу чистую мягкую тряпицу, и тот перевязал руку Ярославу.

— Тебе больно? — спросил Владимир с крохотной ноткой сочувствия.

— Нет-нет! — твердо ответил мальчик.

— Ахахаха!!! — князь прижал к себе сына. — Ну, точно, я!

В этот момент в хоромы зашел византийский военный в золоченых доспехах, пурпурном плаще и с красногребневым шлемом под мышкой.

— Воевода Ижберн, посланник ромейского императора, — был объявлен его приход старшим дружинником.

Ижберн не разобрался в обстановке и подошел к высокому стулу, покрытому шкурой белого медведя, на котором чинно восседал норвежский королевич Олаф Трюггвасон.

— Салют! — византийский посол вскинул правую руку в древнем римском приветствии. — Я с посланием от императора восточного Рима Василия Второго к предводителю русов.

— Великий киевский престол занимает мой побратим Владимир. — Олаф указал направо, где за спинами дружинников возился с сыновьями двадцатисемилетний русский князь.

— Владимир! — с поспешностью повернулся к князю Ижберн.

Тот снял с колен мальчишку, передал его Рогнеде и встал.

— Я ждал тебя. С приездом!

— Сколько лет мы не виделись!!! — Ижберн обнялся с князем. — Но до нас донеслись вести о твоих победах.

— Угу. Ты тоже стал воеводой…

— Ты стал великим князем, но ты мне друг по-прежнему, надеюсь. Так нам проще будет разобраться в обстоятельствах, кои привели меня сюда…

Его речь прервали мальчишеские раздоры:

— Я победил! — заявил Святополк.

— Я победил! — возразил Ярослав и бросился к отцу, уворачиваясь от братского тумака.

— А ну, что такое?! — грозно рыкнул Владимир и поднял на руки Ярослава. — Мой средний сын, по-варяжски его зовут Ярицлейв.

Князь опустил заважничавшего мальчика на пол и обратился к послу:

— Скажи мне, что нового в Царьграде?

— В прошлом году болгары во главе с их царем Самуилом выиграли битву у Траяновых ворот. В сражении была уничтожена почти вся ромейская армия, был потерян весь обоз, а сам император чудом избежал пленения. Василий хотел бы…

— Давай сразу вместе с Олафом поговорим, он давеча вернулся с войны Харальда Синезубого против Свена Вилобородого и в курсе всей европейской политики. Ему тоже будет интересно.

— Добрыня! — в свою очередь окликнул Олаф старого воеводу. — Будь добр, тоже послушай!

— Мой дядя по матери Добрыня — наш советник в подобных вопросах, — пояснил князь византийскому послу. — Он будет говорить за меня.

— Я, Добрыня, желаю долгой жизни Ижберну из Упсалы, — поприветствовал пятидесятилетний воевода византийского посла. — Мы знаем, что император Василий II послал тебя продлить договор о дружбе, который заключили ныне покойные князь Святослав и император Иоанн Цимисхий.

— Да, — подтвердил Ижберн. — Согласно договору, стороны оказывают друг другу военную помощь при необходимости. И вот император Василий просит у великого князя Владимира этой помощи.

— Мы пошлем к вам шесть тысяч варягов, — предложил Добрыня. — С условием, что вы заплатите им также и за службу у нас.

— А еще, — добавил Владимир, — пусть императоры отдадут за меня замуж их сестру, принцессу Анну.

— Дети Анны будут иметь право на императорский трон, — возмутился Ижберн. — Как ты можешь предлагать мне такое?!

— Это наши условия, — резко ответил князь. — И мы от них не отступим. Что скажешь? Да или нет?

— «Да или нет» спрашивают у ребенка, — развел руками Ижберн. — Или у побежденного врага. Но не у посланника Царьграда, не у Римской империи!

— Мы победили хазар и разбили болгар, мы не боимся вашей Римской империи! — воскликнул киевский князь.

— Владимир! — прервал его Олаф. Он встал между спорящими и обратился к византийскому послу: — Князь был резок, мы дадим тебе время подумать.

Олаф нашел глазами княжеского телохранителя:

— Громол, проводи ромейского посланника в баню, пусть его с дороги пропарят хорошенечко, да с березовым веничком, перед пиром. Ему ж за стол садиться, — норвежец подмигнул славянину.

В те времена даже наследники римлян — византийские ромеи-христиане — пренебрегали гигиеной, что уж было говорить о западноевропейских варварах. Смердели они нещадно и оскорбляли нюх славян и викингов. Только жители Скандинавии и Руси знали, что такое баня, и парились минимум раз в неделю, а то и два. Их же современники из Западной Европы мылись тоже два раза… В жизни. Когда крестились и перед свадьбой.

— Ты увидишь, что такое киевское гостеприимство, — сказал напоследок Олаф ромейскому посланнику.

У русов совместный пир играл колоссально важную роль. Викинги верили, что бог Один каждый день идет на битву в окружении своих дружинников. Они благополучно погибают, чтобы потом возродиться и собраться на пиру, где они вместе вкушают мясо и пьют много пива. Таким образом возникала сплоченность гораздо более сильная, чем мы можем себе представить. И поныне, если мы вместе с малознакомым человеком наелись и напились до отвала, мы воспринимаем его несколько иначе, чем до того, не так ли?

Чем же потчевали на пиру у князя Владимира ромейского посланника?

Белые пшеничные и черные ржаные хлеба. Овсяный кисель. Каши из пшена, гороха, чечевицы и фасоли. Ни риса, ни гречки, ни мамалыги русы тогда не знали. Овощи — репа, капуста, лук, чеснок, огромное количество трав, которые выращивались и добавлялись в пищу. Из сладкого — мед. Из напитков на княжеском пиру были ячменное пиво, хмельной мед, фруктовая бражка и самое дорогое — заморское виноградное вино.

После легких закусок на особом алтаре было совершено жертвоприношение — белой козе острым ножом перерезали горло, и кровь потоками хлынула вниз по деревянной колоде. К алым струям опустилась на колени женщина в причудливой диадеме, похожей на перевернутую корону, с большими височными кольцами в виде золотых спиралей.

— Что ты видишь в крови, Божена? — не утерпел норвежский воевода Сигурд Эйриксон.

Синеокая провидица оглянулась на вопрошающего старого норвега:

— Процветание ждет полян, стада и нивы наши увеличатся, все мы будем сыты. Друзья наши пришлют нам в дар много золота и много лошадей.

— О-о-о-о, — викинги особенно одобрили лошадей.

Божена еще поводила ладонью над парящимися ручейками крови и произнесла:

— Но рядом с тобой другая женщина, Владимир!

— Да пусть вокруг него хоть все женщины соберутся! — воскликнул кто-то из варягов. Они знали, что их князь страсть как охоч до свежих юниц.

Пророчица вставила пальцы в щель колоды так, чтобы кровь бежала по ним:

— Я вижу ее! Она очень красива и честолюбива.

Владимир слушал прорицательницу с заметным равнодушием.

— И я вижу тебя, Владимир, у ворот Царьграда…

— Почему это только у ворот?! — вскочил Громол, одетый в бармы из мелкого серого каракуля с золотой цепью поверх. — Его пращур Олег Вещий уже прибил к ним свой щит!

— Надо, чтобы в самом Царьграде! — поддержал товарища старший дружинник Давило.

— Что еще ты видишь, Божена? — спросил Олаф, дабы переключить всех с темы, которая оскорбляла царьградского посла.

Ворожея приложила ладонь к уже иссякавшему потоку крови, выливавшемуся из переставшей брыкаться козы, оглянулась на мужчин с отчаянным выражением глаз, вскочила и убежала вон.

Владимир отнесся к этому так же равнодушно и даже не проводил ее глазами. Рогнеда подошла к окровавленной колоде и выплеснула на нее пиво из своего кубка.

— Видите, как просто! — рассмеялся Ижберн. — Немного пива, и можно перевернуть судьбу империи!

— Что позволяет себе этот ромей!!! — раздались оскорбленные возгласы среди дружинников.

Владимир встал и поднял левую руку, требуя внимания.

— Историю пишут кровью, а не пивом! — провозгласил он и перед тем, как прильнуть губами к огромной золотой чаше, добавил: — Пиво пьют за победы: былые и грядущие!

— Ой-е-э-э-э-й! — одобрительно отозвались русы.

Владимир с достоинством опустился на свое место. Справа от него сидел ромейский воевода Ижберн, слева — норвежский королевич Олаф, который как раз встал для следующего тоста.

— Мой побратим прав: историю пишут кровью, а не пивом. Кровью вы добыли землю для своих плугов, дрова для ваших очагов, еду для ваших женщин и детей. Еще совсем недавно, погибая от холода и голода, мы блуждали по опустошенным землям Севера. Еще совсем недавно жизнь наша зависела от возможностей охоты. Но теперь и у нас есть своя земля. Плодородная! Земля, на которой мы построим свои дома. И мы будем добрыми друзьями всем соседям. В мире будем жить мы, ибо мира хотим мы! Мир большой! Земли хватит на всех. Русы и ромеи могут жить рядом, как братья.

При этих словах все члены византийской делегации встали, а Олаф продолжал:

— Я желаю, чтобы никогда они не взяли оружия друг против друга! Более того, чтобы вместе они отбивали общего врага! За это пью я вино заморское! За мир между ромеями и русами!

Олаф поднял вверх золотой скифос с вином.

— Мир! Мир! — закричали славяне.

— Да, но пусть прежде отдадут за Вальдемара принцессу Анну! — заявили варяги.

Поднялся севший было византийский посол Ижберн.

— Благородные слова, Олаф! Я принимаю их с радостью! Я тоже желаю мира и вместе со мной — все ромеи, от последнего легионера до императора. Для этого я здесь: чтобы продлить наш мирный договор. От имени императора желаю русам долгой жизни и славы!

Он поднял золотую чарку.

— Я пью за благополучие вашего князя и благополучие всех русов!

Владимир встал с золотой чашей в руке и произнес:

— Желаю императору того же, чего он желает всем нам!

Среди дружинников послышался издевательский смешок.

Подали осетров, белуг и стерлядь. Рыбы на княжеских пирах было гораздо больше, чем мяса. При варке белой или красной рыбы в воду добавляли щепотку квасцов. Так она готовилась без вони и мякоть не разваливалась в труху.

— А теперь, гости, — Владимир вышел из-за стола, — предлагаю вам борцовский поединок!

— Да-а-а-а! Ей-ей! — раздались одобрительные кличи пировавших.

— Из русов… — Владимир осмотрел своих телохранителей и протянул руку к Давиле.

Тот демонстративно закатал рукава. Давило был знатный двурукий фехтовальщик, но и без оружия — мастер побороться. С его обритого наголо черепа аж до плеча свисал чуб темно-медового цвета. Борода его была заплетена в длинную, до груди, косицу.

— А теперь от ромеев?! — князь русов обвел рукой делегацию Царьграда, ища, кто откликнется.

Какой-то кучерявый армянин попытался дернуться, но окрик посла его остановил.

— Нет! — Ижберн жестом руки велел армянину сесть и заявил русскому князю: — В нашем посольстве нет борцов.

— Странно, — удивился Владимир. — Русы все борцы!

— Если хочешь посостязаться, приезжай в Царьград! — был ему ответ.

— Вождю русов не зазорно посостязаться со своим воином! — обратился князь ко всем присутствующим.

— Е-э-э-э-э-э-э-э!!! — поддержал его пир.

Великий князь сбросил плащ, снял пояс с мечом и заявил:

— Высокие громче падают!

Давило содрал с себя тунику. Владимир последовал его примеру. Вернувшаяся ворожея Божена с голодным восхищением смотрела на голых по пояс мужчин. Давило был старше Владимира лет на пять, выше ростом на голову и в полтора раза шире спиной, покрытой буграми мускулов. Сидевшая рядом с колдуньей Рогнеда тоже заинтересовалась поединком. По правде говоря, она желала победы вовсе не своему самоуверенному мужу, а его могучему и несокрушимому телохранителю. Давило был больше, сильнее и опытнее Владимира.

Князь показал своему поединщику недлинный, с полметра, кожаный шнур — мол, не возражаешь? Тот махнул рукой, соглашаясь: чего уж там, плетью обуха не перешибешь.

Поединок начался непривычно: Давило пытался сцепиться с Владимиром, но тот все ускользал, подныривая под руку или отклоняясь. Разок он даже стегнул своего супротивника пояском по спине, как бы подзадоривая его стараться и нападать шибче.

Наконец, изловчившись, Владимир обмотал запястье Давилы, скользнул ему за спину, обмотал другое запястье борца и, подставив ногу, пхнул его растопыренной ладонью в лицо, зацепив между пальцев нос и запрокинув его голову назад. Давило грохнулся спиной оземь, а Владимир наступил ему на живот ногой, обутой в мягкие сапоги.

— Е-э-э-э-э-э!!! — ликовали дружинники Владимира.

Поединок был окончен. Слуги подали мясо. Из домашнего на пиру были свинина и козлятина. Надо заметить, что свиньи служили объектом особого внимания, так как свиной жир был основным консервантом, как и мед.

Из мяса крупного скота имелись говядина и конина, последняя и вовсе была ритуальной пищей у викингов. Но главным источником мяса для княжеской дружины была дичь. Охота для них — это не просто развлечение, ритуал мужской дружбы и тренинг боевого искусства — она была способом пропитания. Свежая дичь, жареное мясо — обязательный элемент на княжеском столе.

Наличие жаркого на пиру, помимо всего прочего, указывало на статус человека, принимающего гостей. Потому что приготовить жаркое было не так просто, и присутствие его на столе говорило о том, что у хозяина пира есть достаточно большой камин, а также всяческий необходимый инвентарь — например, большой металлический вертел. Есть у него в избытке и чем этот камин топить, потому что прожарить целиком тушу кабана намного сложнее, чем кажется: это достаточно длительная и сложная процедура, требующая большого умения, чтобы мясо было прожарено равномерно. Целиком зажаренный кабан, олень или косуля означали и то, что у хозяина достаточно слуг, которые могут все время следить за тушей в очаге.

Жаркое ничем не начиняли и не натирали специями, потому что на открытом огне это бессмысленно. Мясо подавалось в том виде, в каком оно зажаривалось. Но уже к мясу подавались соусы из горчицы, хрена, сгущенного сока ягод, перетертых трав. Чем больше было соусов, тем выше был статус пира. Если в Риме был важен не столько соус, сколько способ приготовления, то у русов важнее было сопровождение основного блюда…

Был заявлен перерыв, во время которого пирующим следовало выйти на свежий воздух и «до ветру», а слугам — доесть объедки и убрать зал от костей и огрызков. Византийский посол Ижберн и киевский князь Владимир уединились в отдельной палате, куда им подали фрукты: яблоки, груши и сливы.

— Мне нужно поговорить с тобой, Вальдемар, — вежливо сказал Ижберн.

Еще бы: иначе зачем они уединялись от гостей и советников?

— Своим последним тостом ты поступил дурно, — заявил византийский посол. — Ты оскорбил моего императора. Но я хочу забыть это, потому что я тебе друг.

— Или потому что Римская империя слаба? — уточнил киевский князь.

— В империи не все ладно, — согласился посол, но пояснил: — Однако она сильна верою своей.

— Лучше скажи, каков твой ответ? — спросил князь.

— Цена твоя слишком высока!

— Тогда откажись, — предложил Владимир.

— Ну и что тогда будет? — риторически вопросил византийский полководец, не смея ни отказать князю русов, ни пообещать ему в жены сестру своего императора.

Владимир вывел его на балкон и указал рукой в ночь:

— Смотри!

Ижберн посмотрел. Там до самого горизонта виднелись огни походных костров многолюдного войска русов. Те, кто пировал во дворе княжеских хором, увидели своего предводителя и стали выкрикивать «Владимир, Владимир!», вздымая копья, тускло поблескивающие в свете луны широкими наконечниками наточенного железа. В считаные секунды нестройные выкрики сформировались в мощный ритмичный хор: «Владимир! Владимир! Владимир!» В суеверном экстазе ревели даже те, кто не мог видеть своего непобедимого вождя.

Великий киевский князь с нескрываемым упоением слушал и осматривал свою единодушную дружину.

— Вот они, мои русы — словены, кривичи, поляне, древляне, уличи, тиверцы, дреговичи, бужане, северы, вятичи, радимичи, ятвяги и прочие варяги. Собранных вместе никто их не побеждал. Я знаю, пехота ромеев славится, но ладьи и лошадей русов не остановят ни города, ни крепости…

— …Это ромейский воевода? — спросил какой-то улич с длинным чубом и такими же длинными усами, вглядываясь в фигуры на балконе терема.

— Говорят, за миром приехал, — ответил ему тиверец с косичками, заплетенными на висках.

— Ну, тогда может уезжать! — заявил чубатый и заржал, как конь.

Грубый гогот викингов и славян поддержал его заявление. Стараясь не обращать внимания на подначки, Ижберн снял со стены печенежский лук и попробовал натяжение тетивы.

— Хорошее оружие, — похвалил он.

— Да, — согласился Владимир. — Варяги с мечами, славяне с топорами, степняки с луками — мы заодно, и в этом наша сила.

— У тебя уже империя, Владимир, от Балтийского до Черного моря, от Буга до Волги…

— В жилы моим детям нужна императорская кровь! — сказал как отрезал киевский князь и неожиданно предложил: — Оставь Василия, переходи ко мне! Вместе мы завоюем всю Византию.

— Но какой ценой?! — спросил Ижберн. — Опустошенные земли, сожженные города, резня, разрушения, ненависть людей? Нет, Владимир…

— Ты становишься философом, викинг!..

— Называй меня, как хочешь, но помни: лучше любить, чем ненавидеть, и строить, чем разрушать… И я верю в братство людей…

Владимир лишь покивал головой — мол, «мели, Емеля, твоя неделя» и уточнил:

— Братство христиан в лучшем случае?

— Как бы то ни было, не это я приехал обсуждать, — пресек свои разглагольствования посол и присел рядом с князем. — Поговорим о делах.

— Я сказал тебе все, — заважничал князь.

— Ты хотел бы, чтобы я отказался? Ты сам, что ли, намерен напасть на нас? Ну почему ты так ненавидишь цивилизацию?

— Цивилизация? Что это такое? То, что в Царьграде? Подкуп. Интриги. Рабство. Империя немощных людей! И император, который красится, — киевский князь аж сплюнул от брезгливости.

— Нет, Владимир, — возразил глухим голосом Ижберн. — Было бы так, я перешел бы к тебе. Но закон и порядок римлян, свобода и справедливость эллинов, искусство, наука и Бог, обетующий нам возрождение, — вот что такое наша цивилизация! Это не материальные, но духовные ценности. И многие викинги поняли это, включая твоего побратима Олафа. Что до меня, я буду до последних сил сражаться за это.

На столь духоподъемную тираду византийского посла киевский князь ответил лишь скептической миной.

— Хорошо, Владимир. Я обещаю тебе в жены византийскую принцессу, а за это ты не только пошлешь в Царьград шесть тысяч викингов, но и завоюешь нам обратно Херсонес, что отложился за мятежником Вардой Фокой Младшим, объявившим себя императором.

— Корсунь я разграблю, — предупредил киевский князь.

— И да простит тебя Бог! — согласился византийский посол.

Окончательно договорившись, они вернулись к столу, где как раз подали разные ягоды: малину, землянику, ежевику, голубику и чернику. К ним вынесли и сыры.

В то время самой большой проблемой на кухне было хранение продуктов, холодильников-то не было. И в теплое время года неизбежно приходилось придумывать, как их консервировать, а не съедать немедленно. Соль — удовольствие дорогое. Приходилось изобретать, как без соли вялить мясо и рыбу. Молоко быстро скисало и как напиток на пирах не подавалось. В основном молоко шло на масло и сыр. Сельская семья, поставлявшая на княжеский стол сыр, должна была варить его «головами», равными по размеру заду женщины, которая его изготовляет.

Ромеям было непривычно вкушать сливочное масло, в Византии ничего в этом не понимали и потребляли только оливковое.